Wolf in Dog's Clothing

— Все-таки снял трубку... — Хрип Ганнибала в трубке прозвучал почти кощунственно. В этом звуке мешалось искреннее изумление с едва сдерживаемым безумием. — Мои ключи у тебя? — резко бросил Уилл. — Уилл… — Этот стон, больше похожий на рык, заставил Уилла замереть. Горло сдавило спазмом, а по телу прошла колючая дрожь. — Мой золотой мальчик… — прошептал Ганнибал, напрочь игнорируя вопрос. — Я сам не свой. Хотел извиниться за свое… поведение. Я вёл себя как скотина. — Забудь, пустяки. — Уилл с силой хлопнул себя ладонью по лбу, проклиная собственную нелепость. Из трубки донёсся надломленный, сухой смешок. — Для меня — нет, — отрывисто бросил Ганнибал. — Мой самоконтроль всегда был идеален. Но ты… Ты его уничтожаешь. — Очередной тяжёлый вздох в трубку заставил Уилла до боли сжать ноги. Возбуждение накрыло его мутной волной. — Ты — единственный соблазн, перед которым я безоружен. Голос Ганнибала упал до такой низости, что казалось, будто он вибрирует прямо под кожей. Уилл попытался сосредоточиться, собрать рассыпающиеся мысли в один вопрос, который жрал его изнутри неделями. — Ты ведь чудовище, Ганнибал, — тихо произнёс Уилл. — А ты? — эхом отозвался тот. Осенняя ночь вокруг ласкала холодом, шаря под пиджаком. Уилл стоял у своей заглохшей машины, абсолютно один в этой ледяной пустоте, слушая тяжёлое, почти звериное дыхание того, кто стал его персональной погибелью. — Тебе не нужен «хороший» мужчина, Уилл, — наконец выплюнул Ганнибал. — Порядочный человек никогда бы тебя не понял. И уж тем более — никогда не смог бы тебя насытить. Уилл зажмурился, прячась от правды. Это было больно, неправильно, шло вразрез со всем, во что он верил, но та первобытная, тёмная часть его души, которую он так тщательно прятал, сейчас выла от жажды обладать Ганнибалом. — Позволь мне показать тебе… — прорычал Ганнибал, переходя на рваный полушепот. — Chéri, mon âme… впусти меня в себя. Уилл всхлипнул — громко, беспомощно. Тишина после этого звука показалась оглушительной. Ему хотелось содрать с себя кожу от стыда, бросить трубку, исчезнуть, но он был пригвождён к месту этим голосом. — Уилл... — В голосе Ганнибала теперь звучала умоляющая жадность. — Я ведь все слышу. Хватит ломать комедию… Иди ко мне. Дай мне взять тебя. Обещаю, я буду нежен… — Нет, не будешь, — раздражённо огрызнулся Уилл, чувствуя себя преданным собственным телом, которое наливалось жаром, несмотря на то что член в штанах твердел до боли. — Даже не притворяйся. Я знаю, кто ты. Знаю, что ты… Что ты со мной сделаешь. — О нет, милый наивный мальчик, — промурлыкал Ганнибал, мгновенно отбрасывая жалкую маску благородного любовника. — Но ты ведь хочешь узнать, правда? Уилл, светозарный мальчик мой… Что бы я с тобой сделал, как бы изуродовал твою маленькую дырочку, какие бы отметины оставил на твоём теле. Я бы прижал твоё хрупкое тело к себе, выбил бы из твоих лёгких весь воздух, пока ты не стал бы совсем пустым, — и единственным, что наполняло бы тебя, был бы мой… Уилл повесил трубку и тут же вцепился себе в волосы, едва не вырывая их с корнем. Телефон звякнул снова. Сообщение от Ганнибала. «Я забрал ключи от твоей машины.» «Приходи за ними.» В груди Уилла вскипела горячая, колючая ярость. Она росла, пока давление не взлетело, а кожа не начала гореть. Та самая ярость, которую он привык душить. Та самая, что выдавала себя острым блеском в уголках глаз, когда он слишком глубоко нырял в расследование. Ярость, которая держала всех на расстоянии. Но не Ганнибала. Он поймал такси. — Куда едем? — спросил водитель. Уилл принял решение.

***

Дрожа от гнева и предвкушения, Уилл поднялся по лестнице к дому. Он всё ещё был на взводе, и весь мир сузился до одного мгновения. Ничего не было до. Ничего не будет после. Было только здесь и сейчас — и человек за дверью. Уилл поднял руку, чтобы постучать, но за долю секунды до того, как костяшки коснулись дерева, дверь распахнулась. Дежавю. Феромоны обрушились на Уилла грузовиком: запах пота, секса и необузданной животной силы от старшего альфы на миг оглушил его уже знакомой, но всё ещё сводящей с ума смесью нежеланной похоти и инстинктивной агрессии. Ганнибал был полностью обнажён. Его бронзовая кожа блестела от пота, каждый мускул, обычно искусно спрятанный под слоями костюмов, напрягся и рельефно выделялся в тусклом свете прихожей. Уилл опустил взгляд на его эрекцию: толстый член упирался ему в живот, предэякулят стекал по стволу и тяжёлым яйцам. У Уилла пересохло во рту. Он не знал, чего хотел больше: облизать его с ног до головы или пнуть по яйцам так, чтобы тот навсегда забыл, что такое дети. Какое-то время они лишь обменивались убийственными взглядами. Затем глаза Уилла встретили взгляд Ганнибала напрямую — и волна чистой ярости захлестнула его. Он ударил. Не кулаком, а открытой ладонью, точно так же, как Ганнибал ударил его тогда. Уилл вложил в этот удар всю свою силу, впервые за долгое время не сдерживаясь ни на йоту. Казалось, этот человек, каким бы несокрушимым он ни выглядел, не был готов к такой вспышке. Голова Ганнибала отлетела в сторону с ласкающим уши звуком. Это было до дрожи приятно. Когда Уилл набрался дерзости для следующего выпада, его грубо схватили за галстук и потянули внутрь дома, а дверь захлопнулась с такой силой, что казалось, стекла вот-вот вылетят. Когда Ганнибал снова схватил его и развернул, намереваясь швырнуть в стену, Уилл был готов. Вместо того чтобы сопротивляться, он крепко стиснул руки противника, перенаправил их инерцию и отбросил его в сторону. Оба рухнули на паркет, и тяжелый стук дерева о дерево захлебнулся в синхронном стоне боли. Уилл, инстинктивно пытаясь подмять Ганнибала под себя, принял весь удар на плечо — сустав отозвался пульсирующей вспышкой. Ганнибал смотрел на него снизу вверх, и в его глазах, налитых багровым цветом мутного рассвета, не было ни капли узнавания — лишь холодное недоумение. Нависнув над ним, Уилл сорвался на утробный рык, вкладывая в этот звук весь свой вызов, всю свою ненависть и признание. Ответный оскал Ганнибала едва ли можно было назвать улыбкой — это была чистая агрессия, обнаженные зубы перед решающим броском. И они сцепились. Это не было похоже на выверенные спарринги в академии. Уилл забыл о технике, о правилах, о человечности. Он дрался так, словно вырывал собственную жизнь из пасти зверя. Он метил в кадык, в пах, в мягкое подреберье; он рвал, кусал и топтал всё, до чего мог дотянуться. Внутри него сорвало стопоры, и то чудовище, что он так долго прятал, вырвалось наружу, не желая возвращаться в клетку. Но Ганнибал умел усмирять чудовищ. Их драка превратилась в яростный танец. Стены коридора содрогались, когда они врезались в них телами; подножие лестницы, фойе — пространство дома сузилось до точек соприкосновения их мышц. Пиджак Уилла превратился в лохмотья, туфли давно отлетели в сторону. Когда Ганнибал мертвой хваткой вцепился в его ворот, Уилл рванулся, и пуговицы с треском разлетелись по полу. Пользуясь тем, что старший альфа всё еще сжимает его рубашку, Уилл перехватил его запястья и с остервенением всадил колено ему в живот. Удар пришелся в стальной пресс, напряженный в ожидании атаки. Ганнибал едва качнулся, перехватил занесенную ногу и с пугающей легкостью опрокинул Уилла навзничь. Затылок встретился с полом. Вспышка боли, тьма, на мгновение заполнившая зрение, и спертый воздух в легких. Этого мгновения Ганнибалу хватило с лихвой. Прежде чем мир перестал плыть, Уилл почувствовал чужой вес. Ганнибал вклинился между его бедер, пригвоздил его предплечьями к полу, а затем его пальцы — огромные, горячие, неотвратимые — сомкнулись на горле Уилла, сминая шелк галстука. Уилл забился под ним. Руки, скованные полусброшенным пиджаком, бессильно царапали кожу на предплечьях Ганнибала, оставляя рваные борозды. Воздух уходил. Глаза Уилла закатились, из горла вырывался лишь жалкий хрип. Он чувствовал налитый кровью член Ганнибала, упиравшийся ему в пах, чувствовал его запах — смесь дорогого парфюма и первобытной жажды крови. «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы…» — билось в его угасающем сознании. И он не уходил. Он сопротивлялся каждой клеткой, каждым нервом, потому что не умел иначе. Но когда свет в глазах окончательно сменился вязкой чернотой, Уилл ощутил почти религиозное облегчение. Наконец-то эта борьба закончилась. И он готов был оплакать этот долгожданный покой.

***

Уилл провалился в беспамятство лишь на десять секунд. Ганнибал считал — где-то на задворках сознания он всё ещё цеплялся за контроль. Но теперь всё его существо было сосредоточено на одном: уложить Уилла на постель, пока тот не пришёл в себя. Стоило сознанию покинуть его, и он оказался на плече Ганнибала как кусок парного мяса. Когда Ганнибал опустил его на кровать, Уилл приземлился на ушибленное плечо и вскрикнул. Он ещё не очнулся по-настоящему — плыл, дезориентированный, смазанный. Ганнибал без труда стянул с него рубашку и, скрутив её жгутом, перехватил запястья Уилла за спиной. Крепко. Надёжно. А дальше — проще простого. Где-то внутри Ганнибал жалел, что не может позволить себе роскошь медлить. Он хотел бы смаковать каждое мгновение этой первой ночи с Уиллом. Целовать и кусать каждый дюйм его кожи, свести с ума дразнящей лаской, прежде чем взять его по-настоящему. Но жажда застилала разум. И она вела его. Брюки и белье Уилла полетели на пол. Галстук остался узлом на шее. — Нет, — выдохнул Уилл, когда Ганнибал начал брать своё. Первое слово с тех пор, как он очнулся. Для Ганнибала оно ничего не весило. Он поставил Уилла на колени — руки были всё ещё связаны за спиной — и вжал его лицом в кровать, повернув голову набок. Одной рукой вдавил его в матрас, пока спина Уилла не выгнулась навстречу. Идеально. Брачная поза. Зов природы. Ганнибал зарычал от удовольствия. Ему было плевать, что этот жест ничего не значил для размножения. Такие мелочи больше его не волновали. Тёплый, маслянистый свет от лампы под тяжёлым абажуром заливал комнату Ганнибала золотом. Он струился по коже Уилла, по его дрожащему, изогнутому телу. Ганнибал застонал — кровь шумела в ушах, пульс бил где-то в горле. Уилл дёрнулся, пытаясь вырваться. Ганнибал надавил сильнее. И наконец опустил взгляд туда, куда рвалось всё его существо. Голая задница его мальчика — бледная, беззащитная. Свободной рукой он раздвинул ягодицы и тяжело выдохнул, глядя на сжатое, пульсирующее отверстие. Уязвимое. Нетронутое. Его. Ганнибал провёл двумя пальцами по сморщенной дырочке, и Уилл взвизгнул, снова дёрнувшись в попытке ударить. Он не унимался ни на мгновение — всё ещё выплёскивал ту бешеную энергию, что кипела в нём, но Ганнибал видел, что он на грани истощения. «Надо хоть немного подготовить, — мелькнула отстранённая мысль. Доктор внутри Ганнибала ещё цеплялся за остатки рассудка, сражаясь с альфой в гоне. — Иначе я порву его». От этой мысли член дёрнулся, наливаясь жаром. Да, он подготовит Уилла. Но, о да — он порвет его. Ганнибал наклонился, сплюнул на анус Уилла, и молодой альфа вздрогнул, покрываясь мурашками. Нетерпеливыми, грубыми движениями Ганнибал размазал слюну по тугому кольцу мышц и втолкнул палец. Уилл закричал. — Нет! Слезь, отвали на хер! — рычал Уилл — всё ещё альфа, всё ещё боец, и, боже, Ганнибалу нравилась эта агрессия. Она нравилась ему почти так же остро, как покорность. Он ввёл второй палец, раздвигая и поглаживая нежные, горячие стенки внутри своего мальчика. Рычание и хрипы Уилла срывались на всхлипы и прерывистые стоны, пока его тело боролось с этим чуждым вторжением. Ганнибал был возбуждён до помутнения — почти ничего не видел, кроме прекрасного создания, что корчилось в его постели. Прекрасного создания, которое ускользало от него, презирало его и явилось на бал в подаренном им костюме, пахнущим чужим альфой. Прекрасного создания, которое он наконец прижал к себе — и нагнул. Ждать он больше не мог. Ганнибал выдернул пальцы, плюнул себе на ладонь и наспех смазал член, и без того блестящий от предэякулята. Пристроившись, он навалился на Уилла всем весом, переместил руку с его спины под грудь и сомкнул пальцы на горле. Другой рукой стиснул бедро, фиксируя, и прижал толстую головку к его сжатому входу. И наконец — наконец-то — одним рывком вонзился в него. Уилл закричал, и Ганнибал зарычал в ответ, застыв всего на пару сантиметров внутри — дальше не пускало. Он отступил, толкнулся снова, проникая глубже. Уилл зашипел от боли и попытался полоснуть Ганнибала по груди, но руки были связаны за спиной. Жалкая, беспомощная месть. Отпрянув ещё раз, Ганнибал стиснул бедро Уилла до синяков, перенёс весь вес на его спину и одним жёстким, неумолимым толчком вошёл до упора. Он почувствовал тот миг, когда Уилл порвался, — миг, когда скольжение стало легче от его крови, и член Ганнибала нетерпеливо дёрнулся от крика, вырвавшегося из груди молодого альфы. — Больно, — выдохнул Уилл, с трудом вытолкнув слово. — Больно!.. — Я знаю, — промурлыкал Ганнибал сквозь пелену гона — как акула в кровавом угаре, которую лишь распаляли отчаянные крики жертвы. Он уткнулся носом в мокрые, спутанные кудри Уилла, вдыхая терпкий запах его феромонов. Паника Уилла пропитала воздух остринкой и электричеством — и это лишь сильнее разожгло в Ганнибале голод перепахать его тело догола. Так он и сделает. — Я ведь говорил: мы созданы друг для друга, — прошептал он Уиллу в самое ухо. Стиснув пальцы на горле Уилла, пока не начал чувствовать каждый сдавленный стон, вибрирующий в глотке того, — Ганнибал принялся вбиваться в его тугую, горячую дырочку. Он впивался зубами в каждый доступный клочок кожи, оставляя на Уилле свои метки — синеющие следы укусов, пробуя его на вкус, вбивая себя в его память. Прижав мальчика к себе до хруста, он задал ритм: выходил наполовину, врывался снова — глубже, злее, беспощаднее, растягивая младшего альфу до предела. Он видел, что член Уилла обмяк, но ему было плевать. Это может подождать. Сейчас же он долбился в его влажное, сдающееся тело — словно пытался пробить его насквозь, добраться до самой сути, словно наносил смертельный удар. Ради них обоих первый раз должен был быть пыткой. Воздух стал густым от крови Уилла. Из глубоких укусов на плечах сочились алые дорожки, и мелкие капли разлетались в стороны каждый раз, когда Ганнибал вколачивался в него особенно жёстко, с мокрым шлепком ударяя яйцами по его заднице. Всё тело Уилла дёргалось и выгибалось под ним — ярость наконец поутихла, уступив место липкому страху и чистой агонии. — Хватит… — заскулил Уилл. Его голос ломался, сбивался, почти теряя суть. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Глаза Ганнибала закатились от экстаза. — Прелесть моя, mano mielas berniuk, — прорычал он, оторвавшись от искусанного плеча Уилла, и зарылся лицом в его волосы, почти пуская слюни от того, каким пьянящим был запах затылка его мальчика. — Сапфироглазый мальчик мой, ты уже навоевался? Пауза. Ганнибал отстранился — и тут же вонзился обратно, намеренно минуя простату, с наслаждением чувствуя, как тело Уилла содрогается от грубого толчка. — Да! — вскрикнул Уилл. Ганнибал задумался: слышал ли кто-нибудь вообще такие звуки из его уст? Он решил, что нет. — Всё… — всхлипнул Уилл, и Ганнибал замедлил свои безжалостные движения. Провёл языком по мокрой щеке, солёной от слёз. — И кому ты принадлежишь? — шепнул он в самое ухо. На этот раз Уилл не задумался ни на секунду. — Тебе, — выдохнул он. — Я… Я твой. Ганнибал застонал. Что-то сжалось в груди — туго, горячо. Он оскалился в злой, сытой ухмылке и громко шлёпнул Уилла по заднице. — Хорошая девочка. Уилл застонал, и Ганнибал вновь принялся за него. Он оставался грубым — всё тем же хищником, занятым лишь собственной утробной жаждой, — но теперь больше не обходил простату стороной. Он вбивался в неё снова и снова, безжалостно, методично, и Уилла окончательно покинули силы. Он мог лишь вздрагивать да слабо корчиться под напором, пока Ганнибал вытрахивал из его полуоткрытого рта тихие, влажные стоны. Резкий контраст — от полного игнорирования до прицельного, плотного давления — снёс Уиллу крышу окончательно. Он задвигался в ответ, бессознательно пытаясь потереться вставшим членом о смятые простыни. Ганнибал теперь почти не покидал его тела — лишь слегка отступал, чтобы войти глубже, сильнее вдавить в чувствительную точку и снова насадить мальчика на себя до упора. Внезапно ему отчаянно захотелось увидеть лицо Уилла. Всё той же рукой, сжимавшей горло, Ганнибал повернул его голову к себе — и задохнулся от зрелища. Лицо Уилла блестело от пота и слёз, голубые глаза закатывались от переполняющего его удовольствия, но всё ещё влажно мерцали. Чёрные ресницы трепетали как крылья мотылька, рот был распахнут в беззвучном крике, и с каждым резким толчком из горла вырывались новые стоны. От слёз, слюны и сбитого дыхания его губы и подбородок были перепачканы влагой — завершающий штрих в той картине полного сокрушения, которую Ганнибал так старательно выписывал. Уилл был неузнаваем. Он был прекрасен. Ганнибал уничтожит его. Он выжжет из него всякую способность быть довольным с кем-то другим. Толчки участились, становясь всё более глубокими и одержимыми, и стоны Уилла перешли в прерывистые, исступлённые всхлипы, от которых перехватывало дыхание. Он был на грани. — Ты кончишь вот так, — прорычал Ганнибал. Слова с трудом пробивались сквозь его собственное безумие, и было неясно, понимает ли Уилл их вообще. Он убрал руку с бедра мальчика и запустил её между его ног, сжимая мошонку. — Давай, прелесть. На мой член. И воля Уилла была теперь настолько сломлена, что он подчинился без колебаний. Ганнибал застонал, почувстовав, как молодой альфа сжался вокруг него в оргазме, как его яйца мелко задрожали в ладони, а сперма брызнула на дорогую ткань. Он мял их, выжимая последние капли, пока его член всё ещё медленно двигался внутри, задевая простату. Уилл обмяк под ним — безвольный, пустой, умиротворённый. Ганнибал отстранился, чтобы полюбоваться. Таким Уилл был совершенен. Расслабленным. Сдавшимся. Спокойным. На миг он почти полностью вышел из него, — оставив внутри лишь головку, — чтобы увидеть покрасневший, опухший край растянутого отверстия и кровь, блестящую на его собственном члене. Вид собственного, толстого, напряжённого члена, залитого кровью только что выебанного и покорившегося мальчика — снова ударил в пах дикой, неутолимой похотью. Пока Уилл лежал обессиленный и оглушённый на простынях, Ганнибал схватил его за бёдра и вошёл в него сзади.

***

Вот что — по ощущениям Уилла — было истиной. Он помнил: они с Ганнибалом трахались. Или, скорее, Ганнибал трахал его. Помнил, как впервые за несколько недель кончил так бурно, как никогда в своей ёбаной жизни. И помнил, что Ганнибал только что снова втиснулся в его обмякшее тело, явно не собираясь никуда уходить в ближайшее время. Дрожа от истощения и болезненного перевозбуждения, Уилл мог лишь скулить, пока Ганнибал вдавливал его в матрас, сжимал горло, слизывал пот и кровь с его плеч, удерживая на месте и беря своё. И вот наконец он почувствовал, как член Ганнибала снова начал набухать внутри. — Н-нет, — выдохнул Уилл. — Ты не можешь… Он не влезет, — бессвязно пробормотал он. — Я не могу, не могу… — Сможешь, — шепнул Ганнибал ему в ухо, проводя языком по вспотевшей шее, и гортанно застонал. Уилла накрыло тем безумным состоянием, когда крики рвутся наружу помимо воли, — по мере того, как распухающая головка давила на уже разорванный анус, а толчки Ганнибала становились всё исступлённее и настойчивее. — Пожалуйста, нет, Ганнибал, нет! — закричал Уилл, и огромный член наконец протолкнулся внутрь. Он чувствовал, как мышцы его ануса, растянутые до предела, на миг свело судорогой. Всё тело дёргалось и билось в конвульсиях; он отчаянно пытался — даже со связанными руками — выползти из-под Ганнибала, спастись от этой жестокой расправы. Он тонул в экстазе и агонии одновременно, и выбора у него не было. Оставалось только принять то, что ему давали. Только это. Ганнибал застонал — глубоко, довольно, чувствуя, как член пульсирует в тесных стенках Уилла, и наконец начал кончать с яростным наслаждением. — Mylimasis, — выдохнул он, содрогаясь, вколачиваясь в Уилла и продлевая себе оргазм. Уилл ответил слабым, сорванным всхлипом. Но вопреки боли, вопреки предательству, какая-то часть сознания Уилла наслаждалась тем, как толстый узел разрывал его изнутри. Его пальцы ощущали, как горячая кровь смешивается на месте их соприкосновения, но мир вокруг расплывался в дымке. Он был полностью поглощен Ганнибалом — тот был везде: внутри, снаружи, сковывая его движения, но одновременно обнимая, словно Уилл был единственным сокровищем на земле. Ганнибал медленно осел на него, тяжело дыша, и зашептал на ухо ласковые, незнакомые слова. Не разжимая объятий, он перевернулся на бок, прижимая Уилла к себе. И тут Уилла осенила странная мысль: он сам так делал раньше, с омегами, обхватывая их сзади. Теперь Ганнибал так же крепко обнимал его, уткнувшись лицом в волосы молодого альфы. Время от времени он лениво покачивал бедрами, и Уиллу казалось, что он чувствует, как из него вытекает теплая сперма. Уилл все еще пытался отдышаться, когда ощутил за спиной вибрацию. Ганнибал лениво перебирал его волосы, и Уилл вдруг осознал — это глубокое, урчащее мурлыканье исходило из груди старшего альфы. Уилл закрыл глаза. Мурлыканье за спиной убаюкивало, и он прижался к Ганнибалу, позволяя звуку и вибрации окутать его, словно теплая ванна после ледяного, изматывающего дня. Он сосредоточился на этом тепле и на странном чувстве защищенности — хоть руки и были стянуты за спиной, а внутри все еще происходило что-то неописуемое. Уилл не понимал, почему чувствовал себя так. Но он начинал осознавать, что Ганнибал пробуждал в нем целый клубок чувств, которым он не мог дать названия. Что-то ржавое, давно забытое, шевельнулось внутри Уилла. Когда из груди Ганнибала вырвалось слабое, дрожащее мурлыканье, он на мгновение замер. Уилл повернул голову и легонько ткнулся носом в подбородок старшего альфы — и тот тут же замурлыкал громче, глубже, довольнее, крепче прижимая Уилла к себе так, что, казалось, не осталось ни зазора, ни дыхания между их телами. И Уилл уснул.