Одна кровь

Висенья проснулась затемно. За окном ещё только брезжил рассвет, первые лучи солнца золотили шпили Драконьего Камня, а в замке уже начали готовиться к самому важному дню. Слышались шаги слуг, приглушённые голоса, звяканье посуды. Кто-то отдавал приказания, кто-то бежал по коридору с охапкой цветов или ворохом тканей. Висенья сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Сегодня она станет его женой. Мысль была странной, чужой, неправильной. Как чужое платье, которое надето на тебя, а ты не понимаешь, как в нём двигаться. Служанки вошли с поклонами. Принесли воду, масла, гребни. Висенья позволила делать с собой всё, что они хотели, — мыли, причёсывали, мазали благовониями. Сама она была где-то далеко. — У вас самые красивые волосы, миледи, — прошептала одна из девушек, распутывая длинные серебряные пряди. — Лорд Эйгон будет сражён. Висенья промолчала. Будет ли? Или ему всё равно? _____________________________________ Эйгон тоже не спал. Он стоял у окна в своих покоях, глядя на море, и пытался унять дрожь в руках. Дублет из чёрной ткани с алыми драконами уже ждал на спинке стула. Черное Пламя — на поясе. Всё было готово. Кроме него самого. — Вы побледнели, милорд, — заметил старый оруженосец, помогая ему застегнуть пуговицы. — Может, вина? — Нет, — ответил Эйгон. — Мне нужна ясная голова. Он не сказал, что боится. Не сказал, что смотрит в стену и видит её лицо — Висеньи. Не сказал, что молится всем богам, старым и новым, чтобы не облажаться. Чтобы не сделать ей больно. Чтобы не сбежать, как тогда, в ту ночь. — Вы её любите? — вдруг спросил оруженосец. Эйгон замер. — Я не знаю, — сказал он честно. Старик кивнул, будто только этого и ждал. — Многие не знают. Но потом узнают. _____________________________________ Зал Драконьего Камня был украшен так, как не украшали его веками. Чёрный обсидиан стен был отполирован до зеркального блеска. Свечи — сотни свечей — горели в массивных канделябрах, отражаясь в камне тысячами огней. Вдоль стен висели знамёна дома Таргариенов. Пол был усыпан лепестками роз — красных, как кровь. Гости уже заняли свои места. Лучшие дома Узкого моря, лорды и леди, послы и рыцари. Шёпот, шорох платьев, звон кубков — всё смешалось в единый гул. В первом ряду сидели самые близкие. Эйрион — бледный, осунувшийся, но с живыми, блестящими глазами. Валейна рядом — с мокрыми дорожками от слёз на щеках. Она не скрывала их сегодня. И Рейнис. Рейнис была в бледно-золотистом платье, с распущенными волосами, уложенными мягкими волнами. Она казалась ангелом, сошедшим с древней фрески. Но глаза её были пусты. Она смотрела на алтарь, где через минуту её брат должен был стать мужем другой, и не видела ничего. Я не отдам, — стучало в голове. — Я не отдам. Это нечестно. Но вслух она молчала. _____________________________________ Эйгон вошёл первым. Он шёл медленно, чеканя шаг, и гости расступались перед ним, как море перед королём. Чёрный дублет с алыми вставками сидел на нём безупречно. Серебряные волосы коротко стрижены, открывая высокий лоб и острые скулы. На поясе — Черное Пламя. В глазах — ни тени сомнения. Он остановился у алтаря. Повернулся лицом к дверям. И замер. Висенья появилась в проходе. Зал выдохнул. Платье из чёрного шёлка, расшитое алыми драконами, струилось за ней длинным шлейфом. Глубокое декольте открывало шею, ключицы, плечи — бледные, гладкие, без единой отметины. Ткань облегала тонкую талию и округлые бёдра, падая к ногам тяжёлыми складками. Серебряные волосы — впервые за много лет — были распущены. Они спускались длинными волнами ниже пояса, переливаясь в свете свечей, как жидкий металл. Она шла не спеша. Спина прямая, подбородок высоко поднят. Каждый шаг — уверенный, несмотря на то, что сердце колотилось где-то в горле, а ладони взмокли. Эйгон смотрел, не дыша. Она красива, — подумал он. — Она всегда была красива. Почему я забыл об этом? Висенья чувствовала его взгляд. Щёки её чуть порозовели — от свечей, от волнения, от того, как он смотрит. Она смело взглянула в ответ. Их взгляды встретились. Висенья сказала ему взглядом: я здесь. Я не сбежала. Эйгон ответил тихо: я тоже. Под взглядами сотен гостей — и особенно одним, жгучим, полным ненависти и боли, — Висенья подошла к алтарю и встала напротив него. _____________________________________ Жрец заговорил на древнем валирийском. Слова лились гортанно, торжественно, призывая богов, огонь и кровь. Некоторые гости не понимал языка, но все замерли, заворожённые. Слуга поднёс обсидиановый нож — чёрный, острый, древний. Эйгон взял его первым. Осторожно взял руку Висеньи, перевернул ладонью вверх. Их глаза встретились на мгновение — и она не отвела взгляд. Лезвие коснулось кожи. Тонкая алая линия проступила на её ладони. Висенья не вздрогнула. Она взяла нож из его рук. Её пальцы коснулись его ладони — тёплые, чуть дрожащие. Она провела лезвием по его коже так же осторожно, как он — по её. Кровь выступила алыми бусинами. Эйгон сжал её раненую ладонь своей. Крепко, так, чтобы их кровь смешалась и потекла одной струёй вниз, к запястьям, капая на каменный пол. Жрец протянул золотую ленту. Эйгон взял её, обмотал вокруг их соединённых кистей — раз, другой, третий. Завязал узлом. Теперь они были связаны не только кровью, но и золотом. Кисть к кисти, ладонь к ладони — неразрывно. Обсидиановый нож перешёл к Висенье. Она поднесла его к своим губам — и осторожно, едва касаясь, рассекла нижнюю губу по центру. Кровь выступила тёплой каплей, ярко-алой на бледной коже. Эйгон сделал то же самое. Они стояли друг напротив друга — раненые, кровоточащие, связанные. Висенья подняла руку. Её пальцы дрожали — слегка, почти незаметно. Она коснулась его нижней губы, осторожно, будто боялась сделать больно. Окунула палец в его кровь — тёплую, живую. Потом поднесла палец к его лбу и начертила древний валирийский знак. Медленно, сосредоточенно, будто писала свою судьбу. Эйгон смотрел на неё и не дышал. Теперь его очередь. Он поднял руку. Коснулся её губы — такой мягкой, такой тёплой. Палец окунулся в её кровь. И он начертил такой же знак на её лбу — алый, священный, нерушимый. Они стояли друг напротив друга — меченые кровью друг друга, связанные золотом, соединённые навек. В зале было совсем тихо. Никто не смел дышать. Рейнис сидела, вцепившись в подлокотники кресла так, что ногти побелели. Это должно было быть моим, — стучало в висках. — Это должно было быть моим. Она украла. Она украла у меня. Но Висенья и Эйгон ничего не видели, кроме друг друга. Жрец заговорил снова. Слова на валирийском звучали как заклинание, как клятва, как благословение: — Отныне вы едины. Одна кровь, одна плоть, одна душа. Да будут боги свидетелями вашего союза. Да горит ваш огонь вечно. Он замолчал. Наступила тишина. Эйгон смотрел на Висенью. На алый знак на её лбу. На кровь на её губах. На глаза, в которых отражался свет свечей. Она смотрела на него. Их лица были так близко. Дыхание смешивалось. — Огонь и кровь, — прошептал Эйгон. — Огонь и кровь, — ответила она. Он наклонился к ней. Медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, если она захочет. Она не отстранилась. Их губы встретились. Это был первый поцелуй в их жизни. Не тот детский, в щёку, которым обмениваются брат и сестра. Настоящий. Взрослый. Мужчины и женщины. Эйгон чувствовал её губы — мягкие, тёплые, солоноватые от крови. Чувствовал, как она замерла, как её дыхание прервалось. Чувствовал, как бьётся её пульс там, где их связанные кисти касались друг друга. Висенья закрыла глаза. Внутри всё дрожало — от страха, от нежности, от того, как осторожно он к ней прикасался. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми, и этот вкус — крови, его крови, смешанной с её — пьянил сильнее любого вина. Поцелуй длился всего мгновение. Но им показалось — вечность. Когда они отстранились, в зале раздались аплодисменты. Рейнис не хлопала. Она сидела неподвижно, глядя на них, и фаянс её лица был безупречен. Никто не знал, что внутри неё всё рушилось, горело, превращалось в пепел. Золотая лента на их кистях туго стягивала раненые ладони. Кровь уже перестала течь, смешавшись, став одной. _____________________________________ Пир удался на славу. Гости пили, ели, танцевали. Музыканты играли без устали. Слуги разносили вино и угощения. Смех звенел, кубки стукались, тосты сменялись тостами. За главным столом сидело всё семейство. Эйрион — во главе, бледный, но довольный. Валейна — рядом с ним, утирающая слёзы счастья. По правую руку от родителей — Эйгон и Висенья. Они сидели близко, почти касаясь друг друга локтями — их связанные кисти не позволяли держать дистанцию. Золотая лента всё ещё обвивала их соединённые руки. Каждое движение требовало осторожности, и от этого неловкого, вынужденного соседства у обоих щипало в груди. Висенья чувствовала тепло его ладони, прижатую к своей. Чувствовала, как его пальцы иногда сжимаются, будто он проверяет, что она всё ещё здесь. Она не отнимала руку. По левую руку от родителей сидела Рейнис. Она сидела одна. Не ела. Не пила. Только смотрела. На то, как Висенья поправляет выбившуюся прядь волос. Как Эйгон подносит кубок к губам. Как их связанные руки лежат на столе — близко, неразрывно, интимно. Тоскливые взгляды летели через стол, как стрелы. Висенья чувствовала их кожей. Но не подавала виду. Эйгон тоже чувствовал. И не знал, что делать. К концу вечера вино лилось рекой. Гости захмелели, танцы стали смелее. Кто-то выкрикивал тосты, кто-то пел. Валейна наклонилась к молодым: — Скоро время первого танца. А потом — ваши покои. Висенья кивнула. Эйгон кивнул. Золотая лента на их соединённых кистях казалась тяжелее, чем была на самом деле. _____________________________________ Музыка стихла. Гости расступились. Слуга осторожно разрезал золотую ленту — обряд был завершён, теперь они могли двигаться свободно. Эйгон подал Висенье руку. Она приняла её — и они вышли в центр зала. Рейнис смотрела на них. Её пальцы сжимали кубок так, что костяшки побелели. Медленная мелодия полилась из-под смычков. Эйгон обвил руками талию Висеньи — осторожно, почти невесомо, будто боялся сломать. Висенья положила одну руку ему на плечо, другую — на грудь, туда, где под тканью дублета билось его сердце. Они замерли на мгновение. Потом начали двигаться. Это был не первый их танец. В детстве они кружились под музыку на праздниках, смеясь и толкаясь. Но этот был другим. Всё было другим. — Ты красивая, — тихо сказал Эйгон. Висенья подняла глаза. В них мелькнуло удивление. — Ты пьян? — Нет. Просто говорю правду. Она молчала, но рука на его груди дрогнула. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным, — тихо сказала Висенья, глядя куда-то в сторону. — Обязанным? — Быть со мной. Делать вид. Играть в мужа и жену. Я знаю, почему ты согласился. Эйгон помолчал. Его рука на её талии чуть сжалась. — А почему согласилась ты? Она подняла на него глаза. В них не было вызова — только усталость и что-то похожее на надежду. — Чтобы ты не достался чужеземке. Чтобы отец умер спокойно. И ещё… — Что? — Я не хотела терять тебя совсем. Он замер. — Терять? — Ты уже был далёк. С Рейнис, с полётами, с этой вашей близостью. Я думала, если ты женишься на другой — ты исчезнешь навсегда. А так… — Она запнулась. — Так ты хотя бы будешь рядом. Эйгон долго молчал. Музыка плыла вокруг них, свечи мерцали, гости смотрели, но они были одни в целом зале. — Я тоже боялся, — сказал он наконец. — Боялся, что для тебя этот брак — только долг. Что ты будешь терпеть меня, но не захочешь принять. — Я не знаю, чего хочу, — честно ответила Висенья. — Я так долго запрещала себе думать о тебе… что теперь не понимаю, где правда, а где привычка прятаться. — Тогда, может, не надо спешить? — осторожно предложил он. — Не надо решать всё сразу. Мы можем просто… быть рядом. Узнавать друг друга заново. — Заново? — Мы выросли вместе. Но мы никогда не были друг с другом так. Как муж и жена. Может, это шанс? Висенья долго смотрела на него. Потом кивнула: — Может быть. — Я не обещаю, что всё будет легко, — тихо добавил Эйгон. — Я много чего наделал. С Рейнис… я не знаю, как это объяснить. — Не надо объяснять. — Её голос дрогнула, но она справилась. — Не сейчас. — Но когда-нибудь? — Когда-нибудь. Они кружились в танце, и между ними впервые не было стены. Только осторожность, только надежда, только страх снова ошибиться. — Спасибо, — вдруг сказала Висенья. — За что? — За то, что не врёшь. Не говоришь, что всё будет идеально. Что любишь меня. Что мы будем счастливы. — Я не могу врать тебе. Никогда не мог. — Я знаю. Она чуть придвинулась ближе. Всего на дюйм, но он почувствовал. И в этот момент дверь распахнулась. — Милорд! Миледи! — служанка вбежала в зал, бледная, запыхавшаяся. — Леди Рейнис! Она упала с лестницы! Эйгон замер. Руки его разжались сами собой. Он посмотрел на Висенью — растерянно, виновато, отчаянно. И побежал. Не оглядываясь. Не сказав ни слова. Висенья осталась стоять посередине зала. Музыка стихла. Гости замерли. Она стояла с поднятой рукой — той самой, которую только что держал он. Пальцы её дрожали. — Бросил, — прошептал кто-то из дочерей лордов. — Прямо посреди танца. Ради другой. — Тише, — шикнула на неё мать. Но Висенья слышала. Она стояла, чувствуя, как внутри всё обрывается. Только что они говорили о надежде. Только что он смотрел на неё так, будто видел впервые. Только что она позволила себе поверить. И снова — Рейнис. Рядом возникла Валейна. Рука матери легла на её плечо — тёплая, успокаивающая. — Идём, дочка, — мягко сказала она. — Идём к ней. Мы должны быть рядом. Эйрион, опираясь на трость, подошёл с другой стороны: — Пойдём. Что бы ни случилось, мы справимся вместе. Висенья кивнула. Лицо её было спокойно. Только в глазах — боль, которую она никогда не покажет. Они пошли к двери. За спиной остался пустой зал, стихшая музыка и перешёптывания гостей. А впереди — неизвестность.