Одна кровь

Лорд Драконьего Камня. Эйгон повторял про себя этот титул каждый раз, когда садился в кресло, которое ещё недавно принадлежало отцу. Дерево помнило тепло его рук — казалось, даже воздух в комнате всё ещё хранил запах его травяных настоек и пергамента. Кожа на подлокотниках была истёрта до блеска многолетним сидением, и в этих потёртостях читалась целая жизнь. Теперь здесь сидел он. И кресло было чертовски неудобным. Первые дни после смерти Эйриона превратились в бесконечный водоворот лиц, бумаг и голосов. Вассалы, которые годами хранили верность дому Таргариенов, вдруг засомневались — Эйгон видел это в их глазах, в том, как они медлили с клятвами, как переглядывались между собой. Слишком молод, слишком неопытен, слишком нестабилен — эти слова не говорились вслух, но висели в воздухе на каждом совете, как дым над потухшим костром. Лорд Мутон первым решил проверить границы. Прислал письмо с требованием пересмотреть торговые пошлины, установленные ещё отцом. Не просьбу — требование. С намёком, что его корабли могут найти другие порты. Эйгон ответил через день. Коротко, сухо и так, что у Мутона, по слухам, неделю болели зубы от скрежета. Но это был только первый. За ним пришли другие — как шакалы, чуящие слабого. Торговцы, снабжавшие Драконий Камень, подняли цены на зерно и лес. Пришлось лично встречаться с каждым, напоминать, кому они обязаны правом торговать в этих водах, и чьи драконы могут сжечь их корабли быстрее, чем они успеют сказать «прибыль». Эйгон говорил спокойно, почти вежливо, но в голосе его звенела сталь, знакомая тем, кто знал его отца. Мейстеры, вечно беспристрастные, позволяли себе советы с лёгким оттенком снисходительности. Старший мейстер Орвин, служивший ещё деду, имел привычку заканчивать каждую фразу словами «как ваш покойный отец всегда говорил». Эйгон научился не вздрагивать. Он работал по двадцать часов в сутки. Разбирал долги, подписывал указы, принимал послов, успокаивал амбиции, угрожал, обещал, договаривался. Каждое решение приходилось пропускать через сито сомнений: а как бы поступил отец? Что бы посоветовала Висенья? Особенно тяжело было без неё. Висенья всегда была его тенью, его вторым мнением, его голосом разума. Она видела то, чего не замечал он — фальшивую улыбку лорда, завышенные цифры в отчёте, скрытую угрозу в вежливом поклоне. Чувствовала ложь за милю, умела одним взглядом осадить самого наглого вассала. А теперь её не было. Улетела в Эссос, спасаясь от боли, в которой была и его вина. Эйгон не винил её. Знал, что потеря ребёнка и смерть отца сломали бы кого угодно. Но от этого знания легче не становилось. Он остался один. С титулом, с властью, с грузом ответственности — и с пустотой там, где раньше была она. Иногда по ночам ему казалось, что он слышит её шаги в коридоре. Он замирал, прислушивался — но вместо неё приходила только тишина. И воспоминания. Вот она смеётся, запрокинув голову, когда он сказал что-то смешное. Вот она хмурится над древними свитками в библиотеке. Вот она стоит у окна, и лунный свет серебрит её волосы. Где ты, Висенья? Думаешь ли ты обо мне хоть иногда? Ответа не было. Только ветер за окном. _____________________________________ В ту ночь он засиделся допоздна. Очередное заседание совета вымотало его до предела. Лорды никак не могли договориться о распределении пошлин с торговых судов — спор длился уже четвёртый час, голоса охрипли, кубки опустели, а возмущённые жесты становились всё более выразительными. Кто-то даже вскочил и начал размахивать руками. Эйгон слушал, кивал, делал вид, что взвешивает аргументы. А внутри него зияла та же пустота, что и всегда. Когда последний вассал наконец покинул зал, он поднялся в свои покои, рухнул в кресло у камина и закрыл глаза. Огонь тихо потрескивал, бросая тени на стены. Где-то внизу шумело море. В замке было тихо — только стража перекликалась вдалеке. Дверь открылась без стука. Эйгон резко поднял голову, рука машинально потянулась к мечу — но замерла на полпути, когда он увидел, кто стоит на пороге. — Рейнис? Она стояла в дверях, и пламя камина рисовало её силуэт золотом. Лёгкое платье цвета слоновой кости струилось при каждом шаге, волосы были распущены, падая на плечи серебряным водопадом. В руках она держала кувшин вина и два кубка. Висенья тоже так стояла когда-то. В его покоях. В ту ночь, которая всё изменила. — Ты ещё работаешь? — спросила она мягко, входя. — В такой час? — Рейнис, — повторил он, пытаясь собраться. — Что ты делаешь здесь? Уже поздно. — Я почти не вижу тебя с похорон отца. — Она поставила кувшин на стол, разлила вино. — Ты пропадаешь на советах, в своих покоях… Я соскучилась. Голос её был ласковым, вкрадчивым, обволакивающим, как тёплый мёд. Она подошла ближе, протянула ему кубок. — Выпей со мной. Эйгон принял вино, но не отпил. Смотрел на неё поверх кубка, пытаясь понять, что происходит. — Рейнис, — начал он осторожно. — То, что было между нами раньше… Это было неправильно. Ты знаешь. — Я знаю только то, что чувствую. — Она сделала глоток, не сводя с него глаз. — А чувствую я, что ты нужен мне. А я — тебе. — У меня есть жена. — Где она? — Рейнис повела плечом, и платье чуть сползло, открывая ключицу. — В Эссосе? Танцует с наёмниками, пока ты тут разбираешься с делами нашего дома? Эйгон сжал кубок. — Не надо. — Что — не надо? Говорить правду? — Она шагнула ближе, поставила свой кубок на стол, взяла его руку в свои. — Ты один, Эйгон. Я вижу это. Ты устал. Ты разбит. Ты нуждаешься в ком-то, кто будет рядом. — Рейнис… — Я рядом. — Она поднесла его ладонь к своей щеке, прикрыла глаза. — Я всегда была рядом. Эйгон смотрел на неё. На её лицо, освещённое огнём, на длинные ресницы, на губы, которые шептали его имя. Она была красива — той особенной, опасной красотой, от которой у мужчин затуманивался разум. Она была так похожа на Висенью. И такая другая одновременно. — Это неправильно, — выдохнул он, но руку не убрал. — Знаю. — Она открыла глаза, и в них плескалось то же отчаяние, что и в нём. — Но мне всё равно. Она опустилась перед ним на колени, положила голову ему на колени. Эйгон замер, не зная, что делать. Рука сама собой легла на её волосы, гладя, перебирая серебряные пряди. — Ты так похожа на неё, — прошептал он невольно. Рейнис подняла голову. В глазах мелькнуло что-то острое, но тут же погасло. — Я не она, — тихо сказала она. — И никогда не буду. Но я люблю тебя по-своему. Сильнее. Честнее. Без игр. Она поднялась, села к нему на колени, обвила руками шею. Эйгон чувствовал тепло её тела, запах её волос — и где-то глубоко внутри что-то надламывалось. — Я не могу, — прошептал он в последней попытке. — Можешь. — Её губы коснулись его уха. — Ты лорд. Ты дракон. Ты можешь всё. — А Висенья? — Висенья ушла. — Рейнис отстранилась, заглянула ему в глаза. — Она выбрала свою боль, а не тебя. А я выбираю тебя. Всегда. Эйгон смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом, словно приняв решение, которого боялся сам себе признать, притянул её к себе и поцеловал. Прости меня, Висенья, — пронеслось в голове. — Прости меня. _____________________________________ Позже, когда Рейнис уснула в его постели, Эйгон лежал без сна и смотрел в потолок. Лунный свет серебрил шторы, где-то кричала ночная птица. Рейнис дышала ровно, прижавшись к его боку, тёплая и доверчивая. В голове роились мысли — тяжёлые, липкие, как смола. Что я наделал? Он осторожно высвободил руку, сел на край кровати, закрыл лицо ладонями. Перед глазами стояла Висенья — её лицо в тот момент, когда она сказала «иди к ней». Её спина, уходящая по коридору. Её молчание все эти недели. Она ушла. Она оставила меня. Но где-то глубоко внутри, под слоем обид и оправданий, жил голос, который шептал: ты предал её. Снова. — О чём думаешь? Голос Рейнис заставил его вздрогнуть. Она приподнялась на локте, глядя на него в полумраке. — Не спится, — ответил он коротко. — Думаешь о ней. Это был не вопрос. Эйгон молчал. Рейнис вздохнула, откинулась на подушки. — Я не обижаюсь, — тихо сказала она. — Я знаю, что она всегда будет в твоём сердце. Я не прошу тебя забыть её. Я прошу только одного — не отталкивай меня. Он обернулся. В лунном свете её лицо казалось почти прозрачным, беззащитным. — Ты не заслуживаешь быть запасным вариантом, — сказал он. — Это мой выбор. — Она протянула руку, коснулась его спины. — Иди сюда. Не мучай себя. Эйгон лёг обратно, притянул её к себе. Рейнис прижалась, уткнулась носом в его плечо. — Всё будет хорошо, — прошептала она. — Ты увидишь. Он не ответил. Просто закрыл глаза и провалился в тяжёлый, тревожный сон, полный образов — две сестры, два лица, два запаха. _____________________________________ Следующие недели превратились в бесконечный водоворот. Днём — заседания совета, встречи с лордами, бесконечные бумаги. Эйгон научился не показывать усталости, научился говорить так, что вассалы перестали перечить. Он был лордом. Он должен был быть сильным. Ночами — Рейнис. Она приходила к нему каждый вечер, без стука, без приглашения, и Эйгон перестал сопротивляться. В её объятиях он находил то, чего не мог найти больше нигде — забвение, покой, иллюзию того, что он не один. Они стали неразлучны. На завтраках, на прогулках, на вечерних трапезах — Рейнис всегда была рядом. Она сидела слишком близко, касалась слишком часто, смотрела слишком долго. Слуги шептались, лорды переглядывались, но никто не осмеливался говорить вслух. Мать молчала. Но её взгляд, полный боли и тревоги, преследовал Эйгона даже в снах. Однажды вечером, когда они с Рейнис сидели в его покоях, она вдруг спросила: — Ты счастлив? Эйгон задумался. — Не знаю, — ответил он честно. — Я не помню, что такое счастье. — А со мной? Он посмотрел на неё. В её глазах было столько надежды, столько страха услышать правду, что у него сжалось сердце. — С тобой мне легче, — сказал он. — Ты — как глоток воздуха после долгого плавания под водой. Рейнис улыбнулась, прижалась к нему. — Этого достаточно. Пока достаточно. _____________________________________ Завтрак, который всё изменил, начался как обычно. Валейна сидела во главе стола, бледная, осунувшаяся после смерти мужа. Она почти не выходила из своих покоев последние недели, и сегодняшнее появление было редкостью. Рейнис — по правую руку от Эйгона, слишком близко, слишком интимно. Эйгон — во главе, с каменным лицом, за которым пытался спрятать бурю. Слуги накрывали на стол в напряжённой тишине. Звяканье посуды казалось оглушительным. — Эйгон, — начала мать тихо, когда слуги удалились. — Рейнис. Нам нужно поговорить. Эйгон поднял голову, встретил её взгляд. — Я слушаю. — Меня очень беспокоит… связь между вами. Рейнис замерла с кубком в руке. Эйгон положил ладонь на стол, готовясь к буре. — Я понимаю, — продолжила Валейна, с трудом подбирая слова. — Между тобой и Висеньей сейчас всё непросто. Но ты женат, Эйгон. И она вернётся рано или поздно. — В этом и дело, — ответил Эйгон спокойнее, чем чувствовал. — Я не знаю, где моя жена, что с ней, когда она вернётся. Ничего не знаю. Что касается нас с Рейнис… — он перевёл взгляд на сестру, потом снова на мать. — Не понимаю причин твоего беспокойства. Валейна побледнела ещё сильнее. — В замке ходят слухи, — сказала она почти шёпотом. — Что ты собираешься жениться на Рейнис. Повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом. Эйгон смотрел на мать долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно перевёл его на Рейнис. — Возможно, скоро это перестанет быть только слухами. Рейнис замерла. Кубок в её руке дрогнул, вино плеснуло через край. — Эйгон? — выдохнула она. — Сынок! — Валейна подалась вперёд, голос её дрогнул, сломался. — Что ты говоришь? Как такое возможно? У тебя есть жена! — Мне нужна жена рядом. — Эйгон говорил твёрдо, чеканя каждое слово. — Я лорд. Мне нужен наследник. Мне нужна поддержка. Висенья ушла. А Рейнис — здесь. Он протянул руку через стол и накрыл ладонь Рейнис своей. Та смотрела на него с таким обожанием, с таким торжеством, с таким неподдельным счастьем, что у Валейны перехватило дыхание. — Я люблю Рейнис, — сказал Эйгон. — И хочу её в жёны. — Ты согласна? — спросил он, глядя ей в глаза. — О боги! — выдохнула Рейнис, и лицо её осветила широкая, сияющая улыбка. — Конечно, согласна, Эйгон! Конечно! Она вскочила и бросилась ему на шею. Эйгон обнял её, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит от счастья. Валейна смотрела на них, и по её щекам текли слёзы. — Как же Висенья? — прошептала она. — Ты разведёшься с ней? — Я не знаю, когда она вернётся. — Эйгон отстранил Рейнис, но продолжал держать её за руку. — У меня нет желания ждать её возвращения, чтобы жениться на Рейнис. — Но как же?! — Валейна в отчаянии всплеснула руками. — Двоеженство? Знать и духовенство не поддержат это! — Я лорд Драконьего Камня, — голос Эйгона зазвенел сталью. — Истинный дракон. Я не буду у них спрашивать. — Что вы творите, дети… — прошептала мать и закрыла лицо руками. Рейнис сияла. Эйгон смотрел на неё и пытался убедить себя, что поступает правильно. Висенья не вернётся, — думал он. — Она не хочет меня. Она ушла. А Рейнис — здесь. Рейнис любит меня. Рейнис — моя семья. Но где-то глубоко внутри голос шептал: ты врёшь себе. Она вернётся. И тогда… Он заставил голос замолчать. _____________________________________ Рейнис лично отдала распоряжение разослать приглашения. Она была сама не своя от счастья — порхала по замку, отдавала указания слугам, выбирала ткани для платья, обсуждала с поварами меню для пира. Эйгон наблюдал за ней со стороны и чувствовал… ничего. Пустоту. Но он гнал эти мысли прочь. Он принял решение. Он должен был его придерживаться. Я лорд. Я не могу ждать вечность. Мне нужен наследник. Мне нужна жена рядом. В Эссос улетел ворон с письмом. Коротким, сухим, официальным: «Лорд Эйгон Таргариен извещает леди Висенью Таргариен о своём намерении вступить в брак с леди Рейнис Таргариен. Приглашение на церемонию прилагается». Ни слова любви. Ни слова сожаления. Ни слова прощания. Эйгон сам продиктовал это письмо и сам пожалел о каждом слове, едва оно улетело. Но было поздно. _____________________________________ Висенья провела в Эссосе долгие месяцы. Она не считала дни — считала раны, которые затягивались на душе. Боль от потери ребёнка и смерти отца притупилась, но не ушла. Обида на Эйгона тоже никуда не делась — просто спряталась глубоко внутри, под слоями новых впечатлений, новых лиц, новой жизни. Она хотела возродить себя. Ту прежнюю Висенью — бесстрашную, несокрушимую, ту, что не знала сомнений и слабости. Ту, что умела только сражаться и ненавидеть. Но Эссос научил её другому. Сначала были дни, когда она просто сидела на берегу и смотрела на море. Смотрела часами, не двигаясь, пока Вхагар лежала рядом и вздыхала, выпуская струйки дыма. Драконица не понимала, зачем они здесь, но терпела. Потом были таверны. Грязные, шумные, пропахшие вином и жареным мясом. Висенья сидела в углу, пила и смотрела на людей. Смотрела, как они живут — не думая о завтрашнем дне, не боясь потерять друг друга, не строя стены. Смотрела, как целуются в переулках, не стесняясь чужих взглядов. В Вестеросе всё по-другому, — думала она. — Там каждый шаг — расчёт. Каждое слово — удар. А здесь… здесь люди просто живут. Однажды в таверне к ней подсела женщина. Высокая, смуглая, с чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу, и глазами цвета тёмного мёда. На поясе — меч. На плече — шрам. И улыбка — такая открытая, что Висенья невольно улыбнулась в ответ. — Ты похожа на ту, кому нужна подруга, — сказала женщина на общем языке с лёгким дорнийским акцентом. — Я никому не нужна, — ответила Висенья. — Значит, тем более. — Женщина подозвала трактирщика и заказала два кубка вина. — Меня зовут Алианна. — Висенья. — Красивое имя. Валирийское? — Да. — Я так и думала. — Алианна отпила вино, не сводя с неё глаз. — Ты выглядишь как та, кто потерял больше, чем выиграл. Висенья усмехнулась. — Ты даже не представляешь. — А ты расскажи. Висенья не стала рассказывать. Но не ушла. Так началась их дружба. Алианна оказалась наёмницей — из тех, кто продаёт меч, но не душу. Она воевала по всему Эссосу, от Браавоса до Асшая, и повидала такое, что Висенья и представить не могла. Она была мудрой, циничной и невероятно живой. — Ты держишься за боль, как за щит, — сказала она однажды, когда они сидели в тени фонтана, спасаясь от полуденного зноя. — Но щит не даёт тебе двигаться вперёд. Он защищает, но и держит на месте. — Я не знаю как, — честно ответила Висенья. — Научись быть не только воином. — Алианна усмехнулась, поправила чёрную косу, перекинутую через плечо. — Ты женщина. Ты красива. Ты можешь быть обольстительной. Это не слабость — это оружие. — Я не умею. — Научишься. И Висенья училась. Дорнийцы были раскрепощены, свободны от тех оков, что сковывали женщин Вестероса. Они не прятали своих желаний, не стеснялись своей красоты, не боялись быть желанными. Висенья училась танцевать — не те чопорные замковые танцы, а свободные, чувственные движения, в которых тело говорило само за себя. Сначала она была неуклюжей, как подросток. Алианна смеялась, но терпеливо поправляла. — Расслабь плечи. Не думай о том, как выглядишь. Думай о том, что чувствуешь. Висенья училась двигаться иначе — плавно, текуче, как вода. Не как воин, всегда готовый к атаке, а как женщина, которая знает себе цену и не боится этого. Висенья училась улыбаться иначе — не холодно и насмешливо, а тепло и призывно. Висенья училась смотреть иначе — так, что мужчины теряли дар речи. Один взгляд из-под полуопущенных ресниц — и они готовы были лечь к её ногам. — Не изменяй себе, — учила Алианна. — Просто открой ту сторону, которую всегда прятала за мечом и бронёй. Ты всё та же Висенья. Просто теперь ты знаешь, что сила не только в стали. По ночам, сидя у фонтана под звёздами, она думала об Эйгоне. Тоска по нему оказалась сильнее обиды. Сильнее боли. Сильнее всего. Я люблю его, — поняла она однажды. — Что бы ни случилось, как бы больно мне ни было — я люблю его. Она достала из сумки маленький гребень — тот самый, которым он когда-то заплетал её косы. Кривые, уродливые, но сделанные с такой нежностью, что у неё до сих пор сжималось сердце. Я вернусь, Эйгон. И мы начнём сначала. В ту ночь она долго смотрела на луну, и впервые за многие недели на её губах появилась улыбка. Не горькая. Не насмешливая. Тёплая. Алианна, сидевшая рядом, заметила. — Наконец-то, — сказала она. — А то я уж думала, ты забыла, как это делается. — Забыла. — Учись заново. Висенья не ответила. Просто смотрела на луну и улыбалась. Она не знала, что дома уже всё пошло не так. _____________________________________ Письмо пришло на закате. Висенья сидела в саду, наслаждаясь прохладой, когда слуга принёс свиток с печатью Драконьего Камня. Она узнала герб сразу — и сердце пропустило удар. Он вспомнил обо мне. Она сломала печать дрожащими пальцами, развернула пергамент. И замерла. Строки плыли перед глазами: «Лорд Эйгон Таргариен извещает леди Висенью Таргариен о своём намерении вступить в брак с леди Рейнис Таргариен. Приглашение на церемонию прилагается». Она перечитала три раза. Потом четвёртый. Пятый. Письмо выпало из рук. Висенья сидела неподвижно, глядя на пляшущие в воздухе пылинки, и чувствовала, как мир рушится во второй раз. Он женится на ней. Пока меня нет. Он выбрал её. Боль вернулась — острая, режущая, но теперь она не сломала её. Вместо этого внутри вспыхнуло что-то другое. Гнев. Азарт. Вызов. Нет. Я так просто не сдамся. Она подняла письмо, перечитала ещё раз. Всмотрелась в сухие, казённые фразы. Ни слова любви. Ни слова сожаления. Ни слова прощания. Просто приглашение. Как на похороны. Алианна, заметив её состояние, подошла, взяла письмо, прочитала. — Он что, с ума сошёл? — Нет, — тихо сказала Висенья. — Он просто… сломался. — И что ты будешь делать? Висенья подняла на неё глаза. В них не было слёз. Не было боли. Только холодная, спокойная решимость. — Я вернусь. — И? — И заберу то, что моё. Алианна усмехнулась. — Вот это я понимаю. — Алианна хлопнула Висенью по плечу. — Тогда не задерживайся. И дай знать, как всё обернётся — Обернётся так, как я решу. — Вот это я и хочу услышать. Висенья усмехнулась — усмешка вышла страшной, полной предвкушения. — Ты думаешь, я приползу на твою свадьбу и буду рыдать в углу? — прошептала она пустоте. — Ты плохо меня знаешь, Эйгон Таргариен. Она подожгла письмо от свечи, глядя, как пергамент корчится в огне, как чернеют края, как пепел падает к её ногам. — Я не та Висенья, что уехала, — сказала она тихо. — Я вернусь другой. И ты это почувствуешь. На рассвете она оседлала Вхагар. Вхагар взмыла в небо, и ветер Эссоса остался позади. Впереди был Драконий Камень. Впереди была битва. Не за жизнь — за любовь. За себя. Алианна стояла на берегу и смотрела вслед, пока бронзовый дракон не скрылся в облаках. — Боги, — прошептала она, — как же я хотела бы увидеть его лицо, когда она вернётся.