Одна кровь

Сразу после злосчастного завтрака, когда эхо слов Висеньи ещё не успело растаять в воздухе, в зал вошёл гонец. — Письмо от Аргилака Дуррандона, милорд, — он протянул свиток Эйриону. Тишина, повисшая после ухода Висеньи, сменилась напряжённым ожиданием. Эйрион сломал печать, пробежал глазами по строкам. — Вольные города сцепились в очередной войне, — сказал он устало. — Аргилак просит поддержки. Его земли могут пострадать, если одна из сторон высадится на побережье. Он собирает войско и призывает нас присоединиться. Эйгон, всё ещё стоявший посреди зала с каменным лицом, вдруг ожил. В его глазах, за мгновение до того пустых, вспыхнул огонь — не живой, нет. Тот, что зажигается в загнанном звере, когда он видит единственный путь к спасению, даже если этот путь — в пропасть. — Я поеду. Все взгляды обратились к нему. — Что? — Валейна привстала, опираясь руками о стол. — Эйгон, ты только что женился, ты не можешь… — Могу, — перебил он жёстко. В голосе его звенела сталь, которую Валейна не слышала в нём ранее. — И поеду. Отец, ты сам говорил, что лучшего воина тебе не найти. Я поведу людей Драконьего Камня. Эйрион смотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. Он видел эту боль, спрятанную за решимостью. Видел, что Эйгону нужно уехать. Нужно время. Нужно расстояние. И ещё он видел то, что не могли видеть другие — мальчика, который бежит от разбитого сердца, и мужчину, который делает из этого бегства долг. — Хорошо, — кивнул он, помолчав. — Я отвечу Аргилаку, что ты возглавишь наш отряд. Валейна хотела возразить — Эйгон видел, как она открыла рот, как набрала воздуху в грудь, — но Эйрион сжал её руку под столом. Она поняла. И замолчала, только губы её задрожали. Рейнис смотрела на брата с испугом и обожанием одновременно. В глазах её стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. — Ты вернёшься? — спросила она тихо. — Всегда возвращаюсь, — ответил Эйгон, не глядя на неё. В этом "всегда" не было уверенности. Была только надежда. И горечь. _____________________________________ Весть о готовящемся походе разнеслась по замку быстрее ветра. Висенья узнала от служанки, которая принесла обед в её покои. Она не выходила к столу с того самого утра — сказалась больной, но правда была проще и страшнее: она не могла смотреть на Эйгона. Не могла сидеть напротив него и делать вид, что ничего не произошло. — Лорд Эйгон уезжает, миледи. На войну. В Вольные города. Висенья замерла с кубком в руке. Вино плеснуло через край, но она не заметила. — Когда? — Через три дня, миледи. Она кивнула, отпустила служанку и долго сидела неподвижно, глядя в стену. Он уезжает. Мысль о том, что он может не вернуться, даже не пришла ей в голову. Эйгон Таргариен всегда возвращался. Он был сильнее, умнее, лучше всех. С ним ничего не могло случиться. Он уезжает, и я не попрощаюсь с ним. Потому что гордость не позволяет. Потому что если я подойду к нему сейчас, я сломаюсь. Я упаду на колени и буду умолять его остаться, взять меня с собой, вырезать Рейнис из своего сердца, изменить всё, что было. А он не сможет. Висенья жаждала сражений. Сама хотела бы быть там — на драконе, в небе, с мечом в руке. Но просить Эйгона взять её с собой? Идти к нему первой? Нет. Ни за что. _____________________________________ Три дня пролетели как одно мгновение. Эйгон готовился к походу, почти не появляясь в замке. Сборы, советы, проверка оружия и припасов. Он не искал встречи с Висеньей — то ли из гордости, то ли из страха, то ли потому что действительно был занят. На самом деле он боялся. Боялся, что если увидит её — не сможет уехать. Боялся, что в её глазах не увидит ничего — и это сломает его сильнее, чем любая стрела. Боялся, что увидит в них слёзы — и тогда сломается сам. Висенья не искала встречи с ним. Стена, которую они строили годами, стояла нерушимо. _____________________________________ В день отбытия во дворе Драконьего Камня собралась вся семья. Эйрион, опираясь на трость, стоял во главе — бледный, но прямой. Валейна рядом, с тревогой в глазах, с мокрыми дорожками на щеках — но она не плакала прилюдно, держалась, как подобает леди. Рейнис — чуть в стороне, в лёгком платье, с распущенными волосами, которые трепал ветер. Она была прекрасна в своей печали — знала это. И пользовалась этим. Эйгон уже был готов — в дорожном дублете, с Чёрным Пламенем на поясе. Коротко стриженные волосы блестели на солнце. Лицо — каменное, ничего не выражающее. Балерион ждал на берегу, нетерпеливо вздыхая и выпуская клубы дыма. Все оглядывались. Кого-то не хватало. — Где Висенья? — спросил Эйгон, окидывая взглядом собравшихся. Голос его прозвучал ровно, но Валейна, знавшая сына как никто другой, услышала в нём боль. — Мы посылали за ней, — ответила она тихо. — Она не пришла. Эйгон стиснул челюсти. Кивнул. Один раз. Рейнис шагнула к нему, обвила руками шею. Прильнула, прошептала что-то на ухо — он не разобрал слов, только тепло её дыхания. А потом — легко, почти невесомо — чмокнула его в губы. Эйгон отстранился, сконфуженный. Бросил быстрый взгляд на родителей. Валейна нахмурилась, Эйрион приподнял бровь, но никто не сказал ни слова. — Рейнис, — начал Эйгон, но она уже отступила, улыбаясь сквозь слёзы. — Возвращайся скорее, — прошептала она. — Я буду ждать. Он кивнул, не глядя на неё, и поднял взгляд на замок. На окна покоев Висеньи. Она стояла там. Смотрела вниз. Лицо её было непроницаемо — даже с этого расстояния он чувствовал этот холод, эту стену. Она видела всё. Видела поцелуй. Что она подумала? — мелькнуло в голове. — Увидела ли, что я отстранился? Что я пытался остановить её? Или решила, что я снова выбрал не её? Висенья стояла у окна и смотрела, как Рейнис тянется к Эйгону. Как их губы встречаются. Она не видела, что он отстранился. Слишком далеко. Слишком высоко. Она видела только поцелуй — порывистый, нежный, прощальный. Как у тех, кто обещает вернуться. В груди что-то оборвалось. В который раз. Она резко отвернулась от окна, чтобы не видеть продолжения. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Слёз не было. Только пустота. Пусть, — сказала она себе. — Пусть летит. Мне всё равно. Это было ложью. Самой горькой в её жизни. Внизу Эйгон ещё мгновение смотрел на пустое окно. Потом развернулся и пошёл к Балериону. Через несколько мгновений чёрные крылья взмыли в небо. _____________________________________ Первые два месяца весточки приходили регулярно. Каждую неделю — письмо, полное сухих отчётов о сражениях и коротких фраз: "жив, здоров", "поход тяжёлый", "скоро вернусь". Ни слова о том, что он скучает. Ни слова о том, что думает о ней. Ни слова любви. Рейнис читала их вслух за ужином, заливаясь слезами. Голос её срывался на каждом слове, и она делала паузы, чтобы вытереть глаза. Валейна вздыхала с облегчением. Эйрион хмурился, слушая о потерях. Висенья слушала молча, не поднимая глаз от тарелки. Ей не писали писем. Ей не передавали приветов. Он забыл меня, — думала она. — Или делает вид, что меня нет. Рейнис не торжествовала открыто. Она вообще старалась не показывать своих чувств, когда зачитывала очередное сухое "жив, здоров". Но Висенья видела. Видела, как смягчается её лицо, когда она берёт в руки свиток. Как голос становится теплее, когда она произносит его имя. Как она запинается на словах "передайте привет всем" — и в этом запинке, в этом коротком молчании, в том, как она опускает глаза... Всё это было красноречивее любых слов. Рейнис не радовалась письмам. Она просто... жила ими. Каждое письмо было нитью, связывающей её с ним. И Висенья не могла этого не замечать. Потом письма перестали приходить. Неделя. Две. Три. Месяц. Рейнис рыдала не переставая, отказывалась от еды, металась по замку. Валейна сама не своя ходила за ней, пытаясь успокоить. Эйрион разослал гонцов во все стороны. Ответы приходили неутешительные. — Он воевал на другом направлении, мы не знаем, где он сейчас. — Мы сделаем всё возможное, чтобы узнать. — Аргилак шлёт соболезнования, но точных сведений нет. И вот тогда — впервые — Висенью накрыло. А если он не вернётся? Мысль пришла ночью, когда она сидела у окна, глядя на море. Холодная, безжизненная, ужасающая. Если он не вернётся — я никогда не увижу его снова. Я не попрощалась с ним. Даже по-человечески не попрощалась. Я стояла у окна, видела, как он улетает, и думала о своей гордости. А теперь его может не стать. Она не могла найти себе места. Тренировалась до изнеможения, летала на Вхагар до темноты, возвращалась затемно. При всех держалась — каменное лицо, ровный голос, спокойные движения. Но ночью, в тишине своих покоев, на неё накатывало. _____________________________________ Однажды ночью, когда она сидела у окна, глядя на море, в дверь тихо постучали. Вошла Валейна. — Не спишь, дочка? Висенья покачала головой. Валейна села рядом на подоконник, помолчала. В лунном свете лицо её казалось старше, морщины — глубже. Потом она осторожно коснулась руки дочери. — Ты очень сильно его любишь, да? Висенья дёрнулась, хотела возразить, сказать, что нет, что она уже забыла, что всё прошло, но мать остановила её взглядом — тем, который не обманешь. — Я вижу. И всегда видела. Вы оба такие глупые. Такие гордые. Такие похожие. — Он не пришёл ко мне в брачную ночь, — глухо сказала Висенья, глядя в темноту. — Он выбрал её. — Он испугался, — тихо ответила Валейна. — Испугался своих чувств. Испугался, что ты не хочешь его. А Рейнис… Рейнис всегда была рядом. Всегда тянулась. Её легко было выбрать. — Это не оправдание. — Нет. Но это объяснение. Висенья молчала, глядя на луну, отражающуюся в чёрной воде. — Ты не заслужила права жалеть себя? — спросила Валейна. — Думаешь, что не имеешь права плакать, потому что сама не пошла к нему? Потому что сама не попрощалась? Потому что сама построила эту стену? Висенья не ответила. Но слёзы потекли по щекам. Валейна обняла её — не той сдержанной лаской, которой обмениваются на людях. А крепко, по-настоящему, как не обнимала уже много лет. Висенья не выдержала. Слёзы, которые она сдерживала так долго, хлынули потоком. Она уткнулась лицом в плечо матери и заплакала. Не скупо, не беззвучно. А так, как плачут, когда рушится последняя стена. — Ты имеешь право, дочка, — шептала Валейна, гладя её по волосам. — Ты имеешь право. На всё. _____________________________________ На тридцать пятый день без вестей Висенья не спала совсем. На рассвете она вышла на балкон. В одной тонкой сорочке, с распущенными волосами, впервые не заботясь о том, как выглядит. Она вся была изнутри сожжена ожиданием, и внешнее уже не имело значения. Ветер трепал волосы, море дышало ровно, небо на востоке розовело. Где-то там, за горизонтом, он — мёртвый или живой. И тут она увидела. Чёрная точка в небе. Маленькая, едва различимая, плывущая на фоне рассветного неба. Она приближалась, росла, обретала форму. Балерион. Он летел очень низко, тяжело, медленно. Крылья двигались с трудом, будто у него не было сил. Он терял высоту, планировал, падал. — Нет, — выдохнула Висенья. Она рванула в замок, влетела в коридор, закричала так, что стены дрогнули: — Балерион на берегу! Все к берегу! Эйгон там! Эйгон! Она бежала по лестницам, через двор, по тропе к берегу — не чувствуя ног, не замечая, что летит в одной сорочке, босиком, растрёпанная. Камни впивались в ступни, ветер хлестал по лицу, но она не замечала ничего. Когда она добежала, там уже были блюстители драконов. Они пытались подойти к Балериону, но дракон не подпускал их, рыча и выпуская клубы дыма. Он лежал на песке, тяжело дыша, и что-то закрывал своими крыльями — огромными, чёрными, опалёнными. Клубы дыма валили из его ноздрей, и в глубине пасти тлел огонь. Он рычал предупреждающе, стоило кому-то приблизиться. Висенья поняла. Под крыльями — Эйгон. И Балерион защищает его. Никого не подпускает. Даже тех, кто хочет помочь. Даже тех, кто может спасти. — Назад! — крикнула она блюстителям. — Отойдите! — Миледи, нельзя! Дракон опасен, он убьёт вас! — Там мой муж! — рявкнула она так, что они отшатнулись. И пошла. Прямо на дракона. Прямо на рычащую пасть, в которой уже плескалось пламя. Прямо на смерть, если она не успеет. — Служить, — сказала она по-валирийски, подходя. Балерион зарычал громче. Пасть приоткрылась, жар ударил в лицо, опалил лицо. — Служить, Балерион! — крикнула она громче, строже, требовательнее. — Служить! Дракон замер. И в этот миг Висенья почувствовала это — связь. Тонкую нить между собой и этим древним, страшным, прекрасным чудовищем. Балерион смотрел на неё и видел в ней ту, кого любил его всадник. Ту, которая достойна. Он склонил голову. Висенья подошла вплотную, положила руку на его морду — горячую, почти обжигающую, покрытую старой, шершавой чешуёй. — Хороший мальчик, — прошептала она, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Открой крылья. Дай мне пройти к нему. Балерион повиновался. Крылья приподнялись, и Висенья увидела его. Эйгон лежал на песке, скорчившись, прижатый к земле драконьим телом. Его дублет был чёрным от крови — чёрным и блестящим, мокрым. Лицо — белым как мел, как полотно, как смерть. — Нет, — выдохнула Висенья. — Нет-нет-нет… Она рухнула рядом на колени, коснулась его щеки. Холодный. Слишком холодный. — Эйгон! — закричала она, тряся его за плечи. — Эйгон, очнись! Ты меня слышишь?! Ты не смеешь умирать! Ты мне должен! Подбежали слуги с носилками. Висенья отдавала приказы, сама не слыша своего голоса. Подхватила его под плечи, помогая уложить. Бежала рядом с носилками, не отпуская его руки. _____________________________________ В покоях Эйгона — в их покоях, тех самых, что она разгромила в брачную ночь, — мейстеры разрезали на нём дублет. Висенья стояла в стороне, в чужом плаще, который кто-то накинул ей на плечи, и смотрела. Смотрела холодно, не мигая. Смотрела так, будто могла одним взглядом заставить плоть срастись, швы исчезнуть, кровь вернуться в вены. Раны покрывали весь торс. Но самая страшная была на животе — рваная, глубокая, страшная. Внутренности не вываливались — боги были милостивы, — но крови было столько, что она заливала простыни, капала на пол, оставляла алые лужи вокруг кровати. — Миледи, вам лучше выйти, — бросил один из мейстеров, даже не взглянув на неё. В голосе — усталость и раздражение. — Нет. — Это не место для женщины, леди Висенья. Висенья не ответила. Она просто двинулась. Один шаг. Второй. Молниеносно. Стражник у двери не успел даже вздохнуть — её рука уже легла на рукоять его меча, пальцы сжались, и клинок с хищным шшш вышел из его ножен, блеснув в свете свечей холодной сталью. Стражник попятился, прижимаясь к стене. Висенья даже не взглянула на него. Она повернулась к мейстерам. Меч в её руке казался продолжением её воли — острым, смертельным, не терпящим возражений. — Вы не поняли, — сказала она тихо. — Я сказала — Я никуда не уйду. А вы будете работать. Или я найду других мейстеров. Живых. Мейстеры переглянулись. Никто не произнёс ни слова. Руки их задвигались быстрее, спины согнулись ниже. Висенья опустила меч, но не выпустила его из рук. Осталась у стены, сжимая чужую сталь, и смотрела, как они борются за его жизнь. _____________________________________ За дверью уже собрались родители и Рейнис. Им не позволили войти. — Почему она там?! — рыдала Рейнис, колотя кулаками в дверь. — Почему ей можно?! — Потому что только безумец попробует отстранить драконицу от любимого, — ответил старый мейстер, закрывая дверь. _____________________________________ Часы тянулись бесконечно. Мейстеры работали, не разгибая спины. Швы, прижигания, примочки. Висенья стояла у стены, не мешая, но не уходя. Когда один из них попросил подать инструмент — подала. Когда нужно было придержать край раны — придержала. Не вздрогнула, не отвернулась. Она меняла повязки, когда мейстеры просили. Поила Эйгона водой, когда он метался в горячке. Протирала его лицо влажной тканью, смывая пот и копоть. И говорила с ним. — Ты должен вернуться, — шептала она, сжимая его руку. — Ты мне должен. За всё. За тот месяц. За ту ночь. За этот проклятый поцелуй на прощание. Ты мне должен, слышишь? Ты не имеешь права умирать, не попрощавшись. Не имеешь права оставлять меня. Не имеешь права. В горячке он метался, звал кого-то. — Висенья… — выдохнул он однажды. — Висенья, не уходи… Она замерла. Впервые за всё время он позвал её. Не Рейнис. Её. Слёзы потекли по щекам, но она улыбнулась сквозь них. — Я здесь, — ответила она, прижимая его руку к своей щеке. — Я никуда не уйду. Никогда больше. Слышишь? Никогда. Когда мейстеры наконец закончили и вышли, Висенья осталась одна. Она сидела у кровати, держа его за руку, и смотрела на его бледное лицо. Дышит? Да. Слава богам, дышит. — Прости меня, — прошептала она, не вытирая слёз. — За всё. За гордыню. За молчание. За то, что не пришла попрощаться. За то, что не пришла раньше. Только не умирай. Пожалуйста. Я не переживу. _____________________________________ Сутки. Вторые. Третьи. Её пытались вывести. Почти обезумевшая от горя, она зарычала так, что служанки шарахнулись: — Если хотите жить — оставьте меня в покое! Её оставили. Она не спала, не ела, только меняла повязки, поила его, вытирала пот с его лица. И говорила, говорила, говорила — о том, о чём молчала годами. О том, как скучала. О том, как боялась. О том, как любила. _____________________________________ На седьмой день пришла весть. — Миледи, — мейстер осторожно заглянул в покои, — Балерион идёт на поправку. Дракон будет жить. Висенья впервые за долгие дни оторвала взгляд от лица Эйгона. Глаза её были красными, опухшими, но в них мелькнуло что-то живое. — Я проведаю его, — сказала она хрипло, с трудом поднимаясь. — Он часть Эйгона. Она вышла. Впервые за неделю — на воздух, к свету, к дракону. И в этот момент Эйгон открыл глаза. _____________________________________ Мейстер, оставшийся в покоях, ахнул. Бросился к двери: — Он очнулся! Лорд Эйгон очнулся! Через несколько минут в покои вбежали родители и Рейнис. Эйгон лежал бледный, обессиленный, но живой. Глаза его с трудом фокусировались на лицах — сначала сонные, мутные, потом всё более ясные. — Сынок, — Валейна всхлипнула, целуя его в лоб. — Сынок… — Эйгон, — Эйрион сжал его плечо, с трудом сдерживая эмоции. Рейнис тут же села на пол у края кровати, обхватила его запястье обеими руками, прижалась щекой к его ладони: — Ты жив… ты жив… я так боялась… я думала, ты не вернёшься… Эйгон обвёл взглядом комнату. Кого-то не хватало. Кого-то самого важного. — Где Висенья? Родители переглянулись — быстро, тревожно. Мейстер, стоявший в углу, подал голос: — Она была здесь всё время, милорд. Не отходила ни на минуту. Только полчаса назад ушла проведать Балериона. Валейна подхватила, глядя на сына с нежностью и надеждой: — Она не спала, не ела, никого не подпускала. Меняла твои повязки. Поила тебя. Говорила с тобой в бреду. Кидалась на всех, кто пытался её выгнать. Мейстерам мечом угрожала. Как драконица, честное слово. Я никогда не видела её такой. Эйгон слушал, и в глазах его появлялось что-то тёплое, живое, что-то, что не гасло даже сквозь боль и слабость. — Ты звал её в горячке, — тихо добавила Валейна. Рейнис дёрнулась, хотела что-то сказать, но в этот момент дверь открылась. Висенья вошла и замерла на пороге. На ней была та же сорочка, что неделю назад — мятая, испачканная кровью. Поверх неё — чёрный плащ. Волосы растрепались, выбились из остатков косы. Под глазами — тёмные круги. Лицо — бледное, измождённое, осунувшееся за эти дни, с резко выступающими скулами. Она была страшна. И прекрасна. Как дракон, который сжигает всё на своём пути. Как пламя, которое очищает. В этом лице, в этих глазах было всё — боль, надежда, любовь, страх, отчаяние и такая сила, что никто в комнате не осмелился бы встать у неё на пути. Рейнис обернулась. Взгляд её был полон злобы и отчаяния — она знала, что проигрывает, но не могла с этим смириться. Висенья прошла в комнату, не отводя глаз от лица Эйгона. Подошла к кровати, остановилась возле Рейнис, сидевшей на полу. — Дайте мне пройти к мужу, — сказала она тихо, но твёрдо. Мужу. Впервые при родных, при ней. Рейнис дёрнулась, хотела возразить, но что-то в лице Висеньи — эта спокойная, ледяная решимость — заставило её подняться и отойти. Висенья опустилась на край кровати, осторожно, чтобы не задеть его раны. Лицо её смягчилось — с ледяной маски оно превратилось в живое, человеческое, уязвимое. Она взяла его руку в свои, переплела пальцы. Посмотрела на их соединённые кисти. Потом на окровавленные обмотки на его животе. И её броня сломалась. Слёзы потекли по щекам. Беззвучно. Без всхлипов. Просто реки, которые она сдерживала так долго, так мучительно, так отчаянно. Она поджала губы, подняла глаза на него. Эйгон смотрел на неё. На эту женщину, которую считал ледяной. Которая кидалась на мейстеров, не спала неделю, держала его за руку в горячке. Которая сейчас плакала — впервые на его памяти — не скрываясь, не прячась, не стыдясь. Никогда он не видел её такой. Беспомощной. Ранимой. Настоящей. Глаза его наполнились нежностью и благодарностью. Он поднял руку — через боль, через слабость, через то, что каждое движение отзывалось в каждой ране — и вытер её слёзы. — Не плачь, — прошептал он хрипло. — Я жив. Благодаря тебе. Валейна мягко, но властно взяла Рейнис под руку: — Пойдём. Им нужно побыть вдвоём. — Но я… — Рейнис попыталась вырваться. — Пойдём, — повторила Валейна жёстко, и в голосе её прозвучало то, что не терпит возражений. — Ты здесь лишняя. Рейнис бросила на Висенью полный ненависти взгляд, но позволила увести себя. Эйрион вышел следом, закрывая дверь. Они остались вдвоём. — Ты так изменилась, — тихо сказал Эйгон, глядя на неё. — Похудела. Под глазами круги. Не спала совсем? — Не спала, — эхом отозвалась Висенья. — Зачем? — Ты спрашиваешь? — горько усмехнулась она. — После всего? — Я хочу услышать. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвела глаза. — Я не знаю, что делала бы, если бы ты не открыл глаза, — голос её дрожал, ломался, но она справилась. — Для меня больше не было бы жизни. Последнее, что я сделала бы — сожгла бы все Вольные города дотла. За то, что забрали тебя у меня. В её словах была такая боль, такая ярость, такая любовь, что у Эйгона перехватило дыхание. — Тшшш, — прошептал он, гладя её по щеке. — Я рядом. Я всегда буду рядом. Никто не может забрать меня у тебя. Никто. Она наклонилась к нему. И поцеловала. Не так, как на церемонии — по обязанности, по традиции, с привкусом крови и страха. А так, как целуют того, кого вырвали из лап смерти. С горечью, с облегчением, с такой нежностью, что словами не передать. Их губы встретились, и в этом поцелуе было всё. Годы непонимания. Годы боли. Годы, проведённые врозь, в молчании, в страхе, в гордости, которая не позволяла сделать первый шаг. Никогда больше, — думала Висенья, чувствуя его губы на своих. — Никогда не отпущу. Даже если придётся сжечь весь мир. — Я дурак, Висенья, — тихо сказал он, когда они прервали поцелуй. — Тратил время на других, бегал от себя, тонул в жалости… когда ты — моя жизнь. Ты всегда была моей жизнью. Висенья молчала. Только сжимала его руку, боясь отпустить. — Тогда будь со мной, — сказала она наконец. — Живой. Рядом. Слышишь? Эйгон посмотрел на неё — долго, тепло, с той нежностью, которую она не видела в его глазах очень давно. — Слышу. Ты же мой дракон. Разве я посмею быть вдали от тебя? Эйгон ответил ей улыбаясь. Его тело было истерзано, душа изранена, но в этом поцелуе и признании душа начала заживать. Быть может, эта рана сможет вылечить их обоих.