Одна кровь

Когда Висенья открыла глаза, в комнате было темно. За окном догорал закат — багровые отсветы скользили по каменным стенам, ложились на пол алыми полосами, похожими на следы. Она не знала, сколько прошло времени. Час? День? Вечность? Первое, что она увидела — макушку Эйгона. Он сидел на стуле возле кровати, уперев локти в колени и склонив голову. Неподвижный, как каменное изваяние. Таким же неподвижным она видела его когда-то — в другую ночь, в другой постели, когда он сам лежал на грани жизни и смерти, а она ждала его пробуждения. Тогда он был ранен. Теперь они поменялись местами. Висенья медленно, с усилием положила руку на живот. Пусто. Она поняла всё сразу. Не нужно было слов, не нужно было взглядов. Тело само сказало ей то, что она боялась услышать с того момента, как увидела розовеющую воду. Я не сберегла. Словно почувствовав её движение, Эйгон поднял голову. Его глаза были полны боли. Красные веки, опухшие от слёз — она никогда не видела его таким. Таким разбитым. Он рванул к ней, упал на колени возле кровати, схватил её кисть, прижал к губам. — Висенья, — голос его дрожал, ломался. — Висенья, жизнь моя… как ты? Она смотрела на него. На его отчаяние. На его боль. На его вину. Уголки губ дрогнули — не от веселья, от нескончаемой тоски. От той тяжести, которая легла на плечи и не отпускала. — Мне нужно было потерять нашего ребёнка, — прошелестела она. Голос её, всегда сильный и твёрдый, сейчас был похож на шелест сухой листвы. — Чтобы ты вспомнил, что у тебя есть жена. Эйгон замер. Словно она ударила его. — Но… — он запнулся, слова давались с трудом, — но я не знал. Ты же ничего не сказала. Висенья закрыла глаза. Оправдывается. Имеет право. Но легче не становится. — Я не готова к этому разговору, — выдохнула она. — Не сейчас. Хочу отдохнуть. — Конечно. — Он кивнул, снова прижался губами к её руке. — Поспи. Я буду рядом. Висенья отвернулась к окну и закрыла глаза. Она не знала, что было в эти часы, пока она лежала без сознания. Не видела, как мейстеры кружились вокруг неё, пытаясь спасти её и ребёнка. Как Эйгон влетел в комнату, и его буквально силой вытолкали за дверь — он рвался, кричал, требовал, чтобы его впустили. Как потом сидел на полу, схватившись за голову, и ждал. Ждал, когда ему скажут, жива она или нет. Не видела, как мать с отцом переживали. Как отца схватил удар — прямо в коридоре, когда он услышал крики служанок. Как его унесли в покои. Как мать, разрываемая между мужем и дочерью, рыдала в коридоре, не зная, куда бежать. Это был ад. Но Висенья ничего этого не видела. _____________________________________ Прошло несколько часов. За окном сгустилась ночь, когда Висенья снова пришла в себя — ненадолго, лишь чтобы почувствовать пустоту внутри и снова провалиться в забытье. Тяжёлое, чёрное, без снов. _____________________________________ Утро следующего дня принесло новый голос. Солнце только начинало золотить шторы, когда она услышала звук открывающейся двери. — Эйгон, — прошелестел голос. Тихий, вкрадчивый, знакомый до боли. Рейнис. Висенья не открывала глаз. Слушала. Сердце забилось чаще, но она заставила его успокоиться. — Рейнис? — удивлённо ответил Эйгон. — Зачем ты пришла? Ты же ещё сама слаба. Тебе нельзя вставать. — Я не смогла остаться в покоях, когда услышала эту ужасную новость, — голос Рейнис звучал мягко, сочувственно. — Я переживала. Мы все переживаем. Сочувствую вам. У тебя ещё будут дети. Пауза. Шорох ткани — Рейнис, видимо, положила руку ему на плечо. — Если у Висеньи больше не получится, — голос её стал ещё тише, почти шёпотом, — то всегда есть я рядом. Я смогу. Я хочу. — Что… что ты говоришь? — голос Эйгона дрогнул. — Тш-ш-ш. — Рейнис прервала его. — Я понимаю, тебе тяжело сейчас это слышать. Будем молиться, чтобы с Висеньей всё было хорошо. Шаги. Дверь закрылась. Висенья лежала неподвижно. Раньше она вскочила бы, вцепилась Рейнис в горло. Раньше. А сейчас — только пустота. Её слова должны были жечь. Но внутри не осталось ничего, что могло бы гореть. Только горечь. Тихая, бесконечная горечь. Она открыла глаза. Эйгон сидел с непроницаемым лицом и смотрел в окно. Замерший, каменный. Она пошевелилась — и он мгновенно обернулся. — Ох, Висенья, — в глазах его мелькнула паника. — Только не говори, что ты слышала всё это. — Слышала. — Голос её был тих, но спокоен. — И что с того? — Висенья… — Она права. — Висенья смотрела в потолок. — Кто знает, смогу ли я ещё иметь детей. Да и вернутся ли между нами те отношения, чтобы мы могли ещё раз пробовать. — Конечно, всё ещё будет. — Он схватил её ладонь, прижал к губам. — Мы так молоды. У нас всё получится. Ты увидишь. Висенья повернула голову, посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я не уверена, — сказала она тихо. — Не уверена, что смогу простить себя за то, что не сберегла наше дитя. И не уверена, что смогу простить тебя. Голос её оборвалась. — Оставь меня, пожалуйста. Мне нужно прийти в себя. Эйгон замер. Посмотрел на неё долгим взглядом. Потом поцеловал тыльную сторону её руки — осторожно, нежно, будто прощаясь — и вышел. Висенья смотрела в потолок. Я добилась того, чего хотела, — подумала она. — Мыслей больше нет. Ничего нет. Только пустота. _____________________________________ Две недели. Четырнадцать дней, которые тянулись бесконечно. Висенья восстанавливалась медленно. Тело возвращалось к жизни — слабость отступала, — но душа… душа оставалась где-то там, в той ванне с розовеющей водой. Она не выходила из своих покоев. Сидела у окна, смотрела на море и ни о чём не думала. Потому что думать было слишком тяжело. Эйгон приходил каждый день. Справлялся о здоровье. Желал выздоровления. Пытался завести разговор. Висенья не поддерживала. Она кивала, отвечала односложно, отворачивалась к окну. Не потому что злилась. Просто сил не было. На разговоры. На выяснения. На него. На жизнь. Однажды он принёс цветы — алые розы, такие же, как стояли в вазе в их первую брачную ночь. Поставил на стол, помялся у двери, но ничего не сказал. Просто вышел. Висенья смотрела на розы. Они были красивыми. Живыми. Она не притронулась к ним. _____________________________________ Утром пятнадцатого дня она почувствовала, что готова. Тело больше не болело. Слабость отступила. Можно было встать, одеться, выйти. Она собиралась медленно, тщательно. Холодная вода — отрезвляющая, возвращающая контроль. Тугая коса — ни одного выбившегося локона. Строгое платье — чёрное, без украшений, почти траурное. Лицо в зеркале — ничего не выражало. Так лучше. Так привычнее. Она вошла в обеденный зал, и все взгляды обратились к ней. Эйгон подорвался первым, кинулся помогать, подставил стул. Висенья позволила — сил спорить не было. Села. Оглядела стол. Одного человека не хватало. — Где папа? Мать всхлипнула и закрыла лицо руками. Валейна, всегда сдержанная, всегда державшая себя в руках, сейчас рыдала, не скрываясь. — Отец при смерти, — глухо сказал Эйгон. — Уже две недели лежит. Почти не приходит в себя. Висенья замерла. Внутри что-то оборвалось — снова. Как тогда, в ванне. Как тогда, когда она положила руку на пустой живот. Сначала ребёнок. Теперь отец. Сколько можно терять? — Почему мне никто не сказал? — голос её дрогнул, наливаясь болью, которая прорывалась сквозь маску. — Ты сама была на грани, — влезла Рейнис, сидевшая напротив. — Мы не решились тебя тревожить. Висенья перевела на неё взгляд. Убийственный. Ледяной. Такой, от которого у любого нормального человека подкосились бы ноги. Рейнис съёжилась, вжалась в стул. Даже не попыталась огрызнуться. — Он мой отец, — процедила Висенья сквозь зубы. — Я должна была знать. Я бы приползла, будь я хоть при смерти! Она поднялась — с трудом, но без посторонней помощи — и пошла к покоям отца. _____________________________________ То, что она увидела, разбило ей сердце. Отец — тот, который всю жизнь был для неё примером стойкости, скалой, опорой — лежал на кровати словно неживой. Бледный, осунувшийся, с запавшими щеками. Веки прикрыты, дыхание такое слабое, что едва заметно. Висенья подошла, опустилась на стул возле кровати. Взяла его руку в свои — холодную, тонкую. — Папочка, — позвала она тихо, почти шёпотом. — Это я, Висенья. Твой маленький дракон. Отец замычал, веки его дрогнули. Он приоткрыл глаза — мутные, невидящие сначала. Потом сфокусировались на ней. В них мелькнуло что-то — узнавание, радость, боль. — Маленький дракон, — просипел он еле слышно. — Ты жива. — Конечно, папа. — Висенья улыбнулась сквозь слёзы. — Куда же я денусь. Ты сам говорил: я сильная. Он слабо улыбнулся. К этому моменту в комнату вошли остальные. Мать, Эйгон, Рейнис — застыли у двери, не решаясь приблизиться. — Во… — отец закашлялся, закашлялся страшно, надрывно, — воительница. Настоящая кровь Валирии. Висенья припала головой к его груди, слушая сердце. Слабое, неровное, но ещё бьющееся. Он из последних сил поднял руку и положил ей на голову. Тяжёлую, тёплую, родную. — Папочка, — зашептала она, и слёзы, которых, казалось, уже не осталось после потери ребёнка, хлынули градом. — Не покидай меня. Я без тебя не справлюсь. — Справишься, мой дракон, — прошептал он. — Ты со всем справишься. Он закашлялся снова. Пальцы на её голове дрогнули. — Висенья… — голос его стал совсем тихим. — Я хотел… прости… за Рейнис… за Эйгона… вы оба… вы оба мои… — Всё хорошо, папа, — перебила она, поднимая голову. — Не надо. Ты только дыши. Пожалуйста. Но он уже не дышал. Рука на её голове замерла. Остыла. — Папа? — позвала она. — Папочка, нет! Дыши! Не бросай меня! Не смей! Тишина. Она стекла на пол. Силы кончились. Ноги подкосились, и она рухнула, не в силах больше держаться. Мать и Рейнис подбежали к отцу, зарыдали над телом. Эйгон подхватил Висенью, усадил на стул. Суета, крики, приказы. Вбежали мейстеры. Кто-то пытался привести в чувство Валейну, кто-то щупал пульс Эйриона. Висенья сидела, глядя в одну точку. Потом один из мейстеров выпрямился и тихо сказал: — Ничего нельзя сделать. Лорд Эйрион мёртв. Висенья медленно поднялась. Подошла к телу отца. Посмотрела на его лицо — спокойное, умиротворённое. Без боли, без тревог. Наклонилась, поцеловала в лоб. Холодный. — Я справлюсь, папа, — прошептала она так тихо, что никто не услышал. — Обещаю. Она выпрямилась, повернулась к матери. — Готовьте к прощальной церемонии, — сказала она ровно, будто не о смерти отца говорила, а о завтрашнем завтраке. И вышла. За дверью она прислонилась к стене. Всего на мгновение позволила себе слабость — закрыла глаза, выдохнула, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Держись. Ты дракон. Выпрямилась и пошла отдавать распоряжения. _____________________________________ К следующему утру всё было готово. Вся семья собралась на одном из возвышений Драконьего Камня. Здесь когда-то проходили торжественные церемонии, теперь здесь пахло дымом и смертью. Мать стояла, опираясь на служанку — сама она едва держалась на ногах. Глаза красные, лицо белое. Рейнис смотрела не на огонь, а на Эйгона — он стоял чуть в стороне, с каменным лицом, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Висенья смотрела только на отца. Он лежал на подушке из брёвен, сложенных для погребального костра. В последних лучах заходящего солнца его лицо казалось спокойным. Таким, каким она запомнит его навсегда. Теперь я действительно одна, — подумала она. — Мать есть, но она сломана. Эйгон есть, но он принадлежит не только мне. Рейнис есть, но она стала чужой. Только Вхагар. Только небо. Она шагнула вперёд. — Огонь, Вхагар. Бронзовая драконица выдохнула пламя — золотисто-красное, яркое, жаркое. Огонь вырвался из пасти, поглощая тело, лизал брёвна, взметался к небу. И в тот же миг Балерион, чёрный дракон, поднял голову и издал протяжный, скорбный рёв. Звук разнёсся над островом, над морем, над всем миром. Висенья смотрела, не отрываясь. Смотрела, как уходит в пепел её опора, её защита, её прошлое. Когда огонь догорел, она наклонилась, подобрала горсть пепла — тёплого, серого — и развеяла по ветру. Лети, папа. Ты свободен. Она развернулась и подошла к Эйгону. Посмотрела ему прямо в глаза. Долго. Холодно. Так, что у него внутри всё сжалось. Слегка склонила голову — ровно настолько, сколько требовал этикет. Ни больше, ни меньше. — Лорд Драконьего Камня, — произнесла она ровно. И пошла прочь, не оборачиваясь.