Одна кровь

Они вошли в покои Рейнис — и Висенья остановилась на пороге. Рейнис лежала на кровати, бледная, с мокрыми от слёз щеками. Её распущенные волосы разметались по подушке, руки безвольно лежали поверх одеяла. А рядом с ней, вплетая свои пальцы в её, сидел Эйгон. Их руки были переплетены так же, как всего несколько часов назад были переплетены их с Висеньей кисти во время обряда. Та же теснота, то же неразрывное сплетение. Только тогда это была золотая лента, связывающая их перед богами и людьми. А здесь — голые пальцы, сжимающие друг друга в темноте комнаты. Висенья смотрела на эти руки и чувствовала, как внутри поднимается что-то горькое, тяжёлое. Она поборола это чувство, заставила его замереть где-то в груди, но не исчезнуть. — Что случилось? — выдохнула Валейна, подбегая к дочери. Мейстер уже был здесь — склонился над Рейнис, щупал пульс, заглядывал в глаза. Его лицо было спокойным, профессиональным, без тени тревоги. — Ничего страшного, миледи, — сказал он, выпрямляясь. — Сильный ушиб, пара ссадин. И сильный испуг. К утру всё пройдёт. Я оставлю успокоительное. — Спасибо, — кивнула Валейна, но взгляд её уже вернулся к дочери. Рейнис всхлипнула, крепче сжимая руку Эйгона. Её пальцы вцепились в его ладонь так, будто он был единственным, что удерживало её на этом свете. — Не уходи… Пожалуйста… — Голос её дрожал, срывался. — Мне так страшно… Я думала, что умру, когда летела вниз. В голове было только одно — что я не успею тебе сказать… — Что сказать? — мягко спросил Эйгон, и в голосе его звучала та самая теплота, которую Висенья когда-то знала только для себя. Рейнис поднесла его руку к своей щеке, прижалась, закрывая глаза. Слеза скатилась по её лицу. — Что ты самый важный человек в моей жизни. — Она говорила тихо, но в этой тишине каждое слово разносилось по комнате как удар. — Ты всегда был. С детства. Я не переживу, если с тобой что-то случится. И если ты оставишь меня. — Я здесь, — ответил Эйгон. — Не бойся. Он погладил её пальцы большим пальцем — тем же жестом, который когда-то успокаивал Висенью после ударов на тренировках. Висенья знала этот жест. Знала, что он значит. Ничего, — подумала она. — Это ничего не значит. Просто привычка. Просто братская забота. Но слова Рейнис звучали иначе. И взгляд её — когда она подняла глаза на Эйгона — был взглядом не сестры, а женщины, которая смотрит на того, кого выбрала. Валейна нахмурилась, переводя взгляд с этой картины на Висенью, застывшую у двери с каменным лицом, потом снова на Эйгона. Губы её сжались в тонкую линию, но она молчала — пока. — Эйгон, — голос её звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Сегодня твоя свадьба. Твоя жена ждёт тебя. Ты должен… — Я знаю, мама, — перебил он, не оборачиваясь, и в голосе его мелькнуло раздражение — или усталость. — Я посижу с ней немного. Пока она не успокоится. И сразу вернусь в покои. Рейнис снова заплакала, уткнувшись лицом в его ладонь. — Не уходи сейчас, умоляю. Я боюсь закрывать глаза. Мне всё время кажется, что я снова падаю. Я слышу, как ветер свистит в ушах, и земля уходит из-под ног, и никто не может меня поймать, кроме тебя. — Я останусь, пока ты не уснёшь, — пообещал Эйгон. И голос его смягчился, утратил ту сталь, что появилась при разговоре с матерью. Висенья смотрела на его спину. На то, как его пальцы сжимают пальцы Рейнис. На то, как Рейнис смотрит на него — сквозь слёзы, сквозь страх, с надеждой, с мольбой, с торжеством, спрятанным глубоко внутри, за маской беспомощности. — Я желаю тебе выздоровления, — сказала Висенья ровно. Рейнис перевела взгляд на неё. В глазах её блестели слёзы, но Висенья видела то, что другие не замечали — уголки губ чуть дрогнули в торжествующей улыбке. — Спасибо, сестра, — прошептала Рейнис. — Ты так добра. Я знаю, ты поймёшь. Ты же старшая, ты всегда была такой понимающей. Ты всегда уступала мне в детстве. И сейчас, наверное, тоже поймёшь… Висенья смотрела на неё и слышала в этих словах не просьбу о понимании, а насмешку. "Ты всегда уступала мне" — не напоминание, а приказ. "Ты поймёшь" — не надежда, а издевательство. Она актриса, — подумала Висенья. — И лучшая из тех, кого я видела. Но я вижу её игру. Я вижу каждую фальшивую слезу, каждую дрожащую нотку в голосе. Висенья кивнула, развернулась и вышла, не взглянув на Эйгона. В коридоре она позволила себе остановиться лишь на мгновение. Она сделала это нарочно. Она видела меня в саду. Она знала, что делает. И каждое её слово — удар, замаскированный под нежность. Висенья выдохнула, выпрямилась и пошла. _____________________________________ Она вошла в покои, которые отныне должна была делить с ним. Всё было готово к их первой ночи. Свечи горели мягким, тёплым светом, отражаясь в полированном дереве стола и золотых подсвечниках. Ваза с алыми розами стояла в центре, источая сладкий, почти дурманящий аромат. Шёлковые простыни переливались в полумраке. На столе — вино, фрукты, два бокала. И тишина. Вязкая, душная тишина ожидания. Висенья стояла посреди этой красоты и чувствовала, как внутри закипает гнев. Горячий, жгучий, почти нестерпимый. Но она не могла позволить ему выплеснуться. Не сейчас. Не здесь. Не тогда, когда его нет, а она — одна в этой красивой, проклятой комнате, где всё кричит о том, чего не случится. — Уйдите все, — приказала она. — Я справлюсь сама. Служанки переглянулись, но послушно исчезли за дверью. Висенья осталась одна. Она спокойно, даже медленно, стянула с себя верхнее платье. Аккуратно повесила на спинку стула. Осталась в тонкой сорочке — полупрозрачной, едва скрывающей очертания тела. Подошла к столу. Разлила вино по двум бокалам. Один отпила наполовину, второй остался нетронутым. Для него, — подумала она. — На случай, если он всё-таки придёт. Села. Встала. Подошла к окну. Вернулась к столу. Сотня шагов по комнате. Сотня взглядов на дверь. Сотня раз, когда сердце замирало при каждом шорохе — и снова билось, когда шорох оказывался всего лишь ветром за окном. Свечи оплывали, догорая. Вино в её бокале закончилось. Она налила ещё. Дверь молчала. Висенья погасила свечи одну за другой. Пламя лизало пальцы, но она не чувствовала боли. Комната погружалась во тьму, и с каждым погасшим огоньком умирала ещё одна надежда. Только лунный свет пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на полу серебряную полосу. Она легла на кровать. На его половину. На свою половину. На середину — туда, где они должны были встретиться. И уставилась в потолок. Он не придёт. Он выбрал её. Снова. Он сидит там, держит её за руку, слушает её шёпот, а я здесь — одна. В нашу первую ночь. В комнате, где всё готово для двоих, а я одна. Она смотрела в потолок и считала удары сердца. Сто. Двести. Тысяча. За окном давно была глубокая ночь. Замок затих. Только море шумело где-то внизу — ровно, бесконечно, равнодушно. И тут по щеке покатилось что-то тёплое. Висенья коснулась пальцами — мокро. Она не плакала с детства. Никогда. Даже когда разбивала колени в кровь, даже когда отец впервые тяжело заболел и мейстеры качали головами. Она держала лицо, потому что Висенья Таргариен не плачет. А сейчас — плакала. Слеза скатилась по виску, затекла в ухо. Вторая, третья. Они текли беззвучно, и она не вытирала их. Позволила себе эту слабость — в темноте, в пустоте, в тишине. — Нет, — прошептала она наконец в темноту. — Нет. Я не позволю. Гнев пришёл внезапно — жаркой волной, смывая слабость, сжигая слёзы, выжигая жалость к себе. Она вскочила с кровати. Схватила подсвечник — швырнула в стену. Металл зазвенел, ударившись о камень, и покатился по полу. Ваза с розами полетела следом — осколки разлетелись во все стороны, вода пролилась на ковёр, красные лепестки прилипли к мокрой ткани, как пятна крови. Бокалы — вдребезги. Стул опрокинулся с грохотом. Простыни, подушки — всё летело на пол. Она крушила эту проклятую комнату, эту проклятую красоту, эту проклятую надежду, которую позволила себе на несколько часов. Крушила молча, только зубы стиснуты, только слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом и пылью. — Миледи! — служанка вбежала, бледная, с круглыми от ужаса глазами. — Миледи, что случилось?! Висенья замерла. Растрёпанная, запыхавшаяся, с горящими глазами. Волосы разметались по плечам, сорочка сбилась, обнажая плечо и ключицу. Она была похожа на обезумевшую. На дикого зверя, загнанного в угол. Она посмотрела на служанку. Перевела взгляд на разгромленную комнату. И улыбнулась — спокойно, холодно, как ни в чём не бывало. — Всё в порядке, — сказала она ровным, почти безразличным голосом. — Я просто… готовила покои к приходу мужа. Решила, что ему понравится такая… обстановка. Служанка смотрела на неё, не зная, верить или бежать за стражей. Губы её дрожали. — Можешь идти, — добавила Висенья. — Я закончила. Служанка выскользнула за дверь быстрее ветра. Висенья постояла ещё мгновение, оглядывая разгром. Вздохнула глубоко и медленно. Потом накинула плащ поверх сорочки и вышла в коридор. _____________________________________ Через тайный ход в саду — тот самый, которым пользовалась в детстве, когда сбегала от наставниц и уроков этикета — она вышла к берегу. Вхагар ждала. Огромная, бронзовая, тёплая даже в ночной прохладе. Драконица лежала на песке, положив голову на лапы, но при появлении Висеньи подняла морду и тихо, вопросительно уркнула. Висенья подошла, прижалась щекой к мощному боку. Обхватила руками, насколько могла обхватить. Прижалась всем телом — уставшая, злая, одинокая. Плащ упал на песок — она не заметила. Вхагар тихо урчала, чувствуя её боль. Ласково ткнулась огромной мордой в её плечо. Чешуя была тёплой, почти горячей — как живой огонь, который не жжёт, а согревает. — Ты у меня есть, — прошептала Висенья. — Ты всегда у меня есть. Она сидела так до рассвета. Единственное тепло, доступное ей этой ночью. Рядом с существом, которое не предало, не ушло, не выбрало другую. Воспоминания приходили сами — тёплые, болезненные, ненужные. Висенья не звала их, не открывала им дверь, но они просачивались сквозь щели, как вода сквозь плотину. Вот они с Эйгоном совсем маленькие. Он учит её стоять в стойке, поправляет руку, хмурится сосредоточенно. "Выше локоть, Висенья. Ты же хочешь стать воином?" А она упрямо кивает, закусив губу, и старается изо всех сил, потому что не может подвести его. Вот они летят на драконах — Балерион и Вхагар рядом, крыло к крылу. Ветер в лицо, солнце в глазах, и он улыбается ей — по-особенному, только для неё. В той улыбке — всё небо, всё море, вся жизнь. Вот они на крепостной стене, смотрят на закат. Ей двенадцать, ему пятнадцать. Она кладёт голову ему на плечо, и он не отстраняется. Просто гладит её по волосам и молчит. И этого молчания достаточно. — Где это всё? — прошептала Висенья в тёплую чешую. — Когда мы потеряли друг друга? Вхагар вздохнула, выпустила струйку дыма в ночное небо. Ответа не было. _____________________________________ Когда небо на востоке начало светлеть, окрашивая горизонт в бледно-розовые тона, Висенья вернулась в замок. Она прошла тайным ходом не в их общие покои, а в свои — те, где жила до свадьбы. Старые, привычные, безопасные. Комната детства, где стены помнили её слёзы и смех, где она стала той, кем стала. Там она разделась, смыла с себя соль, слёзы и ночную слабость. Вода была холодной — отрезвляющей. Она лежала в ледяной воде, глядя в стену, и чувствовала, как уходит дрожь, возвращается контроль. Волосы заплела в привычную тугую корону. Ни одного выбившегося локона. Лицо — спокойная маска, за которой ничего не видно. Потом открыла сундук со свадебными дарами. Платье от Рейнис лежало сверху — на самом видном месте, будто младшая сестра хотела, чтобы его заметили первым. Висенья взяла его в руки, развернула. Чёрный корсет из настоящих драконьих чешуек, кожаные обтягивающие брюки, лёгкая юбка с алыми вставками. — Подарок сестры, — сказала она тихо, глядя на чёрную ткань. — Она хочет, чтобы я была в этом. Чтобы он видел во мне суровую воительницу, а в ней — нежную женщину. Висенья провела пальцем по драконьей чешуе корсета. — Она думает, что это проигрыш. Что он выберет мягкость. Она усмехнулась — холодно, по-драконьи. — Что ж, сестра. Я надену это. Не для того, чтобы угодить тебе. Для того, чтобы он запомнил: я не только его жена. Не только сестра. Я — драконья воительница. И я не боюсь быть собой. Висенья оделась медленно, тщательно. Корсет затянула туго, чтобы подчеркнуть грудь и талию. Брюки облегали ноги, как вторая кожа. Юбка колыхалась при каждом шаге. В зеркале отражалась она — та, кого он знал с детства. Но не только. В ней было что-то новое. Спокойная сила. Женская мощь. Та, которую не сломать. Посмотрим, кого он запомнит сегодня. Висенья вышла из своих покоев, даже не взглянув в сторону тех, что готовились для них двоих. _____________________________________ Эйгон вернулся в покои, когда Рейнис наконец уснула. Уже светало. За окном розовело небо, и первые птицы пробовали голоса. Всю ночь он сидел рядом с ней, держал за руку, слушал её сбивчивый шёпот. Она говорила о страхах — о том, как летела вниз, как земля приближалась, как она думала, что больше никогда его не увидит. О детстве — о том, как всегда смотрела на него снизу вверх, как мечтала быть рядом. О том, как боялась, что после свадьбы он забудет о ней, оставит, вычеркнет из жизни. — Ты же не забудешь меня? — спрашивала она сквозь слёзы. — Не забуду, — отвечал он. — Ты будешь приходить? — Буду. — Обещаешь? — Обещаю. Эти обещания были тяжёлыми — он чувствовал их вес. Но не мог отказать. Не мог уйти, когда она лежала бледная, слабая, с мокрыми щеками. Не мог оставить, когда она смотрела на него с такой отчаянной надеждой. Только когда её дыхание стало ровным, а пальцы разжались во сне, он смог встать. Он открыл дверь их общих покоев и замер. Комната была похожа на поле битвы. Осколки стекла хрустели под ногами, опрокинутая мебель валялась где попало, разорванные простыни свисали с кровати, лепестки роз прилипли к лужам пролитого вина. Пусто. Висеньи не было. — Висенья? — позвал он тихо, будто надеялся, что она прячется в темноте. Тишина. Он вышел в коридор, поймал пробегающую служанку. — Где леди Висенья? Служанка округлила глаза, глядя на него — всклокоченного, с красными глазами, в измятом свадебном дублете. — Она ушла, милорд. Около часа назад. — Куда? — Не знаю. Сказала, что готовила покои к вашему приходу… — служанка запнулась, глядя на разгром за его спиной. — И ушла. Эйгон закрыл глаза. Прислонился спиной к стене. Я всё испортил. Снова. Опять. Он мог пойти искать её. Мог бежать по всему замку, кричать её имя, умолять о прощении. Мог объяснить, что случилось, что он не хотел, что не мог поступить иначе. Но что он скажет? Я провёл брачную ночь с другой. С твоей сестрой. Потому что она плакала. Потому что боялась. Потому что я слаб перед ней. Потому что я не могу отказать, когда она смотрит на меня так. А ты ждала. Ты разрушила комнату в гневе и ушла. И я не знаю, как это исправить. Впервые в жизни Эйгон Таргариен не знал, что делать. Он опустился на опрокинутый стул, закрыл лицо руками. Трус, — подумал он о себе. — Ты трус. Ты боишься идти к ней. Боишься смотреть в глаза. Боишься услышать правду. Где-то глубоко внутри, под слоем усталости, вины и отчаяния, жила надежда. Что утром всё можно объяснить. Что она поймёт. Что они смогут начать заново — с этого утра, с чистого листа, с первого шага. Но когда он поднял голову и увидел разгромленную комнату, эту красивую, изуродованную комнату, надежда показалась жалкой и смешной. _____________________________________ В большом зале за завтраком собрались почти все. Эйрион — во главе стола, бледный, но довольный вчерашним праздником. Валейна — рядом, с лёгкой улыбкой на губах, но в глазах — тревога. Рейнис — на своём обычном месте, бледная, но с лёгким румянцем на щеках. Она то и дело бросала взгляды на дверь и поправляла волосы. Для Висеньи накрыли рядом с Эйгоном. Жена должна сидеть рядом с мужем. Её не было. Эйгон вошёл — усталый, с тёмными кругами под глазами, в том же дублете, что и вчера. Он поздоровался со всеми коротким кивком и сел на своё место. Рядом — пустота. — А где Висенья? — спросила Валейна, оглядываясь. — Не знаю, — коротко ответил Эйгон, не поднимая глаз. — Странно, она обычно никогда не опаздывает. Подождали десять минут. Пятнадцать. — Наверное, устала после вчерашнего, — улыбнулась Рейнис, и в голосе её было что-то, от чего Эйгону стало не по себе. — Свадьба — это так волнительно. А потом ещё эта ночь… — Она замолчала, опустила глаза, изображая смущение. — Приступим, — решил Эйрион. — Она присоединится позже. Все начали есть. За столом повисла неловкая тишина. Родители переглядывались с лёгкими улыбками. Они явно думали, что молодая жена просто задержалась после бурной ночи. Эйгон молчал, ковыряя еду в тарелке. Он не мог рассказать им правду. Не мог признаться, что провёл ночь не с женой, а с младшей сестрой. Отец и так был слаб после болезни, лишние потрясения могли его добить. Дверь распахнулась. Висенья вошла в зал. И все взгляды приковались к ней. Чёрный корсет из драконьей чешуи облегал тонкую талию, подчёркивая грудь. Кожаные брюки сидели идеально, обрисовывая длинные ноги. Лёгкая юбка колыхалась при каждом шаге, открывая и закрывая бёдра. Волосы — тугая корона, ни одной выбившейся пряди. Лицо — спокойная маска, за которой не прочитать ничего — ни боли, ни усталости, ни гнева. Она была прекрасна. И холодна, как зимнее море. Улыбки с лиц родителей слетели мгновенно. — Доброе утро, — коротко бросила Висенья, ни к кому конкретно не обращаясь, и села на своё прежнее место. Напротив Эйгона. Туда, где ей накрывали все эти годы. Где она сидела, когда была просто сестрой, а не женой. — Висенья, дорогая, — мягко сказала Валейна, стараясь не спугнуть. — Теперь твоё место рядом с мужем. Висенья подняла на неё глаза. В них не было ни злости, ни боли — только ледяное спокойствие. Такое глубокое и абсолютное, что Валейна поёжилась. — Ничего не изменилось в моей жизни, мама, — сказала она ровно, чеканя слова. — Чтобы я меняла место за столом. Она смотрела на Валейну, но последние слова были обращены к Эйгону. Он чувствовал это — каждый слог, каждую паузу, каждый удар. Родители переглянулись в недоумении. Валейна открыла рот, но не нашла слов. — Эйгон? — тихо спросил Эйрион. — Что происходит? Эйгон вздохнул. Коротко, сухо, подбирая слова, чтобы не наговорить лишнего. — Вчера я задержался у Рейнис. Когда вернулся в покои… Висеньи там не было. Она не посчитала нужным ждать. — Не посчитала нужным ждать? — Висенья вскинула голову. Голос её дрогнул — всего на мгновение, но Эйгон уловил эту дрожь. Она резко встала, упёрлась руками в стол, подаваясь вперёд, прямо на Эйгона. — Я не сторожевая собака, чтобы вечно ждать! — Голос её зазвенел, набирая силу. В нём было всё — и боль, и гнев, и то, что она сдерживала всю ночь, лёжа в пустой постели. — Я — дракон! Ты меня слышишь, Эйгон?! Я — дракон! Я скорее сожгу всё вокруг, чем буду вечность ждать! За окном, будто в унисон, раздался оглушительный рёв. Вхагар. Висенья узнала бы свою девочку из тысячи — этот крик, полный ярости и боли, был её собственным отражением. Стены дрогнули. Кубки на столе задребезжали. Эйрион не вздрогнул. Он смотрел на дочь — на её горящие глаза, на её расправленные плечи, на её корсет из драконьей чешуи — и в глазах его мелькнуло что-то, чего Висенья не видела уже много лет. Гордость. Та самая, с которой он смотрел на неё, когда она впервые поднялась в воздух на Вхагар. — Настоящая кровь Валирии, — прошептал он одними губами. Валейна услышала. Она перевела взгляд с мужа на дочь, и страх в её глазах медленно сменился тем же — гордостью, замешанной на горечи. Она положила руку на плечо мужа, и он накрыл её ладонь своей. Они ничего не сказали. Ни слова. Только смотрели на дочь. В этой тишине было всё. В зале повисла мёртвая тишина. Рейнис побледнела, вжалась в стул. В глазах её мелькнул настоящий страх — не игра, не притворство, а первобытный, животный ужас перед тем, кто сильнее. Драконий гнев Висеньи был страшен. Эйгон медленно поднялся. Глаза его потемнели, в них вспыхнуло что-то древнее, опасное. Драконья кровь взыграла в ответ на вызов. — Я тоже дракон, — процедил он сквозь зубы. — И ты — моя жена. Висенья смотрела на него в упор. Секунду. Две. Три. А потом горько усмехнулась, покачала головой — медленно и устало. — Твоя жена лишь наполовину. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. — Брак не был консумирован, — добавила Висенья спокойно, будто говорила о погоде. Будто не о своей жизни, не о своей боли. — Я уйду сейчас, пока мы не наговорили того, что не исправить. Если вы хотите, чтобы этот брак продлился хотя бы ещё день. Она выпрямилась, поправила корсет и, не оборачиваясь, пошла к двери. Эйгон смотрел ей вслед. В голове билась одна мысль, одна, но она заполняла всё сознание, не оставляя места ничему другому: Она права. Ты не пришёл. Ты выбрал не её. И теперь ты теряешь её. Навсегда. Рейнис смотрела на дверь, за которой скрылась Висенья. Внутри неё боролись страх и торжество. Страх — потому что она впервые увидела старшую сестру по-настоящему разъярённой. Торжество — потому что Эйгон остался с ней. Потому что она выиграла этот раунд. Но когда она повернулась к нему, чтобы улыбнуться, то замерла. Эйгон смотрел на дверь с таким выражением лица, какого она никогда не видела. Боль. Потеря. Осознание. Сожаление, которое не высказать словами. Он смотрел так, будто из него вынули душу. Родители силились понять, что произошло. Валейна переводила взгляд с одного на другого, губы её дрожали. Эйрион тяжело дышал, хватаясь за сердце — то ли от переживаний, то ли от возвращающейся болезни. Дверь за Висеньей закрылась тихо. Эйгон стоял посреди зала и чувствовал, как рушится всё, что он только начал строить.