Pick six

Дэйв

Хороший лайнбэкер всегда там, где его не ждали.

(Фред Варнер, лайнбэкер “San Francisco 49ers”)

Раздевалка «Чикаго Беарз» гремела криками, взрывалась смехом, звенела металлом шкафчиков, врезалась в нос влажным кулаком смеси из запаха резины и мокрой от пота формы. — Мы это сделали, чтоб меня! — заорал кто-то прямо над головой и заржал оглушительно громко, с переходом по восходящей к нескончаемому “йо-хууу!” Адреналиновый смех — когда тело продолжает думать, что оно всё ещё на поле, в игре. Дэйв поморщился от избытка децибелов, подцепил ногтем уголок тейпа на левом запястье, дёрнул и начал медленно разматывать. Пальцы слушались плохо. После матча они всегда ощущались чужими. Так, будто принадлежали не ему, а какому-то другому парню, который только что снёс плечом живую двухсотфунтовую машину для бега и теперь летит на газон, со всего маха ударяясь о него ладонями. Чёрная лента тейпа сходила длинной спиральной стружкой, и с каждым отмотанным витком у Дэйва в голове снова и снова прокручивался финальный свисток. Победа. Чистая, тяжёлая, выгрызенная по ярду победа. Которую он, мать его, встретил не на поле, а на скамейке запасных. Его третий год в «Медведях» и девятый сезон в Лиге. И то ощущение — когда трибуны ревут так, что вибрация вламывается под кожу, наполняет мышцы, продирает по костям — Дэйву было отлично знакомо. Он любил это чувство, хотя и не ради него выходил на поле. Победа — это просто побочный эффект правильно сделанной работы. Дэйв одним рывком сдёрнул остатки тейпа и бросил его под ноги. Колено ныло, плечо горело, и это была честная боль. Та, которую он принимал без вопросов — если тебе не больно, значит ты не играешь. Но паскудная фантомная тяжесть, что ворочалась сейчас под рёбрами, ныла, дёргала за ниточку нерва, вторглась туда несанкционированно. А всё скамейка запасных, эта подлая сука. Поулс взял тайм-аут в самом начале третьей четверти, и Дэйв, подбегая к кромке поля, с трудом переводя дыхание после отыгранных даунов, гадал, за каким чёртом тот остановил игру. Именно сейчас, после того небольшого чуда, которое они только что сотворили за линией атаки. Лицо Поулса — резкое, будто вырубленное топором — дёргало щекой, кривило тонкогубый рот. Он даже не стал дожидаться, пока подойдут остальные игроки, а заорал: — Ты что творишь?! Какого хрена, Сальвор?! Я же сказал: играть по схеме! Дэйв тогда сжал кулаки, но смолчал. Потому что он знал — знал, блядь, — что сделал всё правильно. Он читал квотербэка, видел, как тот завис на долю секунды, видел дыру в прикрытии и рванул на блиц. Чистый выход. Молниеносный сэк — квотербэк и подумать не успел, как уже валялся на газоне, пытаясь отцепить от себя Дэйва. И мяч у них. У них! А потом всё пошло через задницу. Хотя, если быть точным, через задницу всё пошло ещё с летних сборов, когда команде представили нового тренера. Дэйв просёк сразу, что у него проблемы. В первый же день, когда всем игрокам вручили плэйбук из трехсот комбинаций с указанием “выучить наизусть, вашу мать!” Поулс был помешан на схемах. Он с упоением рисовал розыгрыши на доске, а затем дотошно выверял каждую позицию на поле. И на доске-то оно выглядело красиво, потому что там никто не двигался. В игре же план твой идеален только до первого снэпа, а после наступает организованный хаос. Футбол — не просто шахматы в касках. Это скорость, инстинкт, чуйка. Если заметил окно — бежишь в него. Видишь летящий тебе в руки пас — забираешь его. Дэйв не умел играть по-другому. Именно так он выжил девять сезонов в Лиге. А теперь его будто зажало между двух жерновов: живая игра с импровизацией в моменте против чёткой схемы и холодной механики. И эта вторая давила сильнее с каждой неделей, грозя стереть в порошок. С началом сезона стало ещё дерьмовей. Поулс требовал отыгрывать схемы — игра ломала его планы быстрее, чем тот успевал моргнуть. Поулс зверел, вновь ставил рамки, загонял команду в периметр собственных правил. А Дэйв старался, видит небо как он старался не спорить, не препираться, не идти на открытый конфликт. За возможность играть он готов был на многое, даже на такое изуверское испытание собственного терпения. Но с каждой следующей игрой Поулс вызывал его на розыгрыши всё реже, а две недели назад в матче против “Чарджерс” не выпустил на поле ни разу. Чего Дэйву стоило тогда погасить полыхающую внутри злость и не дать ей вырваться наружу. Не будь он таким терпеливым парнем, от Поулса остались бы одни головешки. Дэйв сдержался бы и сейчас. Стиснул бы зубы и вернулся на поле — ведь он должен был доиграть эту четверть. Но Поулс решил по-другому. — На скамейку. На скамейку, Сальвор! До конца матча, мать твою! Дэйв смотрел в удаляющуюся плоскую спину, и что-то внутри вдруг щёлкнуло. Он даже не помнил момента, когда слова сорвались с губ. Помнил только, как кровь застучала в висках, способность мыслить рационально отключилась, он просто наклонился вперёд и заорал то, что хотелось озвучить каждый день последних пяти месяцев: — Да пошёл ты, ублюдок! Дэйв потёр освобождённые от тейпа запястья и уставился на ладони в грязно-зелёных травяных разводах. Где-то там, за стенами раздевалки, этот кадр уже, наверное, крутили по кругу. Без звука, а может и с ним. Отлично. Просто лучше не бывает. Сзади ощутимо врезали по спине, но Дэйв даже не дёрнулся. — Охренительный сэк, Сальвор! Ты сегодня прям грёбаный зверь! — Реальный “Медведь”! — заржал кто-то. — Чуть не задрал, нахрен, Поулса! Он кивнул, не поднимая головы. Комплименты и подшучивания сейчас лишь раздражали. Только Мэтт, подменный ресивер, проходя мимо, сочувственно похлопал его по плечу. — Держись, мужик. Понимаю тебя, но… в общем, держись. Дэйв уставился в пол, где валялись обрывки тейпа и грязные полотенца. Где-то глубоко внутри, под злостью и усталостью, шевельнулось странное чувство — отмотать назад уже нельзя. Поулс такого не прощает. Что теперь? Греть скамейку до конца сезона? Выходить только на разогреве в первой четверти? В душевой Дэйв вывернул кран до упора. Водяные струи ударили в лицо. Адреналин сходил, противно дёргало мышцу голени. Контракт с “Медведями” заканчивается, и он не будет его продлевать, о чём сообщил своему агенту ещё неделю назад. Да скорее всего продление контракта ему и не предложат — ростер явно выстраивали под нового тренера из тех, кто хорошо отыгрывает схемы, а Дэйв Сальвор очевидно такой добродетелью не отличался. Значит, нужно как-то дожить до марта, а там — на рынок свободных агентов. Да, его подпишут сразу, сомнений нет. И, скорее всего, он сможет даже выбрать из нескольких вариантов предложений. Но сезон идёт сейчас. И он хочет играть сейчас, чёрт подери! Восемнадцать недель сезона — всего треть года, к которой готовишься остальные две. Да и когда тебе тридцать не то что каждый сезон, каждый матч — на вес золота.

***

Плохая воскресная игра выглядит ещё хуже утром в понедельник — с тем, кто это сказал, Дэйв был полностью согласен. И если сама игра была не так уж и плоха, то понедельник ощущался довольно погано. Ныли мышцы, чесались ссадины, а возле уха что-то настойчиво вибрировало, зудяще отдаваясь в зубах, как будто он заснул на приёме у дантиста. Дэйв с трудом разлепил глаза. Матч накануне был вечерний, поэтому он добрался до своей квартиры только в начале второго ночи и сразу рухнул на кровать, успев только сбросить ботинки на пол и куда-то — телефон. Сейчас Дэйв нащупал его в складках одеяла, почти у края кровати. Несколько неотвеченных звонков и куча непрочитанных сообщений. Звуковые оповещения он отключил во всех мессенджерах кроме одного, значит звук исходил оттуда. Ага, так и есть. Он ткнул в иконку Stars с кособокой белой звёздочкой на оранжевом фоне. “Мама говорит, что ты сказал плохие слова по телевизору.” О, Господи! Только этого ему сейчас не хватало. Дэйв чуть не застонал вслух, но продолжил читать. “А Бабуля говорит, что если человек ведёт себя как у☆людок, то кто-нибудь должен ему об этом сказать.” Ну, Бабуля, конечно, в своём репертуаре. Уголки губ сами собой поползли вверх, но глаза споткнулись об “ублюдка” со звёздочкой. Он сам научил этому Мэнди — если заменить одну букву в слове каким-нибудь значком, то приложение его не распознает — так чего же теперь жаловаться? Правда когда он сообразил, зачем ей понадобилась эта информация, было уже поздно, и теперь Мэнди вовсю пользовалась полученным от изобретательного старшего брата знанием. Дэйв вздохнул и напечатал ответ. “Я не должен был так говорить. И мне не нравится, когда это делаешь ты. Звёздочкой плохое слово не спрячешь.” Ответное сообщение пришло моментально — Мэнди была он-лайн. “Но этот г☆внюк блокирует слова!” Само собой, это же детский мессенджер. Если это увидит мать, Дэйву конец. Она — беспощадный борец за хорошие манеры в семье. Правда, безрезультатный. “Мэнди, я серьёзно. Ты не должна ругаться. От этого бывают большие проблемы, уж поверь мне.” Мэнди не колебалась и секунды. “Если хочешь знать, я согласна с Бабулей. Ты — мой чемпион, Бро. Люблю тебя.” “И я тебя, Мышка.” Тут же всплыл стикер с хмурой белой мышью, и Мэнди сразу вышла из мессенджера. Мышь на экране сердито выпускала струйки пара из ноздрей длинного острого носа — вроде как Мэнди дулась на него за то, что он до сих пор называл её этим детским прозвищем. Но Дэйв только расхохотался, чувствуя, как у него потеплело в груди. В раннем детстве Мэнди говорила плохо, и слово "брат” ей не давалось лет до пяти, так что Дэйв долгое время был просто “Бро”. А она — Мэнди-Мышкой, потому что волос у неё, как и слов, которые произносились без труда, тоже было не густо — хватало лишь на тоненький мышиный хвостик на затылке. Не то что сейчас. Кудрявая болтушка, которая ругается звёздочками. Он пробежал глазами по списку остальных входящих. Ничего важного. Никого, кому хотелось бы ответить. В задницу всё. Сегодня он был не в настроении кого-то слушать и что-то объяснять, в принципе думать. Телефон Дэйв бросил обратно на кровать и больше к нему не возвращался до конца дня. И чуть не забыл его утром во вторник, когда выходил из квартиры, чтобы ехать на тренировку. Дэйв уже закинул на плечо сумку, проверил наличие ключей, повторяя про себя как мантру “ты-сможешь-ты-сможешь”, и тут из спальни зазвонило. Он задержался на пороге квартиры, уже явно опаздывая, но всё же вернулся за телефоном — вдруг звонил кто-то, кому он всё же хотел бы ответить? Звонил Джексон, его агент. — Дэйв? У меня отличная новость! Отличные новости сейчас бы не помешали. Очень уж дерьмовая складывалась перспектива на остаток сезона. — Новость на миллион баксов? — кисло поинтересовался Дэйв. — Меньше не предлагай — я, между прочим, опаздываю на тренировку. — На шестнадцать гарантированных, если точнее. И на тренировку тебе больше не надо. Тебя обменяли. Буквально только что. Бог есть? Иначе кто тогда услышал его молитвы? Обмен и шестнадцать гарантированных миллионов баксов? Дэйв даже присвистнул. На два больше, чем он получал до сих пор. Определенно, там кто-то есть, хоть Дэйв и не особо в это верил. — Они выкупили твой контракт, и к новому идёт такой пакет гарантий, что я даже не знаю, нахрен, что ты там такое умеешь. — Я, похоже, умею находить толковых агентов. Ты постарался, Джексон? — Особенно стараться не пришлось, — признался тот. — Очевидно ты им позарез как нужен, раз они отдали за тебя драфт-пики трёх сезонов и перспективного нападающего. Впечатляет. Но сейчас Дэйв всё ещё пытался обобщить и резюмировать полученную от Джексона информацию. То есть, погодите-ка, он больше не увидит рожу Поулса? Ему не надо сейчас ехать на тренировку. Ему вообще больше не придётся туда возвращаться. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. В чём, интересно, здесь подвох? — Трансфер “Медведи” с ними подписали сегодня утром, — подтвердил Джексон. — Тебе нужно приехать ко мне как можно быстрее всё оформить. Дэйв прикинул, за сколько доберётся до центра на своём Land Rover — позднее утро, пробки рассосались, снег ещё не лежал укатанным покровом — и кивнул: — Буду минут через сорок. — Отлично! И да — новый клуб уже заявил пресс-конференцию сегодня в девять вечера, так что вернёшься от меня и пакуй чемоданы. Билет до Миннеаполиса заброниронирую сразу же как повешу трубку. Миннеаполиса. — Твою мать. Тут не помогла бы даже звёздочка. Но трубку Джексон уже повесил, как и обещал. Дэйв пялился на потухший экран телефона и спрашивал себя, как так вышло, что он не поинтересовался сразу, в какой именно клуб его обменяли. Просто Джексону он полностью доверял, и раз тот сообщал об обмене уже по факту, значит новый клуб посчитал отличным вариантом. Да если бы даже и плохим, это ничего бы не изменило. Дэйву по сути было не принципиально за кого играть, — ключевым словом для него всегда оставалось “играть” — поэтому пункт о запрете на обмен в свой контракт он так и не добавил. Но ему даже в голову не приходила вероятность того, что случилось. Хотя должна была — в футбольном мире всё непредсказуемо — сегодня ты играешь за команду в Калифорнии, а в следующем сезоне уже меряешь бутсами поле в Нью-Йорке. Хотя, может всё-таки это не то, что он думает? Нет. Без вариантов. Только одна команда из Миннесоты играет в Лиге. Только, мать её, одна. Если бы в его контракте всё же существовал грёбаный пункт о запрете на обмен, то, пожалуй, он содержал бы единственный вариант названия. “Миннесота Вайкингс”. По дороге в офис Джексона Дэйв успел прогнать ситуацию в голове туда и обратно. Потом ещё раз туда и снова обратно. Да что там — мысли как протоны в коллайдере неслись по кругу, сталкивались на скорости, и рождали новые потоки размышлений. Мысленный круговорот замер, когда Дэйв обнаружил перед собой документ, на котором не хватало только его подписи. Джексон что-то объяснял — президент “Миннесота Вайкингс” подписал от имени основного владельца сегодня утром, а он, как официальный агент игрока, имеет право удостоверить его подпись самостоятельно — но Дэйв почти не слушал. Он всматривался в буквы, как будто видел их впервые. Имена были другие, но фамилия именно та. Что удивительного? Она же у них общая. Но сейчас эта фамилия в контракте, который определит его жизнь на целый год вперёд, словно ввела Дэйва в транс. Ханикатт. Хани-катт. Сладкое обещание в начале и звонкая пощёчина в конце. — Дэйв? Какие-то проблемы? — забеспокоился Джексон. К чёрту! Всё это дерьмо давно в прошлом, а ему нужно позаботиться о своём будущем. И то, что предлагают “Викинги” — вариант, каких ещё поискать. Дэйв росчерком паркера решил проблему трудоустройства на ближайший год и бросил ручку поверх контракта. Вот так. И рука у него не дрогнула. Почти. В аэропорт несколькими часами позже Дэйв поехал на такси всего с парой чемоданов, оставив почти все свои вещи в квартире, а свой Land Rover — в гараже. С переездом он разберётся позже. В самолёте он по привычке воткнул в уши наушники, пристегнул ремень, и только тут понял, что даже не позвонил семье, совершенно об этом забыв в суматохе сегодняшнего дня. Что ж, дам его сердца тоже ожидает сюрприз, правда в отличие от него — приятный. Когда самолёт мягко оторвался от полосы и пошёл на взлёт, Дэйв откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ему всё ещё казалось невероятным, что спустя девять лет он возвращается домой, в Миннесоту.