Исповедь еретика.

      Он плакал. Слезы лились горячими потоками по бледным щекам, смешиваясь с алой кровью.       Алый. Цвет его глаз.       Он помнил то странное чувство, когда ловил взгляд матери, стоило ей посмотреть на него: бледная кожа, голубые волосы и алые глаза, - всякий раз, когда она смотрела на него, что-то в ней надламывалось, становилось хрупче, и эта трещина росла, ширилась, пока однажды не расколола её душу надвое, оставив лишь пустоту, которую он так и не смог понять.       Он был осторожен на этот раз, выбирая место для эксперимента. Отходя от деревни на несколько десятков шагов в глубь леса, часто оглядывался, боясь, что кто-то увидит его, державшего за плечами мешок из грубой ткани, издававшего жалобные скулящие звуки. Шрамы на спине уже давно не болели, покрывшись рубцами, но все еще напоминали о той детской наивности и вере в то, что близкие люди примут его таким, какой он есть. Но теперь он не будет таким наивным - не станет доверять, даже близким!       Та девчонка из деревни, - он не помнил ее имени, но хорошо запомнил ее глаза, полные ужаса, - будто бы она никогда не видела кровь, - она все же увидела, куда он пошел со своей ношей, проследовав за ним, ведомая любопытством. Ее крик иногда проскальзывал в памяти, словно тонкий колокольчик, напоминающий о чем-то давно позабытом, но вновь и вновь тонущий в черном океане безумства.       Первый удар оказался болезненным, и, покачнувшись, он упал на пыльную дорогу. Боль, словно молния, пронзила его тело, достигнув самого мозга. Кулаки отца, несущие разрушительную мощь, впечатывали его в землю, стремясь растереть в прах, в ту самую пыль, которая теперь покрывала его. Он прикрыл голову руками, принимая не только удары, но и поток яростных проклятий.       - М… ма… мамочка, - алые глаза вырвали образ той, кто родил его, в толпе, что уже окружила их.       Он протянул руку, чтобы она помогла ему, спасла, одарив лаской и заботой. Но вместо этого в ее взгляде читался лишь ужас, отторжение действительности – что именно он является ее сыном, продолжением ее рода, которого она вынашивала всю беременность и родила, и вместо того, чтобы дарить ему свою любовь, она уже ненавидела его, того, кого должна была называть «своим ребенком», глядя так, словно это была гнилая плоть, от которой необходимо было избавиться.       Он помнил, как она растворилась в толпе, не желая видеть его алых глаз, с мольбой и непониманием смотревших на нее. Ей был ненавистен этот рубиновый взгляд, жаждущий крови. Закрыв уши, чтобы не слышать обвинения и жалость по отношению к себе, она поспешила исчезнуть в доме, спрятавшись за дверью.       - Мамочка, не уходи! Не бросай меня.       Дотторе не спешно поправил перчатку, лениво следя за своим движением, чувствуя, как тонкая резина обволакивает кожу. Он все еще пребывал в липких воспоминаниях, выудивших из далеких уголков подсознания боль и обиду. Но теперь же это все было не так важно, как раньше, - это лишь мешает на пути к стремлению к совершенству. Краем уха мужчина услышал тихое шипение, донесшееся из-за спины, окончательно разбившее остатки эпизода памяти. Легкий, почти не слышимый звук все же заставил его обернуться.       На кушетке лежал подопытный. Его руки и ноги с неким усердием были закреплены ремнями, не позволяющими сделать лишнее движение, отчего на запястьях показались красные подтеки. Заметив то, что подопытный смотрит прямо на него, Доктор чуть наклонил голову в бок, показав в улыбке ряд острых зубов:       - Ты боишься. Не переживай, страх присущ всем живым существам, что является обычным защитным механизмом на внешний или, возможно, внутренний раздражитель. Это чувство является состоянием, сигнализирующим об, к примеру, опасности, - скользнув ближе, он каким-то театральным движением взял с небольшого столика что-то, издавшее металлический звук, - Страх сопровождается и физиологическими изменениями в организме, - как только рука взметнулась вверх так, чтобы привязанный к столу мог увидеть все, в комнате прокатился приглушенный стон ужаса, вызвавшая у Дотторе очередную улыбку, - Такими, как учащение дыхания, расширения зрачков, иногда и судорога мышц, - игла шприца опасно сверкала в свете ламп; наклонившись к лицу подопытного, Доктор проговорил вкрадчиво, - Могу поздравить тебя: ты стал еще одним важным элементом в моем эксперименте.       Тонкая иголка вошла в кожу. Вытаращив глаза так, что они, казалось, вот-вот выскочат из орбит, несчастный лишь мычал, не в силах справиться ни с путами на руках и ногах, ни с кляпом во рту, мешающим свободно дышать. Слюна текла из уголков губ, смешиваясь со слезами, что никак не трогало сердце наблюдавшего за всем мужчины, скрестившего руки на груди. Не прошло и нескольких минут, как тело на столе выгнулось дугой, издав еще одно подобие крика, в котором угадывались нотки боли и ужаса. В комнате появился едкий запах мочи. Оглядев трясущегося в судорогах подопытного, мысленно отметив, что его мочевой пузырь опустошился, Дотторе лишь хмыкнул, - неприятный запах довольно сложно будет вывести, особенно в подвальном непроветриваемом помещении.       - Интересно, - пробормотал себе под нос мужчина, заметив некие изменения, что коснулись его подопытной игрушки.       Как только тело на столе замерло, Доктор взял со стола ножницы и, избавившись от тряпок пленного, провел по грудной клетке ладонью. Мышцы напряжены даже после остановки сердца, словно мозг все еще посылает пульсовые сигналы в клетки, наполняя их кровью. Действуя, как возбудитель нервных окончаний, то самое лекарство действовало на мужчин и женщин по-разному: одни умирали от переизбытка адреналина в крови, что вызывало в большинстве случаев остановку сердца, а другие – получали огромный импульс в мозгах, способствующий дальнейшему возбуждению и готовности к неконтролируемому спариванию.       Склонившись над столом, мужчина скользнул лезвием скальпеля по коже, рассекая ее. Надо торопиться, пока тело не остыло и мышцы не начали атрофироваться, чтобы в полной мере изучить странное побочное явление, которое появлялось после получения организмом препарата.       - Меня в последнее время беспокоит Джинн, - усталые, но все еще серьезные глаза Дилюка смотрели прямо на брата; на его лице все еще виднелись тени прошедшей бессонной ночи, что уже давно не смущало Кэйю ни коим образом, - Она будто сама не своя. Лиза обмолвилась, что Джинн стала меньше спать, предпочитая полностью отдаваться работе, просиживая ночи напролет в кабинете.       Стакан с мутной жидкостью остановился на полпути. Кэйя вопросительно посмотрел на красноволосого, чуть нахмурив брови. Мимо прошла миловидная официантка, работавшая исключительно только в дневную смену, как-то обмолвившись, что не имеет желания работать по вечерам и ночам, когда таверна наполнена Фатуи. Ее серые глаза были сосредоточены на подносе с парой стаканов, что нужно было отнести на второй этаж, а маленький носик, вздернутый вверх, чуть сморщился, отчего ее лицо выглядело еще более красивым. Поставив так и не выпитый стакан на стол, капитан кавалерии глубоко вздохнул. Несколько долгих минут он молчал, обдумывая слова, пока, наконец, те не нарушают молчание:       - В последнее время происходят не самые приятные вещи, и это отнимает силы и время у всех нас, - одноглазый хотел вернуться к стакану, но передумал и вновь поднял глаз на брата, - Южнее Спрингвейла снова бродят хиличурлы, и у меня есть опасения, что они нападут на жителей в ближайшие несколько дней. Еще недалеко от города видели грабителей. Я не уверен насчет их количества, но мне пришлось усилить охрану Мондштадта на всякий случай. И еще…       Их разговор прервал колокольчик над дверью, будто бы напомнивший Дилюку об обязанностях владельца. Как только он остался один, Кэйя все же не удержался и, соблазнившись ощущением вкуса напитка, взял стакан и осушил его, с громким стуком поставив его на стойку.       Дотторе медленно снял маску, на мгновенье ощутив, что какой-то груз, таившийся внутри него, упал, но вместе с этим появилось ощущение незащищенности и потерянности. Вернулись воспоминания о песках пустынь Сумеру, что ненасытно обжигали кожу, нагретые испепеляющим солнцем. Изгнанный и ненавистный всеми он шел вперед, ища внутри себя новую цель, не чувствуя ног, что погружались в сыпучий океан, пока не свалился без сил. Все еще не отводя взгляда красных глаз с маски, взирающей со столешницы, мужчина отклонился к спинке кресла, скрестив руки на груди. На кончике языка все еще чувствовался терпкий вкус местного вина, - нечто подобное он впервые выпил будучи в Академии еще задолго до того, как оказался изгнанником, хотя частенько видел, как отец прикладывается к бутылке, стараясь заглушить, как он говорил, чувство вины за то, что не уберег мир от такого монстра.       Свет от висевшей на стене лампы отразился на гранях маски.       Руки сами начали расстегивать ремни, удерживающие плащ. Доктор лениво поднялся и, сняв халат, аккуратно повесил его на спинку кресла. Проходя мимо окна, собрался расстегнуть пуговицы рубашки, как вдруг какое-то движение привлекло внимание. Где-то там в темноте города кто-то наблюдал – Дотторе чувствовал это, ощущал, как кто-то старается прикоснуться к тайне, но, заглядывая в окно второго этажа, лишь видел высокий силуэт.       Горячая вода, источая клубы пара, лениво поднималась вверх. Запрокинув голову, Доктор с наслаждением прикрыл глаза, лёгкая улыбка дрогнула на губах. Еле заставив себя приподнять руку, он коснулся кончиками пальцев лица – там, где должна была быть маска, - проведя пальцами по лицу, по закрытым векам, по носу, губам, дошел до подбородка. Уголок рта исказил полуулыбку.       - Думаю, мы скоро увидимся, маленькая пташка, - смех оказался каким-то резким, словно лезвие скальпеля, разрезающее воздух, - Я буду ждать этого момента, - рука скользнула ниже по шее, чуть касаясь кончиками пальцев провела по грудной клетке, где под кожей начало учащенно биться сердце, как вдруг замерла; ногти слегка оцарапали бледную кожу, - До скорой встречи, - обратившись к кому-то, назвав таким нежным прозвищем, он вновь расхохотался, опуская руку еще ниже, захлебываясь сдавленным стоном.       На горизонте появилась бледная полоска, предвещавшая рассвет. Час-другой, и небо запылает красками зари, когда серо-розовые мазки коснутся облаков, ныне плывущих грязными, рваными лохмотьями, заслоняющими даже жалкие, тусклые звезды, что тщетно пытаются пробиться сквозь сумрак. Распахнув окно, Джинн обняла себя за плечи, будто бы теплый ночной ветер пронизывал ее до самых костей, пришедший с самого севера.       Из Снежной. Где Фатуи.       Эта мысль обожгла ее, и в один миг щеки налились пунцовой краской, а в голове застучало. Девушка нахмурилась. Взгляд то и дело натыкался на гостиницу, хотя она тут же отводила глаза в сторону крыш домов, но все повторялось снова и снова. Здание словно специально выделялось на фоне остального города, - или так ей казалось? – и сейчас выглядело мрачным. Окно на первом этаже все еще горело – наверное, то были повара, трудившиеся на кухне, чтобы прокормить обитателей, имевших далеко не скромные аппетиты. Девушка в очередной раз осмотрела бегло окна второго этажа, но тут же мысленно осеклась, - та самая комната, где разместился Дотторе находилась с другой стороны.       Холод снова сковал тело, но это было лишь мимолётное ощущение. Внизу живота вдруг свело спазмом, а во рту пересохло. Внезапно показалось, что скрипнула дверь. Обернувшись, Джинн увидела лишь опустевший, ставший до боли неуютным, кабинет, где каждый предмет мебели выглядел недружелюбно, будто отталкивал, прознав про те самые тайные мысли, что девушка скрывала от всего мира и тем более от себя самой.       С улицы донесся громкий смех. Невольно вздрогнув, Джинн обернулась, опираясь ладонями о прохладный подоконник, сделав это, как ей почудилось, слишком быстро. Прохлада ночи с новой силой ударила ей в лицо, чуть отрезвив.       Источником звука оказались Застрельщики, стоявшие возле дверей гостиницы. Вышли они только что из здания или же, наоборот, вернулись из таверны, где пропадали большую часть своего времени, было сложно сказать. Несколько мужчин столпились, обсуждая что-то, поддерживая свой разговор громким смехом.       Стоявшая у окна девушка хотела было уже уйти, допустив мысль, что возможно ей удастся вздремнуть хотя бы пару часов, как взгляд своевольно прошелся по Застрельщикам, сразу же найдя Петра – возвышаясь над остальными на целую голову, он стоял спиной к ней, но Джинн сразу же узнала его.       Интересно, а какой он без маски?       Эта мысль, как хлыст, обожгла ее. Испугавшись себя, девушка резко захлопнула окно, возненавидев собственные мысли. Чуть не наткнувшись на стол, вовремя выставив руки, чтобы не упасть, Джинн постаралась, как можно скорее покинуть кабинет. Мысль о сне, пусть даже коротком, уже не казалась такой далекой и даже немного приободрила ее.