Мой Мир.

И в те дни, когда они отстранялись друг от друга, Му Цин всё больше понимал одну простую и страшную вещь: он не может жить без него. Это понимание приходило не сразу. Сначала была только злость — привычная, колючая, защитная. «Правильно, что мы поссорились. Он опять ничего не понимает. Опять лезет со своим мнением, как будто я спрашивал». Потом злость утихала, оставляя после себя выжженную пустоту. И в этой пустоте начинали проступать, как проступают письмена на древней табличке, самые обычные воспоминания. Вот они спорят о том, какой чай лучше. Фэн Синь любит крепкий, терпкий, черный. Му Цин предпочитает зеленый, с легкой горчинкой. Они могут потратить час, доказывая друг другу преимущества своего выбора, приводя аргументы от древних трактатов до личного опыта. Фэн Синь орет, что зеленый чай — это трава, которую пьют только больные. Му Цин язвит, что у Фэн Синя вкус как у дворцовой стражи, а не у высокопоставленного бога. В конце концов Фэн Синь выхватывает у него чашку, отпивает половину, морщится, пьет еще и ворчит: «Ну ладно, в этом что-то есть... но мой всё равно лучше». И Му Цин прячет улыбку в рукав.

***

Они часто не понимали друг друга. В каких-то вещах — кардинально. Фэн Синь не понимал его перфекционизма. Му Цин не понимал его расслабленности. Фэн Синь не понимал его гордости. Му Цин не понимал его простоты. Фэн Синь не понимал, почему Му Цин так остро реагирует на каждую мелочь. Му Цин не понимал, как можно быть таким толстокожим. Они были разными. Во всем. От вкусов до мировоззрения. Но это никогда не мешало им любить друг друга. Му Цин понял это однажды, сидя в одиночестве на девятый день после... Он перебирал в голове все их ссоры, все непонимания, все моменты, когда хотелось ударить Фэн Синя чем-то тяжелым. *** У Му Цина была тайна. Тайна, о которой не знал никто. Ни Се Лянь, ни тем более Фэн Синь. Она хранилась в старом, потрепанном свитке, который Му Цин прятал в самом дальнем углу своего кабинета, завернутым в шелк и перевязанным бечевкой. В этом свитке были стихи. Он начал писать их давно, еще в те времена, когда они только стали служить вместе. Тогда Му Цин еще не понимал, что с ним происходит. Просто просыпался среди ночи с сердцем, колотящимся где-то в горле, и в голове уже звучали строки. Он садился за стол, брал кисть и писал. Быстро, не останавливаясь, пока слова не выплескивались до конца. Сначала это были короткие четверостишия. Потом строки становились длиннее, глубже, болезненнее. Теперь он писал только длинные стихи. По семнадцать строк. Почему именно семнадцать — Му Цин не знал сам. Может быть, потому что семнадцать лет было Фэн Синю, когда они встретились впервые. Может быть, потому что семнадцать шагов отделяло их постели в старом храме, где они ночевали вдвоем. Может быть, потому что семнадцать дней он продержался в самую долгую их разлуку, прежде чем сдаться и вернуться. Он писал о чувствах. Не напрямую — он никогда не осмелился бы написать имя. Но каждый, кто прочел бы эти строки, сразу понял бы, о ком речь. О том, чей смех громом разносится по небесной канцелярии. О том, чьи руки, грубые и мозолистые, умеют быть такими осторожными, когда перевязывают чужие раны. О том, чьи глаза — обычные, карие, совсем не красивые — умеют смотреть так, что хочется провалиться сквозь землю или, наоборот, взлететь к самым звездам. «Мы не будем вдвоем — это знаю я точно, поверь, Не открою я дверь, за которой ты встанешь теперь, Не скажу я "войди", не скажу я "останься" — молчок, Потому что меж нами не шаг, а пропасти ток. Я построил мосты, но сжигаю их собственной рукой, Я хочу быть с тобой, но бегу от тебя, как изгой, Потому что мне легче вот так — задыхаться в ночи, Чем однажды проснуться и тихо сказать: "Я люблю тебя, хоть сожри ты меня как цветок тля"» Он находил в них утешение. И одновременно — новую боль. «Я пишу о тебе, я дышу о тебе, я молчу, Я кричу о тебе только здесь, на бумаге, шепчу, Я храню каждый взгляд, каждый жест, каждое слово в груди, Ты же мимо идешь — ну и правильно, ты проходи. Мне не надо тебя, мне не надо любви, не зови, Просто будь где-то там, просто живи, просто смейся, живи. Я же спрячу стихи. Я же спрячусь в работе, как в щит. Никто не узнает. Никто не прочтет. Не вскричит. Но люблю я тебя так сильно что кажется я перестаю без тебя дышать.» Он никогда не показывал их Фэн Синю. Ни одного стихотворения. Даже когда напивался в хлам на каком-нибудь празднике, даже когда чувство одиночества становилось невыносимым — рука не поднималась достать свиток при ком-то. Потому что если Фэн Синь узнает — всё рухнет. Исчезнет тот хрупкий мир, который они выстроили за столетия. Их споры. Их совместные задания. Их молчаливое сидение рядом на закате. Их дурацкое перетягивание одеяла, когда приходилось делить одну комнату на постоялом дворе. Фэн Синь, скорее всего, даже не поймет, что это о нем. Он не такой, чтобы искать тайный смысл. Он простой. Он прямой. Он посмеется, скажет, что стихи дрянь. И только Му Цин будет знать, что его сердце в этот момент разорвется навсегда.