Одна кровь

На подготовку у них было две недели. Эйгон за это время почти полностью восстановился. Раны затянулись, силы вернулись, и теперь он снова мог держать меч без дрожи в руках. Висенья видела, как он тренируется во дворе — с каждым днём быстрее, резче, увереннее. И каждый раз сердце её замирало при виде того, как он двигается. Та грация, та сила, та уверенность, которые она помнила с детства — всё это возвращалось. Но она помнила и то, что было до. Ту ночь. Тот поцелуй. Те слова, которые он сказал, когда они остались вдвоём. «Я дурак. Тратил время на других, бегал от себя, тонул в жалости… когда ты — моя жизнь. Ты всегда была моей жизнью.» Висенья готовилась к походу, проверяла снаряжение, осматривала сбрую Вхагар, делала всё, что нужно. Но мысли её были не о войне. Они были о нём. О том, что они улетают завтра. О том, что могут не вернуться. О том, что она так и не сказала ему самого главного. _____________________________________ Висенья не спала. За окном давно перевалило за полночь, луна висела над морем, заливая комнату серебристым светом, а она всё сидела на подоконнике, подобрав под себя ноги, и смотрела в темноту. Волосы её были распущены, сорочка тонкой тканью облегала тело, и лунный свет рисовал на её лице странные, нереальные тени. Завтра они улетали. Завтра она поднимется на Вхагар, он — на Балериона, и они уйдут за море, туда, где война, где смерть, где неизвестность. А если мы не вернёмся? Мысль пришла и застряла, как заноза. Глубокая, острая, невынимаемая. Не вернёмся — и я так и не узнаю, каково это — быть с ним по-настоящему. Не как сестра, не как жена по традиции. А как женщина, которую хотят, которую любят, с которой боятся расстаться. Висенья усмехнулась своим мыслям. Висенья Таргариен, которая никогда ни о чём не жалела, боится умереть, не попробовав жизни. Она встала. Сорочка — тонкая, почти прозрачная — спускалась до пят, волосы рассыпались по плечам, падая на грудь, на спину, касаясь бёдер. В лунном свете она казалась не человеком — призраком, видением, сошедшим со старой валирийской фрески. Она не стала ничего менять. Не стала заплетать косы, не стала одеваться. Босиком, в одной сорочке, она выскользнула из своих покоев и пошла по коридору. В его покои. Если она не решится сейчас — не решится никогда. _____________________________________ Эйгон тоже не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и думал о том же. О завтрашнем дне. О войне. О смерти. И о ней. Она снилась ему каждую ночь. Та, с берега. Та, что сидела у его постели, когда он метался в горячке. Та, что смотрела на него так, будто он — центр её вселенной. Но сейчас — сейчас она была не во сне. Сейчас она была наяву. Дверь открылась без стука. Эйгон повернул голову и замер. Она стояла на пороге. Босая, в тонкой сорочке, с распущенными волосами, падающими до пояса. Лунный свет лился в окно, очерчивая её фигуру — каждый изгиб, каждую линию. Грудь, бёдра, тонкая талия — всё было видно сквозь тонкую ткань, и от этого зрелища у него перехватило дыхание. Она была прекрасна. И спокойна. Как всегда. — Не спишь? — спросила она, приподняв бровь. В голосе — лёгкая насмешка, но глаза… глаза говорили о другом. — Как видишь. Она шагнула в комнату. Закрыла за собой дверь. — Я тоже. — Что-то случилось? Висенья прошла к кровати, остановилась рядом. Смотрела на него сверху вниз — и в этом взгляде не было робости. Только решимость. И что-то ещё, что она пыталась скрыть, но не могла. — Завтра мы можем умереть, — сказала она ровно, но в голосе её дрожала едва заметная нотка. — Я не хочу умирать, так и не узнав. — Чего? — Тебя. Эйгон сел на кровати. Посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? сомнение? — Ты уверена? — Я никогда не делаю того, в чём не уверена. Он улыбнулся — уголками губ. Протянул руку. — Сядь. Нам надо поговорить. Она опустилась на кровать рядом с ним. Близко, но не вплотную. Ждала. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начал он. — Давно должен был. Ты имеешь право знать. — Говори. — Тот берег. Три года назад. После бала, когда ты улетела на Вхагар… я искал тебя. И нашёл. Висенья смотрела на него, не мигая. Даже дыхание замерло. — Я видел тебя, — продолжил он тихо. Голос его сел, стал хриплым. — Ты купалась на закате. Волосы распущены, вода стекает по коже. Ты была… прекрасна. Она молчала. Лицо её не выдавало ничего, но пальцы, сжимающие край одеяла, побелели. — Я не должен был смотреть. Но не мог отвернуться. И с тех пор… ты снилась мне каждую ночь. Висенья отвела глаза. Впервые за весь разговор. — Значит, это был ты, — сказала она тихо. — Что? — Я чувствовала чей-то взгляд. Тогда, на берегу. Обернулась — никого. Думала, показалось. — Это был я. Она снова посмотрела на него. В глазах её мелькнуло что-то — не гнев, не обида. Понимание. — И поэтому ты не смотрел на меня потом? На завтраках, в коридорах? Поэтому избегал? — Поэтому. Она усмехнулась, но горько. — А я думала… Думала, противна тебе стала. Что-то не так сделала. Что ты видишь во мне только сестру. — Только сестру? — Эйгон почти рассмеялся, но смех вышел хриплым. — Висенья, я с ума сходил. Я хотел тебя так, что руки тряслись. И боялся. Боялся, что ты не захочешь. Боялся, что если подойду — ты оттолкнёшь. — Я бы не оттолкнула. — Откуда мне было знать? Ты была холодна как лёд. Ты пряталась за своей стеной, и я не мог до тебя достучаться. — Я боялась, — признала она. — Боялась, что ты прочитаешь в моих глазах то, чего не должно быть. Что ты поймёшь, что ты мне снишься. Что я хочу тебя так, что ночами не сплю. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — годы непонимания, годы боли, годы желания, которое они оба прятали. Стыд. Страх. И любовь — такая огромная, что не помещалась в груди. — Я думала, ты хочешь Рейнис, — сказала Висенья. — Видела, как ты с ней. — Я искал в ней утешение. Замену. — Он покачал головой. — Глупец. — Глупец, — согласилась она. Но в голосе не было злости. Только усталость. И что-то ещё — прощение? Эйгон протянул руку, коснулся её лица. Она не отстранилась. — Теперь ты знаешь, — сказал он. — Всё знаешь. — Теперь знаю. — И? Висенья посмотрела ему в глаза. В них всё ещё была сталь. Но под ней — что-то тёплое, живое, только для него. — И я хочу, чтобы ты перестал бояться, — сказала она. — Сегодня. Сейчас. Она взяла его руку и положила себе на грудь. Там, где под тонкой тканью сорочки бешено колотилось сердце. — Я твоя жена, — сказала она твёрдо. — Пора это доказать. Эйгон рванул с неё сорочку одним движением. Висенья замерла. На мгновение — всего на мгновение — она стала уязвимой. Сидела перед ним нагая, без защиты, без брони, без маски. И в глазах её мелькнуло что-то, чего он никогда не видел. Не страх. Растерянность. Неловкость. Она не знала, куда деть руки. Не знала, как сидеть. Не знала, смотрит ли на неё — и как смотрит. Эйгон замер тоже, поражённый. Она была прекрасна. Грудь — полная, тяжёлая, с сосками, напрягшимися от его взгляда. Талия — тонкая, переходящая в округлые бёдра. Длинные ноги, сильные, созданные обвивать его, сжимать бока дракона. Кожа — бледная, гладкая, без единой отметины. Она смотрела на него, и в глазах её постепенно таял лёд. — Не смотри так, — тихо сказала она, отводя глаза. — Как? — Будто я… — Она запнулась, подбирая слово. — Будто я драгоценная. — А ты не драгоценная? — Я воин. — Ты моя жена. Она подняла на него глаза. В них уже не было растерянности — только вызов и что-то тёплое, глубоко спрятанное, что она прятала годами. — Тогда перестань смотреть. Начинай действовать. Он улыбнулся — и потянулся к ней. Поцелуй был жадным, голодным, долгим. Она отвечала так же — прижималась, кусала его губы, царапала спину, будто хотела оставить на нём свой след. Но когда его рука скользнула по её бедру, она вдруг напряглась. — Висенья? — он отстранился, заглянул в лицо. — Всё хорошо, — ответила она слишком быстро. — Я тебя знаю. Это не «всё хорошо». Она отвела глаза. Помолчала. В тишине было слышно, как шумит море за окном. — Я не знаю, что делать, — сказала она тихо. Голос её почти не дрожал — но он заметил эту дрожь. — Я никогда… я не была с мужчиной. Сказать это вслух было тяжелее, чем признаться в любой слабости. Она, которая всегда знала, куда бить, как стоять, как побеждать. А здесь — растеряна, как ребёнок. Эйгон коснулся её щеки. Осторожно, будто она была из тончайшего стекла. — Я знаю. — Откуда? — Догадался. Она усмехнулась, но в усмешке этой не было злости. Только облегчение. — Я всю жизнь училась убивать, — сказала она. — А этому меня никто не учил. — Я научу. Она посмотрела ему в глаза. — Только не смейся. — Никогда. Он поцеловал её — нежно, медленно, давая привыкнуть, давая поверить, что можно не бояться. Что она может быть не только воином, но и женщиной. Она выдохнула в его губы и расслабилась. Его губы коснулись её шеи, ключицы, плеча. Она запрокинула голову, позволяя, и пальцы её вцепились в его волосы. Из груди вырвался тихий, почти беззвучный стон. — Хорошо? — спросил он, касаясь губами её груди. Вместо ответа она лишь сильнее прижала его голову — не давая отстраниться. Он усмехнулся и продолжил. Она стонала — сначала тихо, сдавленно, будто стесняясь собственного голоса. Потом громче, когда он начал ласкать её языком, покусывать, дразнить. Когда его пальцы скользнули между её ног, она дёрнулась, вцепилась в его плечо. — Тихо, — прошептал он. — Я осторожно. — Я не боюсь, — выдохнула она, но голос дрогнул. — Знаю. Ты ничего не боишься. — Кроме одного. — Чего же? — Что не получится. Что я… не понравлюсь. Что ты разочаруешься. Эйгон замер. Посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах была такая нежность, что у неё перехватило дыхание. — Висенья Таргариен, — сказал он тихо. — Ты — дракон. Ты прекрасна. Ты — всё, что я хочу. Всё, что мне нужно. Слышишь? Она кивнула. — Тогда доверься мне. — Я доверяю. Он вошёл в неё медленно. Очень медленно, давая привыкнуть, давая принять. Останавливаясь каждый раз, когда она сжималась, давая ей время. Висенья закусила губу, чувствуя, как тело наполняется чем-то новым, чужим, но таким правильным. Боль была — острая, как укус ножа, на мгновение. Она стиснула зубы, не позволяя себе вскрикнуть, но пальцы её впились в его плечи так, что, наверное, оставят синяки. Эйгон замер внутри неё, глядя в глаза. — Больно? — спросил он хрипло. В голосе его было столько заботы, что у неё сжалось сердце. — Терпимо, — выдохнула она. — Не останавливайся. Пожалуйста. Он начал двигаться. Сначала медленно, плавно, давая ей привыкнуть к ритму. Потом быстрее, глубже, сильнее. Висенья стонала, уже не сдерживаясь. Вцепилась в его спину, царапала, прижимала к себе. В глазах её стояли слёзы — не от боли, оттого, как хорошо, оттого, что это наконец случилось. — Эйгон, — звала она. — Эйгон… Он целовал её слёзы, шептал её имя, двигался в ней так, будто от этого зависела его жизнь. Когда волна накрыла её — впервые в жизни — она выгнулась, вцепилась в него так, что, наверное, оставила синяки, и закричала. Эйгон почувствовал, как внутри неё всё сжалось, и уже не мог сдерживаться. Он кончил с хриплым стоном, уткнувшись лицом в её плечо. _____________________________________ Они лежали, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Висенья уткнулась носом в его шею, пряча лицо. Она не плакала — Висенья Таргариен не плакала никогда. Но в груди было тесно от чувств, которым она не знала названия. Эйгон гладил её по спине, по волосам, молча. — Ну как? — спросил он тихо. — Мокро, — ответила она. Эйгон рассмеялся — громко, свободно, как не смеялся уже давно. — Я серьёзно. Она подняла голову, посмотрела на него. В глазах её не было стеснения — только усталость и что-то тёплое, мягкое, только для него. — Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. — Только хорошо? — Для первого раза — отлично. Он усмехнулся, притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Я люблю тебя. — Знаю. — И ты меня любишь. — Тоже знаю. Она помолчала, прижимаясь к нему. Потом медленно провела пальцами по его груди, задержалась на шрамах — тех, что он получил на войне. Тех, что могли его убить. — Это было больно? — спросила она тихо. — Тогда — да. Сейчас — уже нет. — А мне сейчас больно. За тебя. Эйгон сжал её крепче. — Больше не будет. Я обещаю. — Не обещай того, в чём не уверен. — В этом уверен. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Тогда обещай ещё кое-что. — Что? — Когда вернёмся, повторим. Он улыбнулся. — Обещаю. Она снова уткнулась в его плечо, закрыла глаза. Всю жизнь она училась убивать, — думала она. — А сейчас поняла, что ради защиты этого человека готова умереть. И это было страшнее любой битвы. За окном стояла глубокая ночь. Луна висела над морем, заливая комнату серебристым светом, и тишина была такой плотной, что, казалось, можно было услышать, как бьются их сердца в унисон. Где-то там, за морем, ждала война. Но здесь, в этой комнате, было тепло и безопасно. Хотя бы на эту ночь. _____________________________________ Они проснулись, когда ночь только начинала уступать свои права. Солнце слегка начинало золотить горизонт, море дышало ровно, чайки кричали где-то далеко. В замке ещё всё спало. Висенья открыла глаза и первое, что увидела — его. Эйгон лежал рядом, смотрел на неё. В его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Тоска. Нежность. Страх. — Долго смотришь? — спросила она хрипло со сна. — Всю ночь. Не мог оторваться. — Дурак. — Твой дурак. Она усмехнулась и потянулась, чувствуя, как ноющая боль внизу живота напоминает о прошлой ночи. Тело помнило каждое его прикосновение — жар его губ, тяжесть его тела, его дыхание на своей коже. — Нам вставать надо, — сказала она, но не двинулась с места. — Сборы. Завтрак. Отлёт. — Надо, — согласился он. И тоже не двинулся. Тишина. Висенья смотрела на него. На его плечи, на шрамы, на руки, которые ещё прошлой ночью были везде на её теле. На губы, которые целовали её так, что она забывала дышать. Внизу живота разлилось знакомое тепло. — Эйгон, — сказала она. — М? — Мы правда должны встать. — Правда. Они смотрели друг на друга. — Но не прямо сейчас, — выдохнула она и потянулась к нему. Он рванул к ней одновременно с ней. Это было не похоже на прошлую ночь. Там была нежность, была осторожность, было я боюсь тебя поранить. Сейчас не осталось ничего, кроме голода. Голода, который они копили годами. Висенья уже не боялась. Не стеснялась. Не думала. Только чувствовала — как его руки сжимают её бёдра, как его губы впиваются в её шею, как он врывается в неё, не спрашивая разрешения. Она была драконом. Она выдержит. Эйгон не сдерживался. Он знал — она не сломается. Она примет всё, что он даст, и попросит ещё. Они целовались так, будто хотели съесть друг друга. Его руки сжимали её бёдра, её ногти впивались в его спину, оставляя алые полосы. Простыни сбились, подушки упали на пол, одеяло сползло. — Я хочу тебя, — рычал он, врываясь в неё без предупреждения. — Да, — выдохнула она, выгибаясь навстречу. — Да, ещё. Он трахал её жёстко, глубоко, безжалостно. Она принимала, требуя больше, кусая его плечи, царапая спину. Их тела сталкивались в ритме, который не имел ничего общего с нежностью — только с инстинктом, только с желанием, только с драконьей кровью, которая взыграла в обоих. Висенья кричала — громко, не сдерживаясь. Эйгон рычал в ответ, вбиваясь в неё снова и снова. Весь замок, наверное, слышал их. Им было всё равно. Когда волна накрыла её в первый раз, она выгнулась так, что хрустнули позвонки. Он не дал ей опомниться — перевернул, вошёл снова, заставил кричать ещё громче. Она потеряла счёт времени. Потеряла счёт тому, сколько раз кончала. Потеряла счёт тому, сколько раз он кончал в неё. Были только они. Только этот голод. Только утоление, которое никак не могло насытить. _____________________________________ Когда они наконец отдышались, солнце уже стояло высоко. Висенья лежала на нём, уткнувшись лицом в его грудь, и чувствовала, как бешено колотится его сердце. Или своё — уже не разобрать. — Мы опоздали, — выдохнула она. — Знаю. — Нам вставать. — Знаю. — Я не встану, если ты меня не отпустишь. — Не отпущу. Она подняла голову, посмотрела на него. В его глазах была улыбка. — Дурак, — сказала она. — Твой дурак, — повторил он. Она усмехнулась и с усилием оторвала себя от него. — Мне нужно в свои покои. Одеваться. Иначе мы никогда не улетим. — Иди. Она встала, на секунду замерла, чувствуя, как тело всё ещё помнит каждое его прикосновение — жар его губ на своей коже, тяжесть его тела, то, как он заполнял её, двигался внутри неё, не давая опомниться. Каждый миллиметр её помнил его. Накинула халат, висевший на спинке стула — чёрный, мягкий, пахнущий им. Усмехнулась своим мыслям и, не оборачиваясь, выскользнула за дверь. _____________________________________ В большом зале завтрак давно начался. Эйгон вошёл первым. Остановился на пороге, окинул взглядом собравшихся. Отец и мать сидели на своих местах. При его появлении на их лицах расцвели улыбки — такие, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Рейнис сидела напротив. Глаза её были красными, опухшими — видимо, проплакала всю ночь. Взгляд, которым она смотрела на него, метал молнии. Но за этой злостью он видел другое — боль. Обиду. Одиночество. Эйгон перевёл взгляд на родителей и вежливо улыбнулся. — Доброе утро. — Доброе, сынок, — просияла Валейна. — Выспался? Вопрос прозвучал невинно, но улыбка говорила об обратном. — Вполне. Он сел за стол. Рядом с ним — пустое место для Висеньи. Через несколько минут дверь распахнулась. Висенья влетела в зал — в походной одежде, с туго заплетённой косой, с лёгким румянцем на щеках. Она быстро поздоровалась со всеми и села рядом с Эйгоном. — Доброе утро, дочка, — ласково сказала Валейна. — Всё хорошо? — Да, мама. Всё отлично. — А мы уж переживали, — встрял Эйрион, и в глазах его заплясали черти. — Думали, на вас уже напали. Такие крики из вашего крыла раздавались. Он прыснул. Валейна не выдержала — рассмеялась следом. Висенья замерла. Щёки её вспыхнули алым. Она метнула взгляд на Эйгона. Он сидел, уставившись в тарелку, и улыбался. Прятал улыбку, но плохо получалось. — Папа! — возмутилась Висенья, но в голосе не было злости — только смущение. — Что — папа? Я же волновался! — Эйрион развёл руками. — Драконьи крики — это серьёзно. Валейна уже утирала слёзы смеха. Рейнис сидела белая как мел. Она смотрела на Висенью — и та, впервые за долгое время, не отвела взгляд. Висенья смотрела прямо в глаза младшей сестры. Без вызова, без торжества. Просто спокойно. Как победитель, которому уже не нужно ничего доказывать. Рейнис отвела глаза первой. — Мы, кажется, обсуждали поход, — Эйгон решил вмешаться, пока Висенья не провалилась сквозь землю. — Мы и так выбились из графика. Скоро вылетать. — Да-да, конечно, — Валейна взяла себя в руки, но улыбка никак не сходила с лица. — Мы всё приготовили. Вас проводят. Эйгон поднялся, подал руку Висенье. Она приняла, всё ещё пунцовая. — Мы вернёмся, — сказал он родителям. — Обещаем. — Берегите друг друга, — ответил Эйрион уже серьёзно. — И возвращайтесь. _____________________________________ Последние сборы пролетели быстро. Они отдали распоряжения, проверили снаряжение, переглянулись с драконами — Вхагар и Балерион ждали на берегу, нетерпеливо вздыхая и выпуская струйки дыма. Когда всё было готово, все собрались перед замком. Эйгон и Висенья крепко обняли родителей. — Мы вернёмся, — пообещала Висенья, глядя в глаза матери. — Целыми, невредимыми, со славой и победой. — Верьте в нас, — добавил Эйгон, пожимая руку отцу. Эйрион кивнул. Валейна утирала слёзы, но ничего не говорила — и так всё было ясно. Рейнис стояла чуть поодаль. Одна. С распущенными волосами, которые трепал ветер. В лёгком платье, которое совсем не подходило для утра. Висенья смотрела на неё и колебалась. Вспомнила тот день, когда Эйгон улетал в прошлый раз, а она стояла у окна и жалела, что не попрощалась. Жалела так сильно, что это жгло до сих пор. Больше никаких сожалений. Она подошла к Рейнис и, не говоря ни слова, обняла её. Рейнис замерла. Не ответила, но и не оттолкнула. — Береги его, — прошептала Рейнис ей в ухо. Голос дрожал. — Он самое дорогое, что есть у меня. Висенья почувствовала, как дрожит в её руках младшая сестра. Как тяжело ей даются эти слова. Как много в них боли. — И у меня, — ответила она твёрдо. — Поэтому я его и берегу. Рейнис кивнула. В глазах её стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. Эйгон подошёл к ним. Обнял Рейнис, поцеловал в лоб — легко, почти невесомо. — Береги родителей, — сказал он мягко. — Береги себя, — ответила она, комкая в пальцах его рубашку. — Возвращайся скорее. — Вернусь. Он отпустил её и подошёл к Висенье. Они переглянулись. В этом взгляде было всё — и нежность прошлой ночи, и утренняя страсть, и решимость, и страх, и надежда. — Пора, — сказал Эйгон. — Пора, — кивнула Висенья. Они взялись за руки и пошли к драконам. Вхагар и Балерион ждали. Чёрный и бронзовый. Древние, могучие, нетерпеливые. Эйгон легко вскочил на Балериона. Висенья — на Вхагар. Они посмотрели друг на друга. Кивнули. — Огонь и кровь, — сказал Эйгон. — Огонь и кровь, — ответила Висенья. Два дракона взмыли в небо одновременно. Замок внизу становился всё меньше. Родители, Рейнис, вся прошлая жизнь — оставались там. Впереди было только небо. Только море. Только война. И они вдвоём.