Цена победы

Чонгук покинул пустую деревню на рассвете. Солнце только начинало подниматься над восточными хребтами, окрашивая снежные вершины в золотисто-розовый цвет, когда он вскочил в седло и направил коня на север. Записка, скомканная и брошенная в углу кузницы, жгла память — каждое слово врезалось в мозг раскалённым железом. "Наслаждайся местью. Убивай их всех. Расчищай мне путь". Кто бы ни был этот заказчик, он играл с ним. Наблюдал со стороны, как Чонгук уничтожает его же людей, и, кажется, получал от этого удовольствие. Но Чонгуку было всё равно. Он хотел только одного — добраться до цели. Он тронул поводья, и конь медленно зашагал по каменистой тропе, уходящей в горы. Копыта цокали по камням, эхо разносилось по ущелью, но Чонгук не слышал ничего, кроме стука собственного сердца — глухого, ровного, почти мёртвого. В седельной сумке лежала карта, которую он снял с убитого командира наёмников. На ней были отмечены какие-то точки, но Чонгук не смотрел на неё. Он знал направление — на север, всегда только на север, туда, где горы встречаются с небом, где прячется тот, кто разрушил его жизнь. Конь под ним всхрапнул, словно чувствуя настроение хозяина, и прибавил шагу. Первые два дня пути были ещё относительно лёгкими. Дорога вилась между невысоких холмов, поросших сосновым лесом. Воздух здесь был чистым, прозрачным, пах хвоей и смолой. Где-то вдалеке кричали птицы, изредка попадались следы диких зверей — оленей, кабанов, а один раз Чонгук заметил отпечатки лап крупного хищника. Чонгук ехал молча, изредка останавливаясь, чтобы напоить коня в горных ручьях. Вода была ледяной, обжигала горло, но он пил жадно, запрокинув голову, чувствуя, как холод разливается по телу, заглушая боль. Конь пил рядом, фыркал, мотал головой, разбрызгивая капли. На закате второго дня он остановился на ночлег в небольшой роще у подножия холма. Спешился, расседлал коня, привязал его к дереву. Конь тут же принялся щипать траву, изредка поднимая голову и кося глазом на хозяина. Чонгук отошёл вглубь рощи, насобирал сухих веток. Руки двигались механически, без лишних движений — многолетняя привычка к походной жизни не исчезла даже теперь, когда внутри всё было мертво. Он нагибался, хватал ветки, складывал в охапку, возвращался к месту стоянки. Когда веток набралось достаточно, он сложил их в кучу, достал кремень и кресало. Несколько ударов — и искра упала в горку из сухого мха, который он всегда носил с собой в кожаном мешочке. Чонгук подул, раздувая огонь, и через минуту маленькое пламя уже лизало сухие ветки, потрескивая и выбрасывая искры в темнеющее небо. Он сидел у костра, глядя на пляшущие языки пламени, и жевал сухарь. Еда не чувствовалась на вкус — просто что-то, что нужно проглотить, чтобы поддерживать силы. Сухарь крошился во рту, превращаясь в сухое месиво, которое приходилось запивать водой из фляги. Конь рядом хрустел травой, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Где-то вдалеке ухнула сова, потом ещё раз, ближе. Ветер шелестел листвой, принося запах ночной прохлады. Когда стемнело окончательно, Чонгук соорудил из лапника подстилку, завернулся в плащ и лёг, положив меч рядом — так, чтобы рукоять касалась ладони. Закрыл глаза — и сразу же увидел Тэхёна. Тот сидел у костра напротив, смотрел на него с той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда замирало сердце. На нём был тот самый светло-серый ханбок, в котором он готовил ужин в их последний мирный вечер. Волосы его были слегка растрёпаны, одна прядь падала на лоб, и Чонгуку до безумия захотелось убрать её, коснуться любимого лица. Он смотрел на него молча, боясь пошевелиться, боясь, что видение исчезнет. Впитывал каждую черточку, каждую линию — родинку под глазом, ямочку на щеке, чуть припухшие губы. — Ты не будешь один. — услышал он голос, тихий, едва различимый в треске костра. — Совсем скоро не будешь. Чонгук открыл глаза. Напротив никого не было, только угли тлели в темноте, рассыпая красные искры. Он вздохнул, перевернулся на другой бок, поджал колени к груди и попытался уснуть. Утром он снова двинулся в путь. На пятый день начались настоящие горы. Тропа сузилась до такой степени, что конь едва мог ступать, то и дело спотыкаясь о камни. Справа вздымалась отвесная скала, серая, с прожилками кварца, сверкающими на солнце. Слева — пропасть, на дне которой шумела невидимая река, и шум этот был пугающе далёким, словно снизу доносился из другого мира. Чонгук повёл коня, осторожно переступая с камня на камень, проверяя каждый шаг, прежде чем перенести на него вес. Конь дрожал, косил глазом на пропасть, но шёл за хозяином, доверяя ему полностью. Иногда камни осыпались из-под ног, с грохотом улетая в бездну, и тогда Чонгук замирал, прижимаясь к скале, ожидая, пока сердце перестанет колотиться где-то в горле. Потом делал глубокий вдох и двигался дальше. К вечеру пятого дня он нашёл небольшую площадку под нависающей скалой — естественное укрытие от ветра, который здесь, в горах, дул постоянно, пронизывая до костей. Здесь было относительно сухо, только с потолка капала вода, собираясь в маленькую лужицу у стены. Кап-кап-кап — монотонный звук, от которого хотелось выть. Чонгук привязал коня к торчащему из земли корню, и принялся за устройство ночлега. Он нарубил молодых деревьев своим мечом — рукоять непривычно тяжёлая, но лезвие входило в древесину легко, как в масло. Хрясь — и деревце падает. Хрясь — ещё одно. Он рубил методично, не останавливаясь, пока не набрал с десяток стволов. Потом воткнул их в землю под углом, формируя каркас. Переплёл гибкими ветвями ивы, которые наломал внизу у ручья ещё днём, приторочив к седлу. Ветви гнулись легко, оплетали каркас, создавая плотную стену. Сверху набросал лапника — густо, в несколько слоёв, чтобы не пропускал ветер. Лапник пах смолой, колол руки, но Чонгук не замечал боли. Он работал, пока шалаш не стал готов — низкий, приземистый, но внутри можно было сидеть и даже лежать, поджав ноги. Конь смотрел на его работу с ленивым интересом, изредка фырча и перебирая копытами. Чонгук похлопал его по шее, чувствуя под ладонью тепло лошадиного тела, и полез внутрь шалаша. Там пахло хвоей и сырой землёй, но было тихо и почти тепло — ветер остался снаружи, только завывал где-то над головой. Он достал из сумки последний сухарь, разломил пополам. Половину съел сам, медленно разжёвывая, чувствуя, как крошки царапают горло. Половину протянул коню на раскрытой ладони. Конь осторожно взял сухарь мягкими, бархатистыми губами, захрустел, довольно кося глазом. — Завтра пойдём дальше. — сказал Чонгук, и голос его прозвучал глухо в тесноте шалаша. Конь мотнул головой, словно понимая. Ночью он опять видел Тэхёна. Тот сидел у входа в шалаш, загораживая собой холодный ветер, и смотрел на спящего Чонгука. Глаза его были печальны, но на губах играла лёгкая улыбка. Свет луны падал на его лицо, делая кожу почти прозрачной, и Чонгук видел каждую ресничку, каждый волосок. Он не говорил ни слова — только смотрел. И этого было достаточно. А наутро Чонгук проснулся от тишины. Выглянул из шалаша и замер — всё вокруг было белым. Ночью выпал снег, укрыв горы пушистым покрывалом, превратив серые скалы в сказочное королевство. Снег шёл три дня. Три дня Чонгук пробивался сквозь белую мглу, не видя ничего дальше собственной вытянутой руки. Снежинки летели в лицо, забивались в глаза, в нос, в рот, таяли на губах солёной водой. Конь шёл за ним, проваливаясь в сугробы по брюхо, тяжело дыша, иногда останавливаясь и жалобно глядя на хозяина. Чонгук шёл первым, протаптывая дорогу, увязая по колено в снегу, проваливаясь в ямы, о которые можно было сломать ногу. Каждый шаг давался с трудом — снег был глубоким, рыхлым, ноги вязли в нём, приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы вытащить их и сделать следующий шаг. Он останавливался каждые полчаса, чтобы дать отдых коню. Откапывал из-под снега мох — единственную еду, которую можно было найти в этих горах. Мох был горьким, противным, но конь жевал его, потому что есть больше было нечего. Сам Чонгук почти не ел. Припасы кончились на четвёртый день после бурана, и теперь он жил только на ледяной воде из ручьёв, которые иногда попадались под снегом, да на той ярости, что жгла его изнутри. Ярость грела лучше любого костра, ярость гнала вперёд, не давала упасть и замерзнуть насмерть. На ночлег он останавливался в любом мало подходящем месте — под скалой, в расщелине, в пещере. Каждый вечер, если не было естественного укрытия, он строил шалаш, как учил его когда-то отец. Руки его огрубели, покрылись трещинами и мозолями, кровоточили от холода, но он не замечал боли. Всё, что он замечал — это пустота внутри, которая росла с каждым днём, и призрак Тэхёна, который являлся ему каждую ночь. На седьмой день пути буран настиг его с новой силой. Чонгук ехал по узкому карнизу — не шире двух шагов — когда небо почернело мгновенно, словно кто-то задул свечу. Ветер взвыл, поднимая тучи снега, и через минуту Чонгук перестал видеть что-либо дальше собственного носа. Он пригнулся к шее коня, пытаясь удержаться в седле, но конь испугался. Фыркнул дико, шарахнулся в сторону, поскользнулся на обледенелых камнях и едва не рухнул в пропасть. Копыта заскребли по краю, камни посыпались вниз, и Чонгук услышал, как они грохочут, падая в бездну — долго, очень долго. Чонгук едва успел соскочить с седла, схватить коня за узду, рвануть на себя, прижать к скале всем телом. Конь дрожал крупной дрожью, дышал тяжело, фырчал, косил бешеным глазом. — Тихо, тихо, тихо. — шептал Чонгук, прижимаясь к лошадиному боку, гладя коня по шее, пытаясь успокоить и его, и себя. — Тихо, мальчик. Тихо. Мы справимся. Мы вместе. Мы справимся. Ветер выл так, что закладывало уши. Снег летел в лицо, забивался в глаза, в нос, в рот, не давая дышать. Чонгук чувствовал, как ледяные иглы впиваются в кожу, как холод сковывает мышцы, как пальцы теряют чувствительность. Он понимал, что если они останутся здесь, на открытом карнизе, то замёрзнут насмерть за час. Меньше чем за час. Нужно было искать укрытие. Он повёл коня вдоль скалы, на ощупь, шаг за шагом, борясь с ветром, который норовил сбросить их обоих в пропасть. Конь жался к хозяину, доверяя ему полностью, и это доверие придавало сил. Они шли так, кажется, целую вечность. Чонгук сбился со счёта времени, потерял ориентацию в пространстве, но продолжал идти, потому что остановиться означало смерть. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Рука ощупывала скалу в поисках углубления, впадины, любой щели, куда можно было бы забиться. И вдруг скала расступилась. Пальцы нащупали пустоту — узкий проход, ведущий вглубь. Чонгук шагнул туда, увлекая за собой коня, и через несколько метров оказался в расщелине — естественном укрытии, защищённом от ветра со всех сторон. Здесь было темно, хоть глаз выколи, но тихо. Ветер остался снаружи, завывая где-то далеко, приглушённо. Чонгук прислонился к стене, пытаясь отдышаться, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как лёгкие горят от холода и напряжения. Конь ткнулся мордой ему в плечо, и Чонгук погладил его, успокаивая. — Мы в порядке. — прошептал он. — Мы в порядке. Мы смогли. Он постоял так несколько минут, пока дыхание не выровнялось, пока сердце не перестало биться где-то в ушах. Потом на ощупь отвязал от седла сумку, достал последние припасы — горсть сухарей, жалкую горсть и отдал коню. Конь жевал сухари, фыркал, и этот звук был единственным, что говорило о жизни в этой кромешной тьме. Чонгук нашёл в темноте более-менее ровное место, расстелил попону и лёг, прижавшись спиной к тёплому боку коня. Конь лежал неподвижно, только изредка дергал копытам, и его тепло постепенно согревало Чонгука, пробираясь под промёрзшую одежду, отогревая закоченевшие мышцы. Чонгук закрыл глаза и увидел Тэхёна. Тот стоял прямо перед ним, в двух шагах, в этом тёмном пространстве, которое вдруг осветилось мягким, тёплым светом. Живой. Настоящий. Улыбающийся. На нём был тот самый светло-серый ханбок, в котором он готовил ужин в их последний мирный вечер. Волосы его были слегка влажными, словно он только что вышел из бани, и от него пахло знакомо — зелёным чаем, хвоей, домом. Тем запахом, который Чонгук вдыхал каждую ночь, зарываясь лицом в его волосы. Чонгук смотрел на него и не мог насмотреться. Впитывал каждую черточку, каждую линию любимого лица. Родинку под глазом — треугольник из трёх точек. Ямочку на щеке, которая появлялась, когда он улыбался. Чуть припухшие губы, которые так любил целовать. — Тэхён.. — прошептал Чонгук, и голос его дрожал, срывался, превращался в хрип. Тэхён улыбнулся. Шагнул ближе. Протянул руку и коснулся его щеки — Чонгук почувствовал это прикосновение, тёплое, нежное, такое родное. Кожа к коже. Живое тепло. — Чонгук, — сказал Тэхён, и голос его звучал тихо, но отчётливо, заглушая завывание ветра снаружи, заглушая всё на свете. — ты совсем скоро не будешь один. Я люблю тебя. Чонгук хотел ответить. Хотел сказать, как сильно любит, как скучает, как ему больно без него, как пусто внутри. Хотел упасть перед ним на колени, обнять его ноги, прижаться лицом к его животу, как делал иногда, тогда Тэхён гладил его по голове. Но слова застряли в горле. Язык не слушался, губы дрожали, и из горла вырвался только тихий, сдавленный всхлип. Он только смотрел. Смотрел, пытаясь запомнить это мгновение навсегда. Каждую чёрточку. Каждую линию. Каждый блик света в любимых глазах. Тэхён улыбнулся в последний раз — той самой улыбкой, лучистой, тёплой, ради которой Чонгук готов был умереть тысячу раз. Улыбкой, которая согревала его в самые тёмные ночи. А потом он исчез. Растаял, растворился в темноте, оставив после себя только лёгкий запах зелёного чая и пустоту. Огромную, зияющую пустоту, которая разверзлась внутри Чонгука, грозясь поглотить его целиком. Чонгук открыл глаза. Вокруг была только тьма расщелины, только тепло коня за спиной, только монотонный звук капающей где-то воды. Кап. Кап. Кап. Он закрыл глаза снова. Пустота. Ничего. Только темнота под веками. Ещё раз. Пустота. — Тэхён? — позвал он шёпотом. — Тэхён, ты здесь? Тишина. Он закрывал глаза снова и снова, сжимая веки до боли, до цветных кругов перед глазами, до искр, которые начинали плясать в темноте. Но видение не возвращалось. Только тьма. Только пустота. Только холод, разливающийся по венам. — Тэхён.. — голос его сорвался, превратился в хрип, в вой, в нечто нечеловеческое. — Малыш... Ты обещал, что не оставишь. Ты обещал, что будешь рядом всегда. Помнишь? Ты сказал: "Закрой глаза — и увидишь меня". Я закрываю, Тэхён. Я закрываю. Но тебя нет. Вернись ко мне. Хотя бы так. Пожалуйста. Молю тебя. Я всё отдам. Я всё сделаю. Только вернись. Тишина. Чонгук ждал. Минуту, две, десять. Сжимал веки до тех пор, пока не начинало больно, и снова открывал, надеясь увидеть знакомый силуэт в темноте расщелины. Ничего. И тогда он сломался. Всё, что он сдерживал все эти недели — вся боль, всё отчаяние, вся безысходность — вырвалось наружу. Он прижался щекой к холодному, мокрому полу, и зарыдал. Не сдерживаясь, не стесняясь, не пытаясь казаться сильным. Рыдания сотрясали его тело, вырывались из груди грубыми, надрывными звуками. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и кровью засохших ран, капали на камни. Конь рядом тревожно фырчал, ткнулся мордой в его плечо, пытаясь успокоить. Тёплые лошадиные губы касались щеки, но Чонгук не чувствовал ничего. Только пустоту. Только боль. Только осознание, что он остался совсем один. — За что? — шептал он в каменный пол, и голос его был мокрым от слёз. — За что ты оставил меня? Я же старался. Я же делал всё, что ты просил. Почему ты ушёл? Почему? Ответа не было. Только капала вода где-то в глубине расщелины. Только ветер выл снаружи. Только конь дышал рядом, тёплый и живой. Чонгук рыдал долго. Пока не кончились слёзы. Пока грудь не перестала сотрясаться от рыданий. Пока внутри не осталось ничего, кроме ледяной пустоты. И в какой-то момент он поднялся. Медленно, с трудом, опираясь на стену. Вытер лицо рукавом — рукав стал мокрым, липким от слёз. Посмотрел в темноту перед собой. — Я убью их. — сказал он тихо, но твёрдо. Голос его звучал глухо, но в нём появилась сталь, которой не было раньше. — Я убью их всех. Каждого, кто отнял тебя у меня. Каждого, кто носит эти жёлтые тряпки с драконами. Я убью их всех. Своими руками. Он вышел из расщелины, ведя коня за собой. Буран стих так же внезапно, как начался. Небо прояснилось, выглянуло солнце, засверкало на нетронутом снегу миллионами бриллиантовых искр. Воздух был чистым, морозным, обжигал лёгкие при вдохе. Вдалеке, на горизонте, виднелись очертания города. Чонгук посмотрел на него и почувствовал, как внутри разгорается пламя. Холодное, ледяное пламя ярости, которое должно было сжечь всё на своём пути. — Я иду. — сказал он городу. — Я иду за вами. К городу Чонгук подошёл на закате. Солнце садилось за горные хребты, окрашивая небо в багровые тона — цвет запёкшейся крови. В его лучах крепость на вершине скалы казалась вырезанной из черного камня, мрачной и неприступной. Это был не просто город — это была настоящая крепость, окружённая высокими каменными стенами в три человеческих роста. Стены были сложены из тёсаного гранита, кое-где поросшего мхом, с бойницами для лучников и сторожевыми башнями по углам. Над воротами, окованными железом, развевались жёлтые знамёна с вышитыми чёрными драконами — те самые, что он видел в ночь нападения на Кёнджу. Те самые, под которыми шли убийцы Тэхёна. Чонгук остановился у подножия холма, на котором стояла крепость. Конь тяжело дышал, едва держался на ногах после долгого перехода. Бока его ходили ходуном, из ноздрей вырывался пар, ноги дрожали мелкой дрожью. Чонгук спешился. Снял с коня уздечку, снял седло, бросил их на землю. Кожаная уздечка глухо стукнулась о камень, седло упало, подняв облачко снежной пыли. — Ты свободен. — сказал он, поглаживая коня по морде в последний раз. Ладонь чувствовала тепло лошадиной кожи, дрожь мышц под ней. — Иди. Найди себе дорогу. Найди тёплое стойло и доброго хозяина. Ты заслужил. Конь смотрел на него большими влажными глазами, в которых отражался закат. Смотрел долго, словно не понимал, почему хозяин отпускает его. — Иди. — повторил Чонгук. — Я не вернусь. Конь постоял ещё мгновение, потом развернулся и медленно побрёл вниз по склону, туда, где вдалеке виднелся лес. Несколько раз он останавливался, оглядывался на Чонгука, и в его глазах было что-то похожее на человеческую печаль. Чонгук смотрел ему вслед, пока конь не скрылся за деревьями. Потом повернулся к крепости. Он был готов умереть. Он хотел умереть. Смерть казалась ему избавлением, единственным способом снова оказаться рядом с Тэхёном. Но сначала он заберёт с собой как можно больше этих тварей. За Тэхёна. За того старика у колодца, который смотрел на него мутными глазами и просил отомстить. За его внучку — маленькую девочку, над которой надругались и убили, даже не дав пожить. Чонгук видел её тело, когда проезжал через сожжённую деревню — маленькое, скрюченное, в разорванном платьице. Он никогда не забудет этого зрелища. За всех сожжённых, зарезанных, растоптанных. За каждую деревню, превращённую в пепелище. За каждую семью, разлучённую смертью. За свою любовь. За единственное, что у него было. За то, что они отняли. Он поправил меч на поясе, проверил нож в сапоге — на месте. Глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. И пошёл вверх. Ворота крепости были открыты — его ждали. Знали, что он идёт. Чонгук вошёл во внутренний двор и сразу понял — здесь засада. Внутренний двор был пуст, но в тенях, у стен, он чувствовал движение. Много людей. Много врагов. Они дышали, переминались с ноги на ногу, сжимали оружие — он слышал это, чувствовал кожей. Он не стал ждать. — Выходите! — заорал он, обнажая меч. Лезвие со свистом вылетело из ножен, сверкнуло в лучах заходящего солнца. — Я Чон Чонгук! Капитан стражи Кёнджу! Я пришёл за вашими головами! И они вышли. Из всех теней, из всех дверей, из всех углов хлынули воины в жёлтых одеждах с вышитыми драконами на груди. Десятки, сотни — они заполнили двор, окружили его плотным кольцом, сверкая мечами и копьями. Железо звенело, доспехи бряцали, дыхание сотен людей сливалось в один мощный выдох. Чонгук улыбнулся. Страшно, хищно, безумно. Губы растянулись, обнажив зубы, глаза сузились. Наконец-то. Первый враг бросился на него с копьём — здоровенный детина в тяжёлых доспехах, с красной повязкой на лбу. Копьё летело прямо в грудь, целя точно в сердце. Чонгук ушёл в сторону на миллиметр, пропуская удар мимо. Древко скользнуло по ребрам, не причинив вреда. И тут же, в том же движении, он рубанул мечом по открывшейся шее. Лезвие вошло легко, разрубив кожу, мышцы, трахею. Голова слетела с плеч, отделившись от тела одним чистым срезом, покатилась по камням, забрызгав всё вокруг кровью. Тело ещё стояло секунду, из обрубка шеи бил фонтан крови, потом рухнуло, сотрясая землю. Второй и третий напали одновременно — справа и слева, пытаясь взять в клещи. Чонгук блокировал удар одного, приняв его на клинок, и тут же, используя инерцию, развернулся и вторым ударом снёс полчерепа другому. Лезвие вошло в висок, хрустнула кость, мозги брызнули во все стороны, заливая лицо тёплой липкой массой. Чонгук даже не моргнул. Выдернул меч, развернулся к первому, который уже замахивался снова, и вонзил клинок ему в горло по самую рукоятку. Глаза врага расширились от ужаса, изо рта хлынула кровь. Чонгук провернул меч, наслаждаясь хрустом разрушаемых тканей, и выдернул. Враг упал, зажимая руками рану, из которой хлестала жизнь. Четвёртый, пятый, шестой — он не считал. Тело двигалось само, мышцы помнили каждое движение, каждый выверенный удар, отточенный годами тренировок и боёв. Это был танец смерти, и Чонгук танцевал его идеально. Вот один попытался зайти со спины — Чонгук развернулся молниеносно, быстрее, чем глаз мог уследить. Меч описал дугу и разрубил нападавшего от плеча до пояса. Лезвие вошло в ключицу, прошло сквозь грудную клетку, перерубило рёбра, лёгкие, сердце, и вышло в районе таза. Враг развалился на две половинки, внутренности вывалились наружу, заливая камни кровавым месивом. Он закричал — дико, страшно — упал, забился в луже собственной крови и через секунду затих. Вот двое с мечами, явно опытные бойцы, попытались атаковать слаженно. Чонгук принял удар первого на клинок, провернулся, уходя от удара второго, и полоснул первого по глазам. Лезвие вспороло глазные яблоки, брызнула стекловидная жидкость, враг заорал, ослепший, закрывая лицо руками. Чонгук добил его ударом в горло и тут же развернулся ко второму. Тот уже замахивался, целя в голову. Чонгук пригнулся, пропуская меч над собой, и вонзил свой клинок врагу в пах, снизу вверх, вспарывая живот до самой грудины. Враг захрипел, выронил меч, схватился за разверстый живот, пытаясь удержать вываливающиеся кишки. Чонгук оттолкнул его ногой, и тот упал, заливая камни кровью и содержимым желудка. Вот лучник целится с балкона на втором этаже — Чонгук краем глаза заметил движение, услышал свист тетивы. Он перехватил кинжал, висевший на поясе, и метнул его не глядя, на одних рефлексах. Кинжал вошёл лучнику точно в глаз, пробил глазницу и вонзился в мозг. Лучник опрокинулся назад, свалился с балкона, разбившись о камни внизу. Кровь заливала лицо, затекала в глаза, он почти ничего не видел, но продолжал сражаться на одних инстинктах. Меч входил в тела, хрустели кости, летели конечности, крики умирающих смешивались с лязгом стали, создавая жуткую симфонию смерти. Вокруг него росла гора трупов. Он утопал в крови, скользил по внутренностям, спотыкался о конечности, но продолжал идти. Враги напирали, но он стоял насмерть, и каждый его удар находил цель. Он убивал за Тэхёна. За каждую ночь, проведённую без него. За каждую слезу, пролитую по нему. За пустоту в груди, которая теперь никогда не заполнится. Он убивал за старика у колодца, который смотрел на него мутными глазами и просил отомстить. За его мёртвую внучку, маленькую девочку,над которой эти твари надругались и убили, даже не дав пожить. Ей было пять лет. Пять. Он убивал за сожжённые деревни, за растоптанных детей, за женщин, за всех, кто погиб из-за того, что эти твари охотились за его головой. Он убивал за свою любовь. За единственное, что у него было. За то, что они отняли. Кто-то рубанул его по спине — доспех выдержал, но удар был сильным, Чонгук пошатнулся, едва не упал на колено. Металл прогнулся, впился в тело, но не пробил кожу. Чонгук развернулся, зарычав от ярости, и обрушил меч на нападавшего. Удар пришёлся сверху, разрубил ключицу, прошёл сквозь грудную клетку. Враг рухнул, разрубленный почти пополам. И снова в бой. Раны кровоточили, силы таяли с каждой минутой, но он не чувствовал боли. Внутри него была только ледяная ярость и пустота, оставленная Тэхёном. Он пробивался к главной башне, туда, где, как он чувствовал, прятался главный враг. Тот, кто всё это затеял. Тот, кто заказал его смерть и убил его любовь. Каждый шаг давался с трудом. Враги напирали, лезли со всех сторон, но он шёл. Рубил, колол, резал, не останавливаясь, не давая себе передышки. Вот ещё один — удар, хруст, труп. Вот двое — блок, укол, разворот, ещё укол. Вот трое — уйти, пригнуться, полоснуть по ногам, добить упавших. Он шёл по трупам, по крови, по внутренностям, и вокруг него было только мясо. Только смерть. Только его месть. В какой-то момент он споткнулся о труп и упал на колено. Удар был сильным, колено прострелило болью, но он не обратил внимания. В тот же миг десяток воинов набросились на него, пытаясь добить. Мечи и копья замелькали со всех сторон, целя в голову, в шею, в грудь. Чонгук взревел. Дико, страшно, нечеловечески. Этот рёв вырвался из самой глубины его существа, из той чёрной дыры, где когда-то жила любовь. Он вскочил, разметал их мечом, как щенков. Одному снёс полголовы одним ударом. Второму распорол живот, и кишки хлынули наружу, наматываясь на ноги. Третьего просто разрубил пополам, от плеча до паха. Ещё один, ещё, ещё. Он не считал. Просто убивал. Наконец он добрался до дверей башни. Тяжёлых, дубовых, окованных железом. Выбил их плечом — раз, второй, третий — и влетел внутрь, когда петли не выдержали и дверь рухнула. Внутри было темно. Только тусклый свет из узких стрельчатых окон падал на каменный пол, вычерчивая длинные полосы. В воздухе пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то — знакомым, неуловимым. Чонгук сделал несколько шагов, всматриваясь в темноту, сжимая окровавленный меч. С него капала кровь, смешиваясь с лужами на полу. Кап. Кап. Кап. Звук отдавался эхом от каменных стен. И увидел его. Человек стоял у стены, прислонившись к ней спиной. Высокий, в тёмном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и даже не вздрогнул, когда Чонгук ворвался внутрь. Чонгук шагнул к нему. Меч в руке дрожал от напряжения, от желания вонзиться в плоть этого человека. Каждый шаг отдавался эхом в пустом зале. Раз. Два. Три. Человек не двигался. Не пытался защищаться, не говорил ни слова. Просто стоял и ждал. Чонгук подошёл вплотную. Протянул руку, сорвал капюшон. И замер. Перед ним стоял не незнакомец. Это лицо он знал так же хорошо, как своё собственное. Знал каждую чёрточку, каждый шрам, каждую морщинку. Седжун. Тот, с кем он рос в одном дворе. С кем воровал ягоды у злой соседки, а потом вместе получали за это палкой от родителей. С кем играл в войнушку деревянными мечами, мечтая стать великими воинами. Тот, с кем пошёл в армию в восемнадцать лет. С кем делил паёк в голодные времена, отдавая последний кусок друг другу. С кем сидел у костра и мечтал о будущем, о мире, о любви. Тот, кому он прикрывал спину в бою, рискуя собственной жизнью. Тот, ради кого он чуть не умер, вытаскивая из засады, прикрывая своим телом от стрел. Его брат. Не по крови, но по духу. Самый близкий человек после Тэхёна. Седжун смотрел на него спокойными глазами. В них не было ни страха, ни раскаяния, ни злости. Только усталость и какая-то обречённость. Глубокая, вселенская усталость человека, который слишком долго нёс непосильную ношу. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Меч дрожал в его руке, готовый обрушиться в любой момент. Но рука не слушалась, не повиновалась приказам мозга. Чонгук смотрел на него. Смотрел долго, очень долго. Смотрел и не верил. А потом Седжун улыбнулся. Криво, устало, но узнаваемо — той самой улыбкой, с которой они когда-то вместе сбегали от разгневанных соседей. — Вот мы и встретились. — сказал он тихо.