сосед из 210-й

Я так и не понял, в какой момент стал таким жалким. Никогда не думал, что можно настолько безнадежно потеряться в другом человеке. Просто однажды я осознал: мое состояние теперь целиком зависит от того, как он на меня посмотрит.  Со стороны я, должно быть, кажусь баловнем судьбы. У меня есть любящий папа и отчим, которого я с пяти лет зову отцом и никак иначе. Есть квартира в Лондоне, которую они подарили мне на восемнадцатилетие, нормальная подработка и учеба в архитектурном. Даже кот имеется - Жан, огромный черный кусок меха и наглости. Он - единственное, что появилось в моей жизни вопреки планам. Я просто вернулся домой, а он уже лежал на моей кровати с таким видом, будто это я у него в гостях.  Я должен быть счастлив. Но у меня, черт возьми, не получается. Давайте сразу проясним: я - Гарри, и я омега без запаха. Точнее, запах есть, но он настолько призрачный, что его не почувствуешь, даже если уткнешься носом мне в шею. Врачи кормили меня сказками, что все "раскроется" после первой течки, но мне уже девятнадцать, а ее все не было.  Удачливый неудачник - это про меня. Моя страсть - архитектура. Я выбрал эту стезю осознанно, еще в детстве, когда мы с моим лучшим другом Драко часами портили бумагу, рисуя дома будущего. В седьмом классе его родители решили вернуться на родину, во Францию, и Драко исчез. В моей жизни стало на удивление тихо. Подушка больше не пахла его парфюмом, из карманов исчезли подложенные записки и конфеты, и некому было бить тубусом старшекурсников, если они задевали меня в коридоре.  В те же тринадцать я рискнул его поцеловать. Он тогда знатно на меня наорал и съездил по голове пеналом - мол, омеги с омегами не целуются. А я тогда впервые узнал, как может ныть сердце. Это не была любовь до гроба, но это было самое яркое, что я испытывал. В мае этого года Драко вернулся. Просто ввалился в дом к моим родителям, отодвинул их с прохода и два часа висел на мне, вываливая новости. В итоге мы вместе поступили в архитектурный. И вот, октябрь, мы сидим на лекции на заднем ряду и откровенно страдаем херней. — Птенчик, хочешь секрет? У меня дернулся глаз. Мое имя созвучно с французским "canari", что значит "канарейка". Четырехлетний мозг Драко провел странную аналогию, и вот уже 15 лет зовет меня только так. Одноклассники в школе стебались, но Малфой был непоколебим. Я вздохнул и отложил телефон, глядя на этого горе-зодчего. — Я нашел соулмейта, — выдал Драко. Заметив мой взгляд, он поправил себя: — Истинного, если тебе так проще. Птенчик, он невероятный! — знаю эту песню, для истинных их пара всегда самая-самая лучшая, самая-самая красивая и самая-самая умная. — Вообще-то, мы вместе уже почти два года, но я стеснялся говорить, потому что ты… Мы… Ну, помнишь? — я хмыкнул, конечно помню, — Его зовут Марволо. Он такой… замечательный, просто замечательный. Знаешь, на его фоне любой наш альфа кажется просто шумным ребенком. Драко кивнул на парня, сидящего впереди - тот по габаритам не уступал шкафу. — Скажи мне, лягушатник, где во Франции ты нашел человека с таким всратым именем? — Это глупая история, он выпал на меня из окна бара, когда подрался. Я прям сразу почувствовал, что это мой альфа, знаешь. Всё было прямо так, как описывают в фильмах. Запах, головокружение, секс, метка. Я подавил желание картинно схватиться за сердце. Драко восемнадцать, минус два года — ему было шестнадцать. Я в свои девятнадцать один раз целованный и то отмудоханный за это пеналом! — Не ёрничай, — Драко дёрнул острым плечом и поёрзал на месте. — У истинных часто это бывает почти сразу. Зачем тянуть? Человек ведь всё равно никуда не денется, он же судьбой предназначенный. — Ладно, расскажи о своём лямуре. До конца пары десять минут, а мне пора домой - мои сорок котов заждались уже. — В общем, как я уже и сказал, - он замечательный. Очень милый и заботливый. Хотя иногда пропадает днями на своей сраной работе. Меня это бесит. Марволо возглавляет один из тех закрытых аналитических фондов, которые консультируют правительство по вопросам внешней политики. Иногда кажется, что нас в кровати трое, хах. Я присвистнул. Это все звучало пугающе солидно. — И сколько твоему малышу лет? — Тридцать два. Я схватился за сердце во второй раз за день.

***

Возле двери я привычно вытащил записку.  «Если ты ещё раз будешь готовить что-нибудь, что пахнет на весь подъезд, я приду и сожру это, заодно и познакомимся. Сосед из 210» Я усмехнулся. Видимо, у парня этажом выше слишком тонкое обоняние. Я вошел в квартиру, скинул в кучу уличные вещи, покормил Жана и пошел на кухню. Никакой анонимный эстет не заставит меня отказаться от домашних котлет. Через полчаса я, наплевав на технику безопасности и правила приличия, распахнул и окна, и входную дверь — сквозняк был единственным способом не пропитать кухонным чадом всю квартиру. Врубив Coldplay на ту громкость, когда музыка начинает вибрировать в костях, я пританцовывал у плиты. Это был мой ритуал: пустая квартира, шипящее на сковороде мясо и полное отсутствие необходимости казаться кем-то серьезным. Я вальяжно покачивал бедрами, чувствуя себя абсолютно защищенным в своем маленьком бетонном замке, и даже не пытался попадать в ноты, подпевая Крису Мартину. Я почти закончил с последней партией котлет, когда реальность за спиной вдруг изменила плотность. Музыка всё еще орала, но я кожей почувствовал чужое присутствие — тяжелое, концентрированное, подавляющее. Прежде чем я успел хотя бы обернуться, на мои бедра легли ладони. Пальцы были длинными и ледяными, они сжались с такой уверенностью, будто всегда там находились. — Я же предупреждал, что приду, — раздался над самым ухом низкий, бархатный бас, от которого у меня по позвоночнику пробежал холод. Внутри всё не просто заледенело - я на секунду перестал дышать. Но вместо того, чтобы задрожать, я взорвался. Страх у меня всегда шел под руку с агрессией. Резко развернувшись, я, не глядя, наотмашь опустил раскаленную железную лопатку прямо на голову этого наглеца. Металл глухо звякнул, встретившись с его лбом. Мужчина отшатнулся, упершись поясницей в кухонный стол, и медленно прижал ладонь к обожженному месту. Мы замерли. Я тяжело дышал, сжимая свое нелепое оружие. Мы были знакомы — насколько могут быть знакомы соседи в многоквартирном доме. Пересекались в лифте, обменивались короткими кивками. Я знал, что он важный как хуй бумажный, а он знал, что я вечно таскаю тубусы и заказываю много пиццы. Его записки на моей двери были нашей личной игрой в вежливую агрессию. — Ты что, совсем больной?! — гаркнул я, пытаясь унять дрожь в руках. — Пошел вон отсюда, пока я тебе еще и сковородкой не добавил! Я ждал, что он начнет орать, врежет мне или вызовет полицию. Но он молчал. — У тебя дверь была открыта, Гарри, — произнес он, игнорируя ожог на лбу. — И я бы на твоем месте не размахивал кухонной утварью. Как самочувствие? — Ебать тебя это не должно! — я почувствовал, как по позвоночнику снова пробежал мороз. Внутри, где-то в самом низу живота, начинает разгораться тупой жар. Сначала это было похоже на легкую тошноту. Мои колени внезапно стали ватными, а воздух в кухне — каким-то раскаленным. Я смотрел на его безупречно завязанный галстук, на четкую линию челюсти, и понимал: мне нравится. Мне до безумия нравилось, что этот пугающе идеальный мужик сейчас стоит на моей тесной кухне и смотрит на меня так, будто я — самая важная проблема в его расписании. — Мистер Реддл, — я попытался успокоить злость и выдавить привычный сарказм, но голос почему-то стал неестественно хриплым. — Мне... мне кажется, вам стоит уйти. Я не очень хорошо себя чувствую. Наверное, простыл. Меня начало трясти. Я смотрел на его безупречно завязанный галстук и чувствовал, как перед глазами плывут черные пятна. — Простыл? Его взгляд стал острым, сканирующим. Он вдруг замер, и я увидел, как на его лице отразилось почти физическое потрясение. Его самоконтроль на секунду дал сбой. — Да, мне плохо. У меня поднялась температура, — я задыхался от его блядского запаха. — Я сейчас упаду. Пожалуйста, просто... вызовите врача или уйдите. Я девятнадцать лет ждал свою течку и в какой-то момент просто перестал верить, что она существует. Я не узнал ее. Я думал, что умираю, что у меня воспаление мозга или аллергический шок. Я чувствовал себя грязным и мокрым, по внутренней стороне бедра потекла первая предательская капля, и я едва не взвыл от необъяснимого стыда. — Гарри, — голос Тома стал тихим; он сократил дистанцию. — Ты понимаешь, что с тобой происходит? Ты когда-нибудь чувствовал это раньше? — Ну конечно, блять, я раньше болел, — я упер ладони в его плечи, настойчиво отстраняя. Коленки затряслись с удвоенной силой, и мне пришлось вцепиться в столешницу. От альфы исходил резкий, но приятный аромат, а откуда-то еще нарастал новый запах. Господи, он, наверное, с дружком пришел квартиру грабить, а тут я.  Запах нарастал и мне становилось всё страшнее, альфа почему-то улыбнулся и опёрся руками на стол позади себя. Я сильнее вцепился в край столешницы. От Тома пахло дождем и металлом, и этот запах вдруг стал настолько невыносимо притягательным, что мне захотелось содрать с него эту блядскую рубашку. Я испугался этого порыва сильнее, чем его присутствия. — Скажи, Гарри, — хмыкнул сосед, — ты всегда течёшь при виде незнакомых мужчин, или это я такой особенный? — он кивнул куда-то вниз и, проследив за его взглядом, я увидел небольшое мокрое пятно в области паха. Это я от страха, что ли, обоссался? Внезапно до меня дошло, что этот второй запах — это я. У меня наконец-то появился свой собственный аромат, что привело меня в ещё больший ужас. — Уходи. Пожалуйста, — совсем тихо заскулил я, прижимая руки к груди. Нет, врач говорил, что сильные эмоции могут спровоцировать течку, но чтобы вот тут, при незнакомом мужике моё тело внезапно затребовало член — я думал, такое бывает только во второсортной порнухе. Мужчина встал и только начал приближаться, как я сорвался с места и ломанулся в комнату. Только спрятавшись под кроватью, я понял ошибку — надо было бежать к выходу. Из-под своего укрытия я видел, как альфа зашёл в комнату, остановился в дверном проёме, а после, не торопясь, подошёл к кровати. Секунда, он наклонился, и наши глаза встретились, а после крепкая рука вытащила меня на свет божий и поставила на ноги. — Страшно? — как-то совсем не устрашающе произнёс Том, но я читал все эти истории на форумах, я знаю, как сложно альфам сдерживаться при течном омеге. Особенно если течка впервые. Я забрался на кровать и как придурок забился в угол между двумя стенами. Было страшно, потому что я совершенно не знал, что мне нужно делать во время течки, страшно от того, что этот странный и пугающий мужик стоит около меня, страшно, что он сейчас захочет и просто возьмёт. Потому что еле сдерживается, по глазам видно. — Гарри, иди сюда, — Том спокойно протянул руку и поманил к себе, — через пару часов ты сам начнёшь просить меня тебя трахнуть, через пять часов твой живот будет разрываться, и квартира будет плавать в твоей смазке. Ещё через десять ты отключишься от боли. Потому что что-то мне подсказывает — в этом доме нет подавляющих таблеток, а попытайся ты сгонять на улицу — оттрахают за ближайшим углом. Я понимал, что он прав; что вот эти красивые руки сейчас меня возьмут, прижмут к себе и сделают приятно. Я девятнадцать лет видел только одного голого мужика — себя —  и так хотелось прикоснуться к чужому обнажённому телу, провести руками до бёдер, погладить его орган, а потом попробовать его на вкус. Я словно в помутнении протянул руку, которая смотрелась как-то совсем уж ущербно на фоне большой ладони альфы, но резко отдёрнул её. Ноги подкосились и, не имея точки опоры, я упал бревном на кровать. С меня стянули футболку. Было стыдно, страшно и очень мокро. В животе всё сжималось, анус безумно чесался, а тело трясло. Мне хотелось закричать, чтобы он уже наконец-то вошел в меня, а потом резко понял, что это незнакомый, блять, мужчина. Чувствуя себя самой грязной потаскухой, я выгнулся навстречу чужой руке, разводящей мои ноги в стороны. Футболка вместе с бельём осталась где-то на полу; открыв глаза я наткнулся взглядом на мужчину между моих ног. На нём всё ещё были штаны, но рубашки уже не было. В лучах солнца, пробивающихся из-за штор, он выглядел вообще каким-то богом. А мне хотелось, чтобы мы уже скорее закончили, чтобы это унижение прекратилось. Альфа развёл мои ноги ещё шире, крепко держа за бёдра, и приподнял. Зад оторвался от теплого матраца и он совершенно бесстыдно еще минуту разглядывал, как я теку и сжимаюсь. Я буквально чувствовал его пульсирующий член, как он хотел быть во мне. И мне совершенно непонятно, почему этот мерзкий подлец тянет кота за яйца. — Мистер Реддл… — мой скулёж донёсся до слуха так, будто говорил кто-то другой. — Мне очень больно, мистер Реддл, — я повел бёдрами, пытаясь свести колени, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — я шептал как мантру, зажмурившись и вцепившись в одеяло. — Ты можешь решить, что я конченый извращенец, но я хочу, чтобы ты сказал мне, чего именно ты хочешь? — издеваясь произнёс Том и легонько подул на дырочку, от чего мои бедра (клянусь, они сами!) дернулись навстречу. — Тебя. Пожалуйста. — заскулил я, умоляюще смотря на Тома, лишь качающего отрицательно головой. — Да выеби, блять, уже! Засунь в меня свой член, а потом уебывай из моей квартиры, черт! Это я сейчас что ли так закричал? Я вообще могу так орать? С каких пор я умоляю засунуть в себя член? Улыбнувшись, Том почему-то не послушался, а наклонился к сочащейся дырочке и по моему телу пробежала волна удовольствия. Я чувствовал, как он кусает кожу около ануса, потом зализывает укусы. Его язык проходится несколько раз по колечку мышц, а после врывается внутрь, отчего я выгибаюсь дугой и зажимаю себе рот. Этого вполне хватает, чтобы кончить и снова завестись. Не знаю, сколько времени он провел между моих ног, позволяя мне тянуть его за вьющиеся волосы, толкаться в рот, зажимать его голову меж бёдер. Я кончил несколько раз, легче не становилось, а эта мразь так медленно растягивал меня, что если бы у меня были силы двигаться, то поменялся бы местами с ним и сам всё сделал. Плевать, что будет больно, плевать, что порвёт. Я больше не могу! — Том, ну, пожалуйста, — я потянул уже голого (и когда он только успел?) Реддла за волосы к себе и мужчина послушно поднялся, нависая надо мной. Его губы были влажными, он смотрел на меня таким затуманенным взглядом, потёрся о мой член своим и улыбнулся на одну сторону.  — Можно тебя поцеловать? Том сам наклонился и аккуратно, совсем нежно поцеловал. Пальцами он всё ещё был во мне, его язык скользил по моему, а я чувствовал только солоноватый привкус моей спермы. Он целовался так умело, что мне стало еще сильнее стыдно за то, что я такой нескладный. Не симпатичный, никакого намека на прекрасное омежье тело, не могу умело удовлетворять в постели. Даже целоваться не умею! И трахает он меня только потому, что не в то время оказался рядом. Это меня пиздец как разозлило. Том разорвал поцелуй и лег около меня, взглядом показывая на свой член. Такой большой (да любой член мне покажи, я его назову большим. Никогда не видел голого мужика, не с омежьей же пипкой сравнивать?), это мне его в рот что-ли надо взять?  Я потянулся к его члену, но Том просто перекинул меня через себя. — Это не сейчас. У нас еще будет время, — прохрипел мужчина, тяжело дыша. — Сейчас я хочу, чтобы ты сам на него сел. Давай. Я всхлипнул и потерся мокрой промежностью о член. Он немного дернулся на встречу и я, помогая руками, стал насаживаться. Было больно, много, по щекам побежали слёзы вперемешку с потом. Принять его в себя полностью я смог только через минуту — так страшно было резко сесть.  Уперевшись ладошками в широкую грудь, я стал медленно двигать бёдрами, и с каждым движением из груди вырывались все новые рыдания. Весь тот страх перед альфой, течкой, сексом, отвращение к себе и своему телу, боль от размера и эмоции от первых оргазмов так навалились на меня, что я просто заливался слезами. Жалкое, должно быть, зрелище. Локти подломились и рухнул на мужчину. Тут же горячие ладони легли на мои бедра. — Гарри? — Том, я не могу, не могу, — я, кажется, шептал и шептал, совсем как идиот, — я не могу, пожалуйста… Пожалуйста, будь сверху, Том, пожалуйста… Из груди альфы донёсся вздох и я тут же оказался под ним. Открыв зарёванные глаза, видел, как он аккуратно двигается во мне, целует мои щеки, слизывает языком каждую слезинку. От того, какой этот придурок замечательный я заревел ещё больше, вцепился руками в его шею и прижал к себе. На смену боли пришло удовольствие. Том толкался в простату, точно зная, где она находится. Я кричал так громко, что, кажется, все соседи слышали, как я ругался благим матом, угрожал мужчине, просил не останавливаться. В жизни никогда такого разврата из моего рта никто не слышал, и это заводило меня ещё больше. Это не было похоже на красивый секс из фильмов. Это было падение в бездну, где смешались пот, слезы и хриплые стоны. Грязная реальность течки накрыла меня с головой: смазка на простынях, нечленораздельные мольбы, за которые мне будет стыдно завтра, но которые были единственным смыслом сейчас. Том был доминантом до мозга костей, он направлял каждую мою реакцию, не давая мне захлебнуться в этом безумии. Том вдалбливался в меня с какой-то яростной точностью. В какой-то момент его движения стали медленнее, тяжелее, а взгляд окончательно остекленел. Я почувствовал, как внутри меня начинает стремительно расти жар. Это не было больно — вообще-то, это было восхитительно. Узел альфы увеличивался, заполняя меня до краев, растягивая мышцы в самом сладком и тягучем давлении, которое я когда-либо испытывал. Я выгнулся, впиваясь ногтями в его спину, и вскрикнул; моя нервная система просто не справлялась с таким объемом удовольствия. Сцепка. Блядская биологическая петля, которая намертво спаивает двоих. Том замер. Он навалился на меня всем весом, вжимая в матрас, и я услышал его дыхание — загнанное, тяжелое. Его сердце колотилось о мои ребра как сумасшедшее. Он завязался на девятнадцатилетнем пацане, которого, технически, знал меньше часа. На омеге без запаха, который просто жарил котлеты этажом ниже. Я чувствовал, как пульсирует его узел внутри меня, намертво сшивая наши тела. Это была сцепка — первобытная метка, которую альфы ставят только на своих. Том уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и я почувствовал, как его колотит мелкая дрожь. Она не была похожа на оргазм. — Блять! — едва слышно прохрипел он. Голос был сорванным и злым, будто он обращался не ко мне, а к самому себе. Я не придумал ничего лучше, чем обнять его, бездумно поглаживая по лопаткам. Он не отстранился — не мог физически, — но я кожей чувствовал, как он пытается дистанцироваться. Он лежал на мне, запертый в моем теле, и я готов поклясться: в этот момент он ненавидел эту связь сильнее, чем я ненавидел свою беспомощность. Его пальцы, всё еще сжимающие мои плечи, едва заметно подрагивали. Важный как самовар Том Реддл, который просчитывал всё на десять шагов вперед, только что вляпался в самую банальную и идиотскую ловушку в своей жизни. Я, богом клянусь, не мог двигаться после сцепки. Том куда-то ушел и, кажется, сказал, что не приедет в офис. Я дрожащей рукой набрал Драко смс о том, что меня некоторое время не будет на парах и отключился прямо с телефоном. Следующие пять дней превратились в одно долгое, смазанное мгновение. И, знаете, вопреки всему, я чувствовал себя в безопасности. У меня, что странно, совсем не было ощущения, что Том просто трахает. Это пиздец как странно. Он приносил мне воду, когда я не мог пошевелить рукой, он обтирал меня прохладным полотенцем, когда жар становился невыносимым, он терпеливо кормил меня с ложки, когда я засыпал от изнеможения. Между актами этой животной страсти были моменты тишины, когда он просто держал меня на руках, и я слушал размеренный стук его сердца. Я влюбился. Глупо, по-детски, вопреки здравому смыслу. Я влюбился в то, как его ледяные пальцы становились теплыми на моей коже. В то, как он смотрел на меня, когда думал, что я сплю. Я думал, что мы в одной лодке; что этот шторм связал нас навсегда. На шестой день всё начало затихать. Туман в голове рассеялся. Утром седьмого дня я проснулся от звука застегивающейся молнии на чехле для костюма. Том стоял у зеркала, затягивая пуговицы рубашки. Я подошел к нему со спины, всё еще обернутый в простыню, и обнял его за талию. Я почувствовал, как он напрягся под моими руками. Секунда, вторая. Том медленно развернулся, глядя на меня сверху вниз. — Течка закончилась, Гарри, — произнес он, и в его голосе не было и следа той хриплой нежности, которую я слышал всю неделю. — Тебе нужно привести себя и квартиру в порядок, вернуться в университет. — Да-да, конечно — я отстранился, заглядывая ему в лицо, мягко улыбаясь. — Ты зайдешь ко мне вечером? Я как-то машинально потянулся, чтобы поцеловать его, но он перехватил мои запястья. Сильно. Вообще-то, это было почти больно. — Это была физиология, Гарри. Довольно интенсивная, не очень своевременная, но физиология, — он говорил это так, будто пытался убедить в этом прежде всего самого себя. — Всё, что было здесь — просто досадная девиация. Я посмотрел на него как на дурачка, хотя, должен признать, на моем лице была написана только растерянность и, пожалуй, нежность. — Но ты ведь... ты заботился обо мне. Это не сильно было похоже на досадную девиацию, — голос дрогнул. Том дернул желваками. Краем глаза я заметил, как его рука дернулась к моему лицу, но он вовремя ее остановил. Он боялся? Боялся, что если коснется меня сейчас, то уже не сможет уйти? Звучит как-то абсурдно даже для меня, господи. — Я заботился о тебе, потому что я не животное, Гарри. Я не мог оставить тебя в таком состоянии.  Том все таки провёл рукой по моей щеке, поглаживая, и посмотрел нежно и почему-то очень грустно. Я машинально потерся щекой о шершавую ладонь и снова потянулся к нему, мягко улыбаясь. — Я сожалею, если это запутало тебя. Но у меня есть истинный. Человек, которому я принадлежу не по воле гормонов, а по праву судьбы. Поэтому ты должен понять, что я не оставлю его из-за недели в постели с соседом. То подошел к двери, но на пороге остановился и в последний раз посмотрел на меня. — Ты — удивительный мальчик, Гарри. И я правда надеюсь, что ты встретишь кого-то, кто будет твоим. Он ушел так, будто просто закрыл за собой вкладку в браузере. Без хлопка дверью, без лишних слов. Просто щелчок замка — и я остался один в комнате, где каждый сантиметр пространства был пропитан им. Его запахом, его властью, его чертовой заботой, которой я так охотно поверил. Я сидел на краю кровати, не в силах даже пошевелиться. Внутри было так пусто, что казалось, если я сейчас вздохну — мои легкие просто схлопнутся. Я чувствовал, как по коже катятся слезы, оставляя горячие дорожки, но мое лицо... оно мне больше не принадлежало. Оно застыло. Кажется, я всё так продолжал улыбаться. Смотрел на закрытую дверь, чувствовал, как внутри меня что-то с тихим хрустом осыпается в мелкую пыль, и не мог убрать эту чертову гримасу. Это было даже не больно — это было никак. Только бестолковая улыбка совсем не хотела убираться с моего лица. Я и сейчас улыбаюсь.