Одна кровь

Двенадцать лет — это и много, и мало. Много — для детских лиц, которые меняются почти неузнаваемо. Мало — для Драконьего Камня, который стоит здесь тысячелетиями и будет стоять еще столько же, равнодушный к тому, как мелькают человеческие жизни. За эти двенадцать лет старая крепость видела многое. Она видела, как двое детей — мальчик и девочка — каждое утро, еще до рассвета, пробирались тайными ходами к скалам у старого маяка. Видела, как девочка училась стоять, не падать, не ронять меч. Как злилась, когда не получалось. Как кусала губы до крови от обиды, но никогда не плакала. Видела, как мальчик терпеливо поправлял ее хватку, снова и снова показывал одно и то же движение, и как в его глазах загорался огонь гордости, когда у нее наконец получалось. Видела, как годы шли, и деревянные мечи сменились настоящими — сначала легкими, тренировочными, потом тяжелыми, боевыми. Видела, как девочка росла, и ее запястья становились крепче, а взгляд — острее. А еще крепость видела небо. Видела, как над ее башнями поднимался черный дракон — огромный, древний, с крыльями, что закрывали солнце. То был Балерион, Черный Ужас, последний из драконов, помнивших Старую Валирию. Его чешуя была черна как смоль, а вдоль хребта и на мощном хвосте горели красные пластины, словно следы древних ран. Говорили, что пламя его — черное, как бездна, и что пасть его достаточно широка, чтобы проглотить целого тура. Он родился еще до Гибели, в огненных горах Валирии. Когда Эйгон появился на свет, Балерион уже был стар и мудр, но ждал именно его — склонил голову перед колыбелью и признал мальчика своим всадником. Видела крепость и другой полет — когда Висенья впервые поднялась в воздух на Вхагар. Та была моложе и меньше Балериона — ей едва минуло двадцать пять, самый расцвет для дракона. Ее чешуя отливала бронзой с сине-зелеными бликами, а глаза горели яркой зеленью, как морская вода в солнечный день. Вхагар вылупилась здесь, на Драконьем Камне, и первого ее всадника история не сохранила, но когда Висенье исполнилось двенадцать, драконица признала девочку — склонила бронзовую голову, позволяя забраться на спину. С тех пор небо над Драконьим Камнем редко оставалось пустым. А когда подросла Рейнис, к ним присоединилась Мераксес — серебристая, как лунный свет, с глазами цвета расплавленного золота. Она родилась примерно в те же годы, что и Вхагар, и была вторым по величине драконом после Балериона. Говорили, что такой красоты не видели со времен самой Валирии. Трое драконов над одной крепостью — такого не видели в Вестеросе никогда. -—————————————- Крепость видела, как мальчик превращался в юношу. Эйгон Таргариен в двадцать один год был уже не просто подающим надежды воином. О нем говорили на всем Драконьем Камне, и слухи долетали даже до Королевской Гавани. Высокий, широкоплечий, с серебряными волосами, которые он носил коротко стриженными — чтобы не мешали в бою, — и глазами такого глубокого фиолетового цвета, что в них можно было утонуть. Он двигался с той особенной грацией, которая бывает только у прирожденных бойцов — плавно, экономно, без лишних движений. Когда он брал в руки меч, казалось, что меч сам поет в его ладони. Особенно когда в его руках оказывался меч из валирийской стали, который лорд Эйрион передал сыну, когда тому исполнилось шестнадцать. Черное Пламя — клинок, пришедший из самой Валирии, черный, с узорами, струящимися по лезвию, будто дым. Говорили, что этот меч помнит еще Старую Валирию, что им владели великие воины прошлого. В руках Эйгона он оживал, пел, танцевал, разрубал воздух так, что тот свистел. Сир Родрик, совсем уже старый, говорил, что не видел такого таланта со времен юности самого лорда Эйриона. А лорд Эйрион однажды, глядя, как сын крутит Черное Пламя в тренировочном бою, тихо сказал жене: "Он пойдет дальше меня. Дальше всех нас". -—————————————— А Висенья? Висенье было восемнадцать, и она перестала быть просто "сестрой Эйгона". Она вытянулась, стала высокой и тонкой, но не хрупкой — под строгими закрытыми платьями, которые предпочитала, угадывались мышцы, натренированные годами. Серебряные волосы она теперь всегда заплетала в тугие косы и укладывала короной — строго, аккуратно, ни одного выбившегося локона. Никаких девичьих завитушек, никакой кокетливой небрежности. Только линия, только форма, только собранная воля. Глаза, такие же фиолетовые, как у брата, смотрели остро и холодно. Она научилась носить платья — когда надо. Научилась улыбаться придворным — когда надо. Научилась говорить тихо и мягко — когда надо. Но те, кто знал ее по-настоящему, видели другое. Видели, как она входит в зал — и комната будто становится меньше. Как она смотрит на людей — и они невольно отводят взгляд. Как она берет в руки нож за ужином — и в этом движении чувствуется не просто желание разрезать мясо. А еще на поясе Висеньи всегда висел клинок, который она носила с четырнадцати лет, с того дня, когда отец вручил его ей со словами: "Ты достаточно взрослая. Ты достаточно сильная. Это твое по праву". Темная Сестра. Меч, созданный для женской руки — тоньше, легче, но не менее смертоносный. Валирийская сталь в нем отливала глубокой синью, почти чернотой, и когда Висенья вынимала клинок из ножен, казалось, что в комнате становится холоднее. Меч идеально лежал в ее ладони, будто ждал ее все эти столетия. Говорили разное. Шепотом, боязливо. Что старшая дочь лорда Эйриона интересуется не только мечами, но и кое-чем еще. Травами. Ядами. Старыми книгами по алхимии, которые никто не открывал столетиями. Что она знает то, чего не должна знать. Что у нее есть свои тайны. Валейна делала вид, что не замечает. Эйрион — что не знает. А Эйгон… Эйгон знал все. Но молчал. -—————————————— В то утро они летали вместе. Это стало их традицией — раз в седмицу, если позволяла погода, подниматься в небо на своих драконах и уходить далеко в море, туда, где не видно берега. Только ветер, только облака и только они вдвоем — брат и сестра, связанные кровью и чем-то еще, для чего пока не было названия. Балерион нес Эйгона тяжело и величественно, как и подобает Черному Ужасу. Каждый взмах его крыльев рождал гул, который чувствовался в костях. Черная чешуя поблескивала на солнце, красные пластины вдоль хребта горели, будто угли. Эйгон сидел прямо, уверенно, между шипами на шее дракона — без седла, только ремни на ногах, только привычка, въевшаяся в кровь за много лет. Рядом, чуть поодаль, плыла Вхагар. Ей было двадцать пять — молодая, стремительная, полная сил. Бронзовая чешуя переливалась сине-зелеными бликами, крылья резали воздух остро и точно, а ярко-зеленые глаза горели живым огнем . Висенья сидела на ней верхом, подобрав под себя ноги, и смотрела вниз, на бесконечную синеву моря. Они не говорили. В полете слова были не нужны. Иногда Эйгон поднимал руку, показывая направление, и Висенья кивала. Иногда она уводила Вхагар в крутое пике, и Эйгон с улыбкой смотрел, как сестра падает к самой воде, чтобы в последний момент взмыть вверх, обдавая Балериона солеными брызгами. Черный дракон недовольно рычал, но терпел — он снисходительно относился к выходкам младшей. Он никогда не пытался ее перещеголять. Она никогда не просила его быть осторожнее. Они просто летали — так же естественно, как дышали. Когда солнце поднялось высоко, они развернули драконов обратно. Балерион и Вхагар летели рядом — огромный черный великан и молодая бронзовая драконица. Висенья села прямее, поправила волосы — за полет пара прядей все-таки выбилась, и теперь она злилась на себя за эту небрежность. — У тебя выбилось, — крикнул Эйгон, перекрывая шум ветра. — Вижу. — Заплести? Она фыркнула: — Ты умеешь заплетать косы? — На драконе — нет. На земле — научусь, если попросишь. Висенья посмотрела на него долгим взглядом. Что-то дрогнуло в ее лице — на мгновение, не больше. — Я сама. Эйгон пожал плечами и отвернулся к морю. Он не настаивал никогда. Ни на чем. -———————————— Вечером они сидели на крепостной стене — там же, где когда-то маленькая Висенья смотрела на тренировки брата. Только теперь они были старше, и смотрели не вниз, а на закат. Внизу, во внутреннем дворе, Рейнис играла с Мераксес. Серебристая драконица, стройная и изящная, тянула шею к сестре, требуя ласки, и золотые ее глаза горели в лучах заходящего солнца. Рейнис смеялась — светло и открыто, как умела только она, — и гладила драконицу по морде. — Она хорошо ладит с Мераксес, — заметила Висенья. Голос ее был ровным, но взгляд — прикован к сестре. — Да. Они обе красивые. — Мераксес — да. Висенья промолчала. Смотрела вниз, и пальцы ее чуть сжимались на каменном парапете. Эйгон покосился на сестру. Он знал этот взгляд. Знал, что за ним стоит. — Ты хочешь что-то сказать? — Нет. — Висенья. — Я сказала — нет. Она отвернулась, делая вид, что рассматривает море. Эйгон вздохнул. — Она просто младшая. Она тянется ко мне. Я не могу гнать ее прочь. — Я не прошу гнать. — А что ты просишь? Висенья резко повернулась к нему. Глаза ее сверкнули в последних лучах солнца. — Я ничего не прошу. Я просто смотрю. — И что ты видишь? Она помолчала. Потом ответила тихо: — Что у тебя есть время для всех. Для совета отца. Для встреч с лордами. Для тренировок с сиром Родриком. Для Рейнис. А для меня… для меня у тебя тоже есть время. Но оно — наше общее. С детства. И иногда мне кажется, что ты не замечаешь, что оно общее. Что я просто… всегда есть. Как стена. Как небо. Как драконы. Всегда есть — значит, не надо замечать. Эйгон долго смотрел на нее. Потом шагнул ближе. — Ты не права. — Да? — Ты — не как стена. И не как небо. Ты — единственная, с кем я могу быть собой. С кем могу молчать и не подбирать слова. С кем могу летать и не думать, кто на что смотрит. — Он помолчал. — Рейнис — моя сестра. Я люблю ее. Но ты… ты другая. Ты — это я. Понимаешь? Висенья смотрела на него долго, изучающе, будто видела впервые. Потом кивнула. — Понимаю. — И? — И ничего. — Она отвернулась к морю, пряча лицо. — Просто иногда мне нужно это слышать. — Я буду говорить. Сколько хочешь. — Не надо много. — Она чуть улыбнулась — уголком губ, почти незаметно. — Иногда — достаточно. Внизу Рейнис уводила Мераксес в драконий двор, даже не взглянув наверх.