сосед из 210-й

Повлияло ли как-то на меня его признание? Думаю, что нет. Даже не понимаю, почему разревелся в тот день. Я сам решил ему отдаться. Ну, или моё тело, предавшее меня в разгар течки. Суть в том, что я сам просил, сам скулил, сам напрашивался. Он не заставлял, ничего не обещал, но почему-то было так больно, что даже дышалось с трудом. Конечно, Том мог бы и предупредить о своем парне, а еще лучше — вообще не появляться в моей квартире. Но я винил только себя и свою внезапно проснувшуюся шлюховатость. С того дня прошел почти месяц. Я совсем перестал готовить, перебиваясь сухими пайками и перекусывая в университетской столовой. Даже разогревать еду в микроволновке перестал — до паники боялся, что из квартиры снова будут доноситься запахи. А ну как он снова почувствует? Спустится? Посмотрит? Я делал всё, чтобы не пересекаться с ним. Уходил на пары в шесть утра, возвращался ближе к одиннадцати, по-крысиному озираясь у подъезда. Шарахался от звука лифта, предпочитая топать пешком по лестнице. Я слонялся по библиотекам, делал сайты на заказ в дешевых кафетериях, просто нарезал круги по Лондону до боли в ногах. Квартира перестала быть моим замком. Она превратилась в клетку, где на каждом углу всё еще мерещился его силуэт. Мне пришлось на пару дней притвориться, что течка затянулась, и в университете ничего не сказали по этому поводу. Но потом Драко понял, что я халтурю, и устроил мне допрос с пристрастием. Вообще-то, со дня ухода Реддла я больше не плакал, но когда Малфой зажал меня в углу мастерской и заставил озвучить всё, что накопилось, меня прорвало. Я рассказал всё. Как он пришел, как напугал, как загнал под кровать и заставил умолять о каждом толчке. Рассказывал, как он брал меня на кухне среди недожаренных котлет и перед зеркалом в прихожей; как будил меня ртом, как варил кофе и приносил завтрак в постель, будто мы — нормальная, счастливая пара. Рассказал, как он целовал меня в макушку и шептал, что я красивый. И знаете, тогда, в тумане гормонов, я впервые поверил, что правда могу кому-то нравиться. Имени я не назвал. Не смог. Пытался вытолкнуть «Том» или «Реддл» из горла, но это было физически невозможно, словно я пытался проглотить битое стекло. Драко плевался, кричал и едва не бил посуду в кафетерии, куда мы переместились. В его понимании я был конченым извращенцем, потому что отдался «старикашке», дурнем и почему-то «тупой целкой македонской». Зато мой анонимный сосед в его тирадах превратился в извращенца (как много у нас с тобой общего, Реддл), потаскуна и будущего кастрата. — Птенчик, ты хоть понимаешь, что он тобой просто воспользовался? — шипел Драко, яростно размешивая сахар в кофе. — У него, блять, истинный есть! У него жизнь расписана, а ты для него — как пачка чипсов. Захотел — вскрыл, съел, выкинул. Я молча кивал. Потому что в каждой комнате своей квартиры мне хотелось лезть на стену, выть и сделать себе больно. Очень больно. Непонятно только, почему. Он был рядом всего неделю, но должен признать: я никогда не был настолько счастлив, как в те дни, когда он вытирал с моего лица пот и слюни. Хотелось разбить всё, к чему он прикасался, выкинуть вещи, пахнущие им, сжечь эту чертову кровать. Но вместо этого я сворачивался на ней в комочек и заново учился спать один. Хуже всего было ночью. Его квартира находится прямо над моей, и в гробовой тишине я отчетливо слышал каждый шаг. Раньше он ходил размеренно, а теперь сверху то и дело что-то грохало. Звук разбитого стекла или тяжелый удар чего-то об пол заставляли меня каждый раз дергаться под одеялом и материться в подушку. Слышать, как он там бесится или просто крушит мебель, было физически невыносимо. К этому шуму подмешивался его запах — металлический, тяжелый аромат, который, казалось, просачивался сквозь сраные перекрытия и впитывался прямо в мои простыни. Я пытался не дышать, заливал комнату освежителем, закрывал окна — бесполезно. Он был повсюду. Он был во мне. Через месяц Драко не выдержал. Сказал, что я убиваю сам себя и мне нужно отвлечься, потому что дальше так продолжаться просто не может. Я понимал, что он прав, но, блять, как можно отвлечься от человека, который буквально прописался у тебя под кожей? Так что теперь я сижу в кафе, напротив меня гордо восседает Малфой, а вместе мы ждём его альфу и какого-то друга. У нас парное свидание. Ну не ахуенная ли идея пришла в белобрысую голову? Драко довольно щебечет на своём французском, а я вроде и понимаю, но не всё. Не нравится он мне — как только слышу эти грассирующие звуки, кажется, голубею прямо на глазах. Гейский какой-то язык; в школе я выбрал его дополнительным только для того, чтобы Драко не было скучно на уроках. Теперь же я просто грею ледяные пальцы о большую чашку с какао, пока Малфой попивает свой лавандовый латте и сияет как самовар. На стол упали две тени, почти слившиеся в одну, и Драко тут же вскочил на ноги, просияв еще ярче. — Птенчик, знакомься, это Седрик, — он указал пальцем на высокого, плечистого парня. Типичный капитан сборной по регби, от которого за версту несет «правильностью” и хорошим одеколоном. — А это мой Марволо! Я перевёл взгляд на мужчину, приобнимающего Драко, и меня помутило. Все то какао, что я выпил, пока мы ждали этих двоих, попросилось наружу. Я снова смотрел на него. Моего Тома. Мои крепкие руки, обвивающие плечи Драко, Моё тело, к которому прижимался мой друг. В голове билась только одна мысль: Ты же, блять, из душа вышел и ушел. Ты же сказал, что это девиация. Так какого хуя ты сейчас стоишь здесь и трогаешь Малфоя? Том выглядел… паршиво. Если бы я часами до этого не рассматривал его лицо, то и не заметил бы; но сейчас я видел темные тени под глазами и какую-то серую, мертвенную усталость. Он казался измотанным, словно его тоже воротит от собственного идеального мира. Но стоило ему посмотреть на Драко, как на лицо вернулась эта его маска «дорогого-солидного-альфы». — Том, — совершенно спокойно протянул он ладонь и улыбнулся мне той самой пустой улыбкой, которой одаривают официантов. Меня от негодования затрясло так, что я едва не выронил чашку. Я пожал его ладонь — она была всё такой же теплой и живой (умри, блять). Внутри всё орало: Ткни его носом в то, что было! Закричи! Скажи Драко, что этот святоша трахал тебя пять дней подряд! Признайся, блять, Драко, что его не ебись в рот восхитительный Марволо на тебе завязался!» Но я только выдавил, нарочито холодно: — Драко говорил, что вас зовут Марволо. — Том Марволо Реддл, — подал голос Драко, сияя от гордости и усаживаясь на место. — Но мне больше нравится второе имя, оно такое волшебное, скажи? Давай, солнышко, садись, чего встал? Я сидел прямо напротив него, и меня знобило. Я не чувствовал запаха Седрика, сидевшего рядом, не слышал щебета Драко. Весь мой мир сузился до этого столика и человека напротив, который делал вид, что мы встретились секунду назад. Какое же это было унизительное, мерзкое чувство — понимать, что ты для него реально был просто перекусом между важными делами. Седрик что-то спрашивал об архитектуре, придвигался ближе, и в какой-то момент совершенно по-свойски положил руку мне на поясницу. «Давай, М-а-р-в-о-л-о, посмотри, » — злорадно подумал я, не отстраняясь. — «Видишь? Другой альфа трогает твою девиацию. Совсем ничего не ёкает? Сука, ну хоть скажи, что это неприлично!» Я наткнулся на взгляд Реддла. Он почти не участвовал в разговоре, но его лицо… оно было недовольным. Почти брезгливым. Иногда Том едва заметно морщился, а его пальцы, сжимающие край меню, чуть белели в костяшках. Его это бесило. И от этого мне становилось только тяжелее. Неужели ему настолько противно видеть меня здесь? Настолько тошно от того, что я, такой весь из себя «бракованный», посмел сидеть за одним столом с его Драко? В голове всплывали его слова: «Я не животное, Гарри. Я не мог оставить тебя в таком состоянии». «Пиздец ты благородный, М-а-р-в-о-л-о, » — я едва не усмехнулся в голос, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы злости. — «Просто санитар леса, блять. Помог несчастному омежке и пошел дальше галстуки выбирать.» — Гарри, ты какой-то бледный, — Драко обеспокоенно коснулся моей руки. — Марволо, посмотри на него, он совсем себя загонял с этими чертежами. Скажи ему как эксперт, разве можно так много работать? Хотя у кого я спрашиваю, ты ж такой же. Седрик, ну хоть ты! Том медленно перевел взгляд на меня. В глубине его глаз на мгновение вспыхнуло что-то дикое, злое и бесконечно усталое. Словно он хотел перегнуть меня через этот сраный стол прямо на глазах у Драко и выбить из головы все то, что я мог бы рассказать Малфою. Но маска не дрогнула. — Мистеру Поттеру стоит больше внимания уделять отдыху, — произнес он своим бархатным басом, от которого у меня внизу живота всё привычно сжалось в тугой узел. — И, возможно, быть более разборчивым в выборе компании. Некоторые связи… могут оставлять слишком глубокий след. Меня будто наотмашь ударили. Этот ублюдок еще и смел мне морали читать. Я проглотил его блядское мнение; просто сидел, уставившись в стол, и пытался понять, на каком этапе своей жизни я свернул не туда. Иногда, бросая взгляд на Тома, я видел его недовольное выражение лица. От этого становилось ещё тяжелее. Неужели ему настолько противно? Сука, ну не смотри тогда. Отворачивайся к своему Драко и сияй дальше. Меня снова повело. Почему-то всё резко стало таким ярким, картинка в глазах рвано дёрнулась вверх, а потом навалилась жуткая, маслянистая тошнота. Я встал, опёрся на стол и, прошептав вроде бы «Мне нужно отойти», рванул к выходу. Мне так показалось, но на деле, думаю, я полз со скоростью улитки — настолько херово было. Я слышал, как Драко вскочил, но тут же уселся на место, потому что Том сказал что-то вроде: «Сиди, я схожу. Может, подружимся заодно». Не знаю, что ответил мой друг, потому что я дрожащими руками пытался закрыть дверь в уборную, но пальцы упорно не слушались. Блять, только не сейчас, только не при нем. Поэтому, когда дверь резко открылась и чье-то тело потеснило меня в узком пространстве туалеткой кабинки, я просто резко повернулся к фаянсовому другу и щедро блеванул, упёршись в него руками. Я рыдал, меня выворачивало наизнанку, а он просто стоял, скрестив руки на груди, и ждал, пока я закончу. Через пару минут крепкие руки подняли меня и поставили на ноги. Умыли, посушили и оставили в покое. Меня снова повело вниз — ноги просто не держали, так что, оставив попытки заставить меня стоять ровно, Том усадил меня на какой-то ящик с моющими средствами. — Я удивлён, что он не заметил, что от тебя на милю несёт мной, — серьёзно произнёс Реддл. Он взял меня за щеки, грубо заставляя смотреть на себя. — И давно тебя так выворачивает? Я смотрел на него — на своего мужчину — и меня разрывало от того, что в его глазах не было ни капли той нежности, которая была в ту проклятую неделю. Пустота. Холодный расчет. Очень хотелось, чтобы в этом взгляде проскользнула хотя бы тень нежности. Пожалуйста, Том, ну скажи, что тебе тоже было мало. Скажи, что ты тоже скучал. — Драко не слышал моего запаха до тебя… решил, что я всегда так пах, — прохрипел я. Стало так стыдно. За то, что раздвинул ноги перед истинным лучшего друга, за то, что почти рассказал ему об этом, за то, что сорвался у него на глазах. За то, что снова, блять, доставил проблемы. — Я задал вопрос, Гарри. — Пару недель, — я пожал плечами и отвёл глаза. Только не думай об этом. Только не делай выводов. Том поднял меня на ноги и снова больно сжал мои щеки пальцами. Господи, я и забыл, какой он высокий. Как вкусно от него пахнет даже сейчас, когда он смотрит на меня как на грязь. Как он красиво щурит глаза и как… как чертовски идеально он выглядит даже в этом обоссанном туалете. — Сейчас мы выйдем отсюда лучшими друзьями. Понял меня? — он говорил спокойно, но в его голосе было что-то такое, от чего у меня инстинктивно перехватило дыхание. Ослушаться было невозможно. — Ты скажешь, что отравился и хочешь домой. А там будешь ждать меня. И, упаси Господь, ты не откроешь мне дверь или от тебя будет вонять этим потаскуном Седриком. С этими словами Том буквально вытолкнул меня за дверь и за локоть подтащил к столику, вокруг которого беспокойно вертелся Драко. Седрику, кажется, было вообще плевать на драму — он просто залипал в экран мобильника, полностью игнорируя причитания Малфоя. Разборчивым в компаниях, значит, надо быть? Ну-ну. Этот-то хоть не лапает всех встречных омег. — Я думал, вы там померли! — воскликнул Драко и вскочил на ноги. — Ты в порядке, Птенчик? — Отравился вчера шаурмой, — я широко улыбнулся, и эта улыбка отозвалась острой болью в сведенных скулах. Я взял ветровку, стараясь не смотреть на Тома. — Лучше пойду домой, нехорошо себя чувствую.

***

Не знаю, откуда у меня появились силы добраться домой. Я наотрез отказался ехать с Седриком или ждать такси — видеть их сочувствующие или, тем более, довольные рожи было выше моих сил. Холодный ветер задувал под легкую ткань куртки, в спину пинались спешащие с работы люди, а я просто топал, глядя под ноги. Мозг работал в каком-то странном режиме, перескакивая с одной тупости на другую. Думал, что надо бы отвезти Жана на случку, а то он скоро всю квартиру разнесет. Что нужно порошок купить, а то чистые футболки закончились. И, наверное, клизму, потому что тошнота снова накатила так, что перед глазами всё поплыло. Я чувствовал себя разваливающимся механизмом, который еще как-то движется по инерции. В квартире, нагруженный сумками с продуктами, я оказался только к девяти часам. Сил не было даже на то, чтобы раздеться. Примерно минут через двадцать дверь распахнулась, в квартиру влетел Том. Господи, пора бы уже научиться запирать входную дверь, меня будто ничему жизнь не учит. Он был в домашнем — видно, только что спустился ко мне. Том отшвырнул обувь и, бесцеремонно взяв меня сзади за шею, — как паршивую собачонку какую-то! — затолкал в ванную. Фетиш у него, что ли, какой на санузлы? — Поссы, — он швырнул на раковину прямоугольную коробочку. Я замер, глядя на него в зеркало. Внутри всё клокотало от ярости и этого унизительного обращения. — На лицо тебе поссать могу, мудила, — выплюнул я, не двигаясь. — Гарри, не зли меня, — Том шагнул ближе, его глаза были почти черными от недосыпа и злости. — Тебя обязательно нужно ударить, чтобы стимулировать мочевой пузырь? Я посмотрел в эти пустые, уставшие глаза и понял: ударит. И, честно говоря, мне было уже настолько насрать, что я даже не дрогнул. Внутри всё горело от желания стереть эту его маску холодного контроля. Внутри было столько этой ядовитой злости, что она просто не могла больше оставаться под кожей. — Я, может, на каком-то другом языке говорю, Реддл? Уебывай из моей квартиры, — прохрипел я, и в следующую секунду у меня просто сорвало клему. Я вложил в этот удар всё: каждый звонок, которого не было; каждую записку, которую он не написал; каждое блядское лживое «ты такой милый, Гарри»; всё то унижение, которое я только что сожрал за столом перед Драко. Я заехал ему по лицу со всей дури, так, что костяшки отозвались тупой болью, а голова Тома резко мотнулась в сторону. В этот момент я чувствовал только одно — дикое, почти звериное удовлетворение от того, что наконец-то больно не мне одному. Он не медлил ни секунды. Ответ прилетела мгновенно — резкий, тяжелый удар наотмашь. В голове будто граната взорвалась, в глазах потемнело, а к горлу подступил кислый привкус. Я отлетел к стене, больно впечатавшись плечом в плитку, и замер, пытаясь сообразить, где верх, а где низ. Щеку жгло так, будто к ней приложили раскаленное железо. Пиздец. Зато теперь в голове стало кристально чисто — ни одной лишней мысли, только звон в ушах. Я бестолково сполз по стене, хватая ртом воздух, и зло посмотрел на него снизу вверх. — В чувство пришел? — прорычал он, нависая надо мной. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах металось что-то такое, от чего мне на секунду стало по-настоящему не по себе. Я сжал зубы и коротко кивнул, поднимаясь на ноги. Еще не хватало, чтобы он меня пнул. — Выйди, — буркнул я, расстегивая ширинку. — Серьезно? — Том приподнял бровь, смотря на меня как на идиота. Сам ты идиот, понял меня? — Что я там, по-твоему, не видел? — Я сейчас снова тебя ударю. Том хмыкнул и, подняв руки, задом вышел из ванной, закрывая за собой дверь. Прошло минут пять, а по ощущениям — целая вечность. Я сидел на полу и смотрел, как на белом пластике наливается красным цветом одна полоска. А за ней, медленно и неотвратимо — вторая. Пиздец. Просто полный, окончательный пиздец. Я сидел, вцепившись пальцами в край ванны, и думал о том, что во мне сейчас формируется комочек клеток, чей отец пометил другого омегу. Чей отец судьбой связан с моим лучшим другом. Чьему отцу я только что заехал по роже. Я вышел на негнущихся ногах, кинул взгляд на взволнованного Реддла и молча вложил тест в его большую ладонь. Плакать не хотелось. Радоваться — тем более. За последний месяц я сожрал столько дерьма, что внутри просто всё выгорело. Я просто хотел перестать всё это чувствовать. Закрыть глаза и чтобы всё это — Том, Драко, этот тест — оказалось затянувшейся галлюцинацией. Где-то в районе гостиной ноги оторвались от пола. Том дотащил меня до спальни и усадил на кровать. Я тупо смотрел, как он опускается на колени между моих ног, берет мои ледяные ступни, молча натягивает на них носки… и позволял ему это делать. Сил сопротивляться не было. — Уходи, пожалуйста. Никогда не думал, что скажу это. Последние недели я выл от желания, чтобы он вернулся, а теперь… — Ты делаешь мне больно, Том. Пожалуйста. Вместо этого он начал целовать мою одну ладонь, вторую. Потом запястья, плечи… Он шептал, что скучал, что всё будет хорошо. Он вытирал новый поток моих слез (я так заебался реветь, Том, ты бы знал), прижимал к себе. А я сидел и не понимал: зачем он так жестоко со мной? Зачем давать эту нежность сейчас? Том попытался усадить меня к себе на колени, начал гладить меня по волосам, баюкать, как поломанную игрушку. Гладил живот — так осторожно, будто я мог рассыпаться. Я чувствовал, как меня начинает потряхивать от этого лицемерия. Он был нужен мне, до дрожи нужен, но реальность вышибала весь воздух: этот альфа повязан с моим лучшим другом. А я раздвинул перед ним ноги и умудрился еще и залететь. — Я не хочу, Том, не хочу, — я вцепился в его плечи, и это было похоже скорее на попытку задушить, чем на объятия. — Ты не понимаешь… Пожалуйста, просто уйди отсюда. Ты не можешь вот так приходить и делать вид, что всё нормально. В какой-то момент меня резко перемкнуло. Я отшатнулся, едва не свалившись с кровати. — Пошел вон, Реддл! Уебывай из квартиры, уебывай из моей жизни. У меня до тебя все было отлично! — я сорвался на крик, подскочил на ноги и начал толкать его в грудь, пытаясь выставить из спальни. — Уебывай, или я всё ему расскажу, клянусь! Я скажу ему, что его идеальный Марволо трахал соседа снизу! Я бесился, ударил его в плечо раз, другой, грозился всеми карами небес, но он даже не шелохнулся. Просто сидел и смотрел на меня этими своими невозможными черными глазами, пока я не выдохся. — Помолчи, — Том перехватил мои запястья так, что я едва не зашипел. Голос был тихим, сухим и абсолютно вымотанным. — Я никуда не пойду. И ради всего святого, прекрати тыкать меня носом в Драко. Он навис надо мной, и я кожей почувствовал, как от него фонит этой тяжелой, подавляющей уверенностью. Никакого раскаяния в глазах — только глухое раздражение. — Я же уже сказал: я не собираюсь возвращаться к тому, как жил до твоего появления. Меня не устраивает расклад, в котором тебя нет рядом. И если для этого мне нужно запереть тебя здесь — я это сделаю. Ты меня услышал? Я замер, глядя на его небритые щеки и эти жуткие синяки под глазами. В этом не было никакой романтики — только голый эгоизм и усталость человека, который привык брать то, что ему нужно. И я — господи, какой же идиот — почему-то именно этому и поверил. Не соплям про любовь, а этой его ебанутой решимости. Я шагнул к нему первым. Поцелуй вышел злым, соленым и каким-то лихорадочным. Я тянул его за волосы, кусал губы, а он вжимал меня в себя так, будто хотел впечатать. Том повалил меня на кровать, но сделал это как-то иначе — без той резкости, с которой заталкивал в ванную. В его движениях появилась почти гипнотическая осторожность. Том навис сверху, фиксируя мои запястья над головой одной рукой, а второй медленно, почти благоговейно, задрал мою футболку. Его ладонь была горячей, сухой и тяжелой. Когда он прижал ее к моему животу, я невольно втянул в себя воздух. Это не было прелюдией в обычном смысле. Реддл смотрел на кожу под своими пальцами так, словно видел там что-то, доступное только ему одному. Его пальцы едва заметно подрагивали, оглаживая еще плоский низ живота, сминая кожу, согревая. — Мой, — выдохнул он мне в самую шею, и от этого низкого рокота у меня по позвоночнику прошел электрический разряд. — Не смей даже думать о том, чтобы уйти, Поттер. Теперь — тем более. Том начал спускаться ниже, и я почувствовал, как к горлу подкатывает жар. Его губы мазали по моим ребрам, оставляя за собой дорожку из влажных, обжигающих поцелуев, пока пальцы другой руки медленно забирались под резинку домашних шорт. Я дернулся, когда его ладонь накрыла меня, уже влажного и отчаянно пульсирующего. «Сука, как же быстро…» — пронеслось в голове. Я ненавидел себя за эту реакцию, за то, как податливо раздвинулись мои бедра, едва он надавил на них коленями. Том притерся ко мне всем телом, сминая губы в жадном, собственническом поцелуе. От него пахло дождем, дорогим табаком и металлом, который заставлял мои инстинкты орать от восторга. Он дразнил, проезжаясь большим пальцем по самой головке, заставляя меня выгибаться и хныкать ему в рот. Я чувствовал себя натянутой струной, которая вот-вот лопнет от этого невыносимого, тягучего ожидания. Когда Том наконец избавил нас обоих от лишней одежды, я уже едва соображал. Я только тянул на себя, вплетая пальцы в его волосы и требуя, чтобы он наконец прекратил эту пытку. Он вошел медленно, тягуче, заполняя меня до самого предела. Я выгнулся навстречу, впиваясь ногтями в его плечи, готовый ко всему — к боли, к злости, к рывкам. Но Том не рвал. Он двигался плавно, глубоко, каждый раз заставляя меня захлебываться собственным дыханием. Его губы не покидали моего лица и шеи: он кусал ключицы, мазал поцелуями по скулам, выдыхая моё имя так, будто это было единственное слово, которое он еще помнил. Но его руки… его ладони были прикованы к моему животу. Он то сильно сжимал пальцы на моих подвздошных костях, фиксируя меня под собой, то снова переносил всю тяжесть ладоней в центр, туда, где за кожей и мышцами теперь скрывалась наша общая тайна. Каждый его толчок отдавался там, под его пальцами. Это было пугающе интимно — чувствовать, как он буквально вколачивает в меня осознание того, что я теперь принадлежу ему вдвойне. В какой-то момент он перехватил мои ноги, закидывая их себе на плечи, чтобы войти еще глубже, закрепить это право собственности. Я стонал как заправская шаболда, запрокинув голову, и чувствовал, как его горячие ладони теперь скользят по моим ребрам вниз, снова возвращаясь к животу, бережно и властно оглаживая его в такт своим движениям. Это было странно. Это было неправильно. Я знал, что завтра проснусь и снова захочу его ударить или сдать Малфою, но сейчас, когда его тяжелое тело накрывало мое, а металлический запах вытеснял из легких весь остальной мир, я просто сдавался раз за разом. Когда он сорвался, изливаясь внутрь, не отстранился сразу. Том прижался лбом к моему плечу, тяжело и хрипло дыша. Его ладони оказались на моих щеках, подушечки пальцев поглаживали скулы. — Я так соскучился, Гарри, — он чуть повернул голову, все еще прижимаясь лбом к моему, и чуть нахмурился, не открывая глаз. Я лежал в темноте, чувствуя его пульс своим телом, и понимал: пиздец только начинается. В голове набатом билось: мне девятнадцать, у меня сессия, чертежи и кот, а теперь еще и это. Две полоски. Нужно сделать аборт. Завтра же, в понедельник, когда угодно — просто вырезать это из себя, пока не поздно. Нужно собрать сумку, свалить к черту из города, сменить фамилию, только бы не видеть этот его собственнический взгляд. Потому что он все равно уйдет. Стоит Драко поманить его — Реддл снова станет «идеальным Марволо», а я останусь разгребать эти последствия. Мне снова будет больно, и во второй раз я точно не вывезу. Надо было встать. Надо было вытолкать его из квартиры, пока он не уснул, пока я еще мог заставить свои ноги двигаться. Но вместо этого я только обхватил его за плечи, по-глупому гладил красивую спину и дышал — не мог надышаться — его запахом. Я ненавидел себя за эту слабость, за это предательство собственного разума, но, по крайней мере, сегодня ночью я впервые за месяц не был один.

***

Слышали когда-нибудь, чтобы альфа бросал своего истинного и уходил к другому омеге? Вот и я нет. Приятно быть первым в списке тех, кто сломал систему, знаете ли. Хотя приятно — это когда тебе не хочется выть каждую ночь, глядя в потолок. Драко мы смогли сказать только через пару месяцев, когда живот уже не получалось скрыть никакими худи. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что я физически чувствовал, как между нами замертво падает пятнадцатилетняя дружба. Я заслужил все его оскорбления, каждый упрек, каждую «шлюху», летевшую в лицо. Драко кинулся на меня в каком-то безумном порыве — я даже не шелохнулся, — но Том вовремя оттеснил его, прикрывая собой мой живот. В итоге все тычки и яростные удары Малфоя достались ему. Том стоял и просто принимал это, как должное. Но ребёнка я всё же потерял. Ситуация с Томом, эта вечная ложь, ненависть Драко, для которого я перестал существовать, — всё навалилось сразу. Организм просто не выдержал этого бесконечного стресса. Он сдался. Я помню только белый кафель и невыносимую, звенящую пустоту там, где еще вчера была жизнь. Боль была такой силы, что в какой-то момент сознание просто милосердно отключилось, а когда я пришел в себя — внутри было выжженное поле. Первые дни я не мог даже дышать глубоко — казалось, легкие упираются в тот самый вакуум, оставшийся после сына. Я постоянно прижимал ладонь к животу, ожидая привычного толчка, а натыкался лишь на бинты и пугающую легкость собственного тела. И это было хуже любой физической муки. Я лежал и захлебывался осознанием того, что не смог. А потом, следом за горем, пришел страх снова остаться одному. Я смотрел на Тома, который сидел у моей кровати — бледного от усталости, постаревшего за пару месяцев лет на десять, — и думал: Зачем я ему теперь?. У него был истинный, была понятная жизнь, а он выбрал меня и этого ребенка. Теперь ребенка не было. Остался только я со своими мертвыми глазами, который подкосил его репутацию и лишил сына. Я был уверен: сейчас он встанет, бросит на тумбочку ключи и уйдет обратно к Драко. А Драко обязательно примет назад, потому что истинных не выбирают. Я даже рот открыть не мог, чтобы попросить его остаться, потому что считал, что больше не имею на него права. Но Том не ушел. Весь вечер — и сотни черных, беспросветных вечеров после — он провел около меня. Он целовал каждый мой палец, будто пытался через кожу влить в меня жизнь, и нашептывал в полумрак палаты, что это наша общая потеря. Том буквально вытаскивал меня из петли, когда я отказывался есть, часами глядя в стену. Шептал, что ничего страшного, если у нас больше не получится — мы найдем другой вариант, возьмем из детдома, ведь в мире так много одиноких малышей, которых некому любить. В те ночи я впервые понял, что он любит меня не за плодовитость и не вопреки Малфою. Он просто любит. Через три года Том впервые услышит «муж» в свой адрес, и я увижу, как в его темных, обычно непроницаемых глазах засверкает влага. Еще через два года он в первый раз услышит «папочка» от приемного — самого родного! —сына и разревется как мальчишка, уткнувшись лбом в его крохотное плечо. А еще через год он будет обнимать мой новый, на этот раз здоровый и сильный живот. Он будет прижиматься к нему лицом, закрыв глаза, и восторжено шептать: — Никогда бы не подумал, что буду так сильно любить другого альфу.