Одна кровь

Рейнис вошла в комнату, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Их покои. Её и Эйгона. Наконец-то. Свечи горели мягким светом, отражаясь в золотых подсвечниках, на столе ждало вино и фрукты, а постель была усыпана лепестками роз — белыми, как снег. Всё было так, как она мечтала. Всё было идеально. Эйгон стоял у окна, спиной к ней, глядя на море. Луна серебрила его волосы, делая его похожим на статую древнего бога — прекрасного, недосягаемого, холодного. — Эйгон, — позвала она тихо, подходя ближе. Он обернулся. Улыбнулся — но улыбка не коснулась глаз. Рейнис видела это, но предпочла не замечать. Не сейчас. — Ты прекрасна, — сказал он. Голос его звучал ровно, почти автоматически. — Только прекрасна? — спросила она, приближаясь. — Ты знаешь, что я имею в виду. Она подошла вплотную, положила руки ему на грудь. Чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, не так, как у неё. У неё оно готово было выпрыгнуть из груди. — Я так долго ждала этого момента, — прошептала она, приподнимаясь на цыпочки и касаясь губами его подбородка. — Так долго мечтала… — Я знаю. Его руки легли на её талию — тёплые, сильные. Рейнис чувствовала это тепло, но где-то внутри, на грани сознания, шевелилась тревога: она не чувствовала в этих руках того, чего ждала. Той жадности, той одержимости, той бесконечной жажды. Почему ты не сжимаешь меня так, будто боишься потерять? — хотелось спросить ей. — Почему ты не смотришь на меня так, будто я — весь твой мир? Ничего, — подумала Рейнис, расстёгивая его рубашку, одну пуговицу за другой. — Я зажгу этот огонь. Я смогу. Она целовала его долго, страстно, отчаянно — вкладывая в поцелуи всю свою боль, всю свою надежду, всю свою любовь. Её пальцы скользили по его груди, по плечам, по спине, впивались в кожу, оставляя следы. Он отвечал. Но где-то на периферии сознания, на грани чувств, Рейнис ощущала: он не здесь. Его мысли — где-то далеко, в другом времени, в другом месте, с другой женщиной. Когда он вошёл в неё, она зажмурилась от счастья. Её руки впились в его спину, ногти царапали кожу, губы шептали его имя снова и снова. — Эйгон… Эйгон… я люблю тебя… Он молчал. Просто двигался в ней — размеренно, почти механически, будто выполнял обязанность, а не делил близость. Это было правильно. Это было то, чего она хотела. Но чего-то не хватало. Рейнис открыла глаза. В полумраке спальни, освещённой лишь луной и оплывающими свечами, его лицо казалось чужим. Глаза были закрыты, брови чуть нахмурены — будто он не с ней, будто он где-то далеко, в своих мыслях, в своих воспоминаниях. О чём ты думаешь? — хотелось крикнуть ей. — О ком ты думаешь? Она хотела остановиться. Хотела спросить, потребовать, чтобы он смотрел на неё, чтобы он видел её, а не призрак той, другой. Но она промолчала. Только прикусила губу до крови и позволила себе утонуть в этом моменте. Хоть и ненастоящем. Хоть и не таком, как ей хотелось. Позже, когда всё закончилось, Рейнис прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце. Оно успокаивалось, выравнивалось, засыпало. — Я люблю тебя, — прошептала она в темноту. Тишина. Она подняла голову и посмотрела на него. Эйгон смотрел в потолок, не мигая, будто видел там что-то, чего она не могла разглядеть. — Эйгон? — Спи, — ответил он, не глядя на неё. Голос его звучал глухо, устало. — Завтра трудный день. Рейнис закусила губу, но кивнула. Легла обратно, закрыла глаза. Она здесь, — стучало в голове. — Она вернулась. И он думает о ней. Я знаю. Я чувствую. Каждое его молчание, каждый отсутствующий взгляд — всё о ней. Она попыталась заснуть, но сон не приходил. Только мысли — чёрные, липкие, как смола. _____________________________________ Висенья сидела на песке, обхватив колени руками, и смотрела на луну. Море было спокойным — почти зеркальным. Луна рисовала на воде серебряную дорожку, уходящую к горизонту, к бесконечности. Казалось, по ней можно дойти до самого края света. Вхагар дремала рядом, изредка вздыхая и выпуская струйки дыма. Тёплое тело драконицы было единственным утешением в эту ночь. Единственным живым существом, которое не предавало, не обманывало, не выбирало кого-то другого. Сейчас он с ней, — думала Висенья. — Он там, в их покоях, и он с ней. Она пыталась не представлять. Пыталась гнать эти мысли прочь, отгораживаться от них, как от вражеских стрел. Но они лезли, как вода сквозь пальцы, как песок сквозь решето. Он целует её. Он раздевает её. Он входит в неё. Он шепчет ей что-то нежное. Может быть, те же слова, что когда-то шептал ей. Висенья сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя алые полумесяцы. — Прекрати, — приказала она себе вслух. Голос её был хриплым, чужим. — Ты не для того вернулась, чтобы страдать. Но боль не слушалась приказов. Она закрыла глаза — и перед ней встала другая ночь. Их ночь. Та, первая, когда она пришла к нему босиком, в одной сорочке, с распущенными волосами, и он смотрел на неё так, будто она была центром вселенной. Как он дрожал тогда. Как шептал её имя. Как входил в неё — медленно, осторожно, боясь сделать больно. Он любил меня тогда. Я знаю. А теперь? Висенья открыла глаза и посмотрела на луну — холодную, далёкую, равнодушную. — Я не проиграю, — прошептала она в пустоту. — Я вернулась не для того, чтобы смотреть, как ты счастлив с другой. Я вернулась, чтобы напомнить тебе, кто я. И кому ты на самом деле принадлежишь. Вхагар вздохнула во сне, выпустила струйку дыма, будто соглашаясь. _____________________________________ Валейна не спала. Она сидела в кресле у камина, глядя на догорающие угли, и думала о своих детях. О всех троих. О том, как они запутались, как больно ранили друг друга, как далеко зашли в своей борьбе. Эйгон, который женился на одной, любя другую. Который дал клятву Рейнис, но не смог вырвать Висенью из сердца. Который метался между ними, разрывая себя на части, и не находил выхода. Рейнис, которая получила то, что хотела, но никогда не будет счастлива, потому что он любит её не так, как хотелось бы ей. Не с той одержимостью, не с той жадностью, не с тем огнём, с которым он смотрел на Висенью. Он любит её — но спокойно, ровно, без пожара. А она… она готова терпеть. Готова на меньшее. Готова на половину. Лишь бы он был рядом. Висенья, которая вернулась с улыбкой на лице и адом в душе. Которая спрятала раны под корсетом, а слёзы - за улыбкой. Которая больше не убегала — теперь она стояла и смотрела врагу в глаза. Где я ошиблась? — думала Валейна. — Где мы все ошиблись? Она вспомнила Эйриона. Как он смотрел на детей, как гордился ими, как верил, что они найдут путь друг к другу. Он так надеялся, что любовь, которую они носили в себе, будет сильнее обид, сильнее гордости, сильнее всего. Ты ошибался, муж мой, — прошептала она в темноту. — Они не нашли. Они потеряли друг друга. За окном шумело море — ровно, бесконечно, равнодушно. Где-то в замке играла тихая музыка — гости всё ещё пировали, не зная, какая драма разворачивается в стенах этого дома. А у неё в душе была только тишина. Валейна поднялась, накинула халат и вышла в коридор. Ноги сами принесли её к берегу. Висенья не обернулась на шаги. Узнала мать по походке — спокойной, размеренной, такой знакомой. — Не спится? — спросила она тихо. — Тебе тоже, — ответила Валейна, садясь рядом на песок. Мелкие песчинки заскрипели под её весом. Они молчали, глядя на море. Луна рисовала серебряную дорожку на воде, и казалось, что по ней можно дойти до самого края света, до места, где нет ни боли, ни обид, ни разбитых сердец. — Помнишь, как ты была маленькой? — вдруг спросила Валейна. — Ты всё время убегала к драконам. Я боялась, что они тебя съедят. — Они меня любили, — усмехнулась Висенья, и в голосе её прозвучала неподдельная теплота. — Я была своя. — Ты всегда была своя, — мать повернулась к ней, всматриваясь в лицо дочери. — И сейчас ты своя. Но я вижу, как тебе больно, Висенья. Не прячься от меня. Висенья молчала. — Ты действительно хочешь его вернуть? — спросила Валейна тихо, почти шёпотом. — Или просто не можешь проиграть? Не можешь уступить Рейнис? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень. Висенья долго смотрела на море. Потом ответила — тихо, честно, устало: — Я не знаю. — Это честный ответ, — кивнула мать. — Я люблю его, мама. — В голосе Висеньи впервые за долгое время дрогнула сталь. — Я всегда его любила. Но сейчас… сейчас я не знаю, что сильнее — любовь или обида. Любовь или гордость. Любовь или желание доказать, что я сильнее. Валейна взяла её за руку, сжала пальцы. — Ты имеешь право не знать. Имеешь право злиться. Имеешь право бороться. Но не потеряй себя в этой борьбе. Не стань той, кого он не сможет узнать. Висенья посмотрела на мать. В лунном свете её лицо казалось молодым, почти таким же, как в детстве — когда она утешала её после падения, когда гладила по голове перед сном. — Я постараюсь, — прошептала она. Они сидели так до рассвета. Мать и дочь. Две женщины, потерявшие слишком много и слишком по-разному. Висенья сжала в кулаке горсть песка. Он сыпался сквозь пальцы, как время, как жизнь, как всё, что она не могла удержать. Она не знала ответа. Не знала, правильно ли поступает, не знала, чем это кончится. Но знала одно: она будет бороться. Даже если не за него — за себя. _____________________________________ Рейнис проснулась от того, что рядом было пусто. Она села на кровати, огляделась. Простыня на половине Эйгона была холодной — он ушёл давно. Эйгон стоял у окна — уже одетый, причёсанный, собранный. Смотрел на море, на первые лучи солнца, золотящие горизонт. — Ты не спишь? — спросила она хрипло со сна. — Уже нет, — ответил он, не оборачиваясь. Рейнис подошла к нему сзади, обняла, прижалась щекой к спине. Чувствовала, как ровно бьётся его сердце. — Доброе утро, муж мой, — прошептала она. — Доброе утро. Он не обернулся. Не поцеловал. Просто стоял, глядя в окно, и молчал. Рейнис замерла. Внутри что-то оборвалось — как струна, которую перерезали. — Эйгон, — позвала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Он обернулся. Улыбнулся — той же автоматической улыбкой, что и вчера, такой же пустой, такой же ничего не значащей. — Тебе нужно готовиться к завтраку, — сказал он. — Нас ждут. И вышел, оставив её одну. Рейнис стояла посреди комнаты, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Горячие, солёные, беспомощные. Она выиграла, — поняла Рейнис. — Ещё ничего не сделала — и уже выиграла. Её тень заполняет эту комнату, заполняет его мысли, заполняет всё. Она упала на кровать, уткнулась лицом в подушку, и зарыдала. _____________________________________ Завтрак был в узком кругу. Валейна сидела во главе стола, бледная, с красными глазами — видно, тоже не спала. Эйгон — по правую руку от неё, с каменным лицом. Рейнис — рядом с Эйгоном, с красными глазами, которые она тщетно пыталась скрыть за веером. Висенья вошла последней. Она была в том же наряде, что и вчера — чёрные штаны, корсет с алым драконом, распущенные волосы. Ни тени усталости. Ни тени сомнения. Только холодная, спокойная уверенность. — Всем доброе утро, — пропела она, садясь по левую руку от матери, напротив Эйгона. Рейнис сжала вилку так, что костяшки побелели. — Как спалось молодожёнам? — осведомилась Висенья, принимая кубок с вином от слуги. — Прекрасно, — ответила Рейнис раньше, чем Эйгон успел открыть рот. — Мы счастливы. Очень счастливы. — Я рада, — улыбнулась Висенья. — Надеюсь, муж мой был нежен с тобой. Эйгон поперхнулся вином. Валейна прикрыла глаза рукой. Рейнис вспыхнула — щёки её залил нездоровый румянец. — Ты… — Что — я? — Висенья подняла бровь — одну, идеальную дугу. — Я просто интересуюсь. Мы же сёстры. Сёстры должны делиться всем, правда? — Хватит, — тихо сказал Эйгон. — Висенья, не надо. — Чего не надо? — она посмотрела на него с невинным выражением лица, но в глазах её плясали чёртики. — Я веду себя идеально. — Ты ведёшь себя… — Как? — перебила она, и в голосе её мгновенно прорезалась сталь. — Как жена, которая вернулась домой? Как женщина, которая имеет право знать, что происходит в её собственной семье? Как сестра, которая беспокоится о счастье младшей? — Ты не имеешь права! — выпалила Рейнис, и голос её сорвался на визг. — Ты уехала! Ты бросила его! Ты… — Рейнис, — осадил её Эйгон. — Нет, пусть скажет, — Висенья откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — Я слушаю. — Ты бросила его, когда он нуждался в тебе больше всего! — Рейнис почти кричала, не замечая, что на них уже смотрят слуги. — Ты уехала в свой Эссос, танцевала там с наёмниками, а он остался один! На него свалился груз всего дома — отец умер, мать обезумела от горя, а ему нужно было править, принимать решения, справляться с вассалами! А теперь ты вернулась и делаешь вид, что имеешь на него право?! Висенья слушала спокойно, не перебивая. Когда Рейнис замолчала, переводя дух, она медленно наклонилась вперёд. — Я уехала, потому что потеряла ребёнка, — сказала она тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень. — Я уехала, потому что потеряла отца. Я уехала, потому что мой муж в это время был с тобой. Рейнис открыла рот, но не нашла слов. — Но я вернулась. — Висенья поднялась, поправила корсет. — И я здесь. И я никуда больше не уйду. Она обвела взглядом стол — мать, брата, сестру. — Приятного аппетита. И вышла, не оглядываясь. Когда дверь за Висеньей закрылась, Рейнис повернулась к Эйгону. Глаза её блестели от слёз, но она сдерживалась, не позволяя им упасть. — Ты ничего не сказал. — Голос её дрожал. — Ты позволил ей говорить со мной так. Эйгон поднял на неё усталый взгляд. — А что я должен был сказать? — Что ты мой муж! Что ты выбрал меня! Что она не имеет права… — Она имеет право, Рейнис. — Он говорил тихо, устало. — Она моя жена. — И я твоя жена! — выкрикнула она. — Я тоже! — Я знаю. Рейнис смотрела на него, и в глазах её мешались боль, обида, отчаяние. — Тогда почему ты смотришь на неё так, будто я пустое место? — прошептала она. Эйгон не ответил. Рейнис выбежала из зала, и её рыдания эхом разнеслись по коридору. Валейна медленно поднялась, опираясь на стол. — Ты разбиваешь сердца обеим, Эйгон, — сказала она тихо. — И своё заодно. — Я знаю, мама. — Тогда что ты будешь делать? Он молчал. Долго. Потом поднял глаза — и Валейна увидела в них ту же пустоту, что была в ней самой после смерти отца. Такую же глубокую, такую же чёрную, такую же безнадёжную. — Не знаю. Валейна вздохнула. — Твой отец никогда не оставлял неразрешённых вопросов, — сказала она. — Он часто говорил: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. — Отец мёртв, — жёстко ответил Эйгон. — И никакие его советы не вернут мне покоя. Валейна смотрела на него с болью. — Ты ошибаешься, сынок. Советы отца — это не лекарство. Это компас. Он не избавит тебя от боли, но покажет, куда идти. Она вышла, оставив его одного. Эйгон сидел в пустом зале. Перед ним стояли три кубка. Висенья почти не притронулась к вину. Рейнис расплескала половину, когда вскакивала. Мать выпила до дна — как всегда, когда хотела скрыть боль. Он взял кубок Висеньи. Поднёс к лицу. Тонкий запах её духов — тот самый, который он помнил с их первой ночи, когда весь мир перестал существовать. Зачем ты вернулась? — подумал он. — Чтобы мучить меня? Чтобы напомнить, что я натворил? Чтобы спасти — или добить? Он поставил кубок и закрыл лицо руками. Где-то в замке плакала Рейнис. Где-то у моря сидела Висенья. А он был здесь — между ними, разорванный на части, не зная, как собрать себя заново, не зная, как сделать выбор, от которого зависит всё.