For the Love of the Game

Год спустя Вегас встретил его сухим горячим воздухом, несмотря на ранний апрель. Северус вышел из такси и несколько секунд просто стоял на тротуаре. Одиннадцать ночи, а асфальт еще отдавал дневным теплом. Он знал этот дом наизусть. Невысокий забор, можжевельник вдоль дорожки, звонок, который немного западает, если нажать слишком быстро. На носу был шестой матч серии. Картина сложилась, как и в их первый совместный финал: три победы за Торонто, две за Вегасом. Завтрашний матч либо принесет им победу, либо даст Вегасу еще один шанс отыграться. Это был первый финал Северуса в роли капитана, добиться таких результатов в первый же год капитанства было действительно впечатляюще, хотя Северус и понимал, что пока, в основном, выезжает на наследии Малфоя. Тем не менее, груз ответственности, что он испытывал, сложно было объять словами. И, несмотря на все это, единственное, что действительно занимало его мысли с момента, как он приехал в аэропорт в Торонто, а потом и весь полет, — предстоящая встреча с Долоховым у него дома. Он так рвался сюда, что даже забыл написать и предупредить, что приедет. Тем не менее, Долохов открыл почти сразу, будто ждал прямо у двери. Он молча посмотрел на него и отступил от порога. — Не спишь, — сказал Северус. — Не сплю, — согласился Долохов. Секс с Долоховым всегда был быстрым, стремительным, похожим на соревнование. В постели он был таким же, как на льду — резким, грубым, даже агрессивным, и Северус так полюбил жесткий секс с ним, что никакой другой не доставлял ему и толики этого удовольствия. Но сегодня все было иначе. Он взял лицо Северуса обеими руками и просто держал так несколько секунд, смотрел на него в полутьме гостиной, и во взгляде было что-то такое отчего сердце Северуса защемило, как будто он смотрел прямо ему в душу. — Что? — тихо спросил Северус. Долохов не ответил. Он медленно приблизился к его лицу и наконец поцеловал. Так медленно, словно стараясь запечатлеть в памяти каждое мгновение. Северус не помнил, чтобы Долохов когда-нибудь целовал его так, но постарался ответить ему с той же нежностью. Они медленно прошли к спальне. Долохов не отпускал его ни на мгновение — он все время касался его где-то, поглаживая то по шее, по спине, по плечу, как будто проверял, что он никуда не денется. Это было странно, так непохоже на него, и почему-то от этого становилось трудно дышать. В спальне было темно, но Долохов остановил его руку, когда Северус потянулся к небольшому светильнику, который они всегда включали во время секса. Они расположились на кровати, и в темноте ночи Долохов все так же медленно стянул с него футболку. Северус не понимал, с чем связана столь резкая перемена, но возбуждала она не меньше — видно, суть была не в том, как они это делают, а с кем, промелькнула шальная мысль, но Северус тут же отогнал ее куда подальше. Долохов был непривычно тихим и очень внимательным — все его движения были медленными, почти что осторожными — это настолько не походило на привычного ему Антонина Долохова, что, если бы Северус верил в магию, наверное, предпочел бы проверить, не вселился ли в него кто-нибудь. У него были теплые руки. Северус потянул его ближе к себе и почувствовал, как Долохов на секунду замер, совсем ненадолго, а потом выдохнул и прижался к нему, и в этом движении было что-то, чему Северус не мог найти названия, но в груди снова что-то сжалось. Долохов уткнулся лицом ему в шею. Северус медленно провел ладонью по его спине. Раз. Другой. Медленно поглаживая и пытаясь его немного расслабить. Долохов задрожал. Едва заметно, но задрожал. Он что, плакал? — Антонин, — позвал Северус тихо. Он ни разу не называл его по имени с той ночи после награждения, но почему-то сейчас оно вырвалось само. И вот тогда, в темноте, лицом к его шее, почти неслышно Долохов выдохнул: — Я люблю тебя. Северус, казалось, забыл, как дышать. Ему послышалось. Не может быть такого, что Антонин мать его Долохов только что признался ему в любви. Нет. Невозможно. — Прости меня, — добавил Долохов чуть громче. — За все. — За что? — удивился Северус, поднимая его голову, чтобы посмотреть ему в глаза, но тот отвернулся, не желая встречаться взглядом. Он рад был зацепиться за это извинение, чтобы дать себе времени переварить запретные три слова. — Антонин, — позвал он и почувствовал, как при звуке имени Долохов коротко и резко выдохнул. За все эти годы он видел Долохова разным. Злым и довольным, искренне смеющимся и насмешливо ухмыляющимся, расслабленным и сосредоточенным, но он никогда не видел его таким. Долохов развернулся на кровати и лег на спину, уставившись в потолок, не моргая, и казалось, что что-то в нем сломалось. Будто это не тот самый человек, с которым Северус провел столько ночей, а кто-то совсем иной. — Что происходит? — тихо спросил Северус. Долохов долго лежал, никак не реагируя, но Северус не спускал с него взгляда. — Мне нужна эта победа, — сказал наконец он. Его голос был глухим, будто он их силой из себя вытаскивал. — Завтра. Северус медленно приподнялся на локте. — Нам всем нужна, — произнес он осторожно. — Нет. — Долохов мотнул головой. — Мне нужна по-другому. Он сделал паузу. — Долохов. Он закрыл глаза и сжал их, словно слова доставляли ему физическую боль. — До того, как переехал сюда, я играл в юниорах у себя на родине, — начал он. Голос у него был ровным, почти без интонации, видно слова давались ему особенно тяжело, потому что акцент, на который Северус уже привык особо не обращать внимания, вдруг стал очень заметным. — Мне тогда еще восемнадцати не было. Мы играли с другой командой, там был парень, чем-то похожий на тебя, тоже худой такой… Хорошо играл. — Он сделал паузу и громко сглотнул. — Я его приложил к бортику. Ничего такого вроде… Я всегда так играю, ты же знаешь… А он упал неудачно, головой ударился, отек мозга. Он замолчал. — Он умер в больнице через три дня. В комнате стало очень тихо, Северус слушал это в таком шоке, что не мог даже пошевелиться от ужаса услышанного. — Было расследование, но дело возбуждать не стали, сказали, все в рамках игры, — продолжил он после паузы. — Понимаешь… Мой отец там не последний человек, он устроил все так, чтобы этот эпизод никак не отразился на моей карьере. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни грамма веселья. — Год спустя меня задрафтовали в НХЛ, я переехал и больше никогда туда не возвращался, стараясь об этом никогда не вспоминать. И все. — И все, — повторил Северус тихо. — А потом на меня вышли не очень хорошие люди, они все знают, стали меня шантажировать. Ты же понимаешь, если это всплывет, конец карьере, контрактам, да и грин карте, наверное, тоже, я ж ничего этого не рассказал, когда на визу подавался… Сначала они ничего такого не просили — здесь поддаться, здесь не жестить особо… Они делали ставки, а я подгонял результат под их выигрыш. Это были ничего не значащие редкие матчи, а потом они стали просить все чаще, игры были все серьезнее… — Он не закончил фразу, но кусочки пазла в голове Северуса уже сложились сами. — Финал двадцать третьего года? Ты мне поддался? — Он отскочил словно ошпаренный. Долохов не ответил. Лишь сел на кровати и опустил голову вниз, словно боясь встретиться с ним взглядом. Он же знал. Чувствовал, что что-то не так, а Долохов так мастерски убедил его, что он все сам себе придумал. Северус закрыл глаза на собственное чутье, позволил убедить себя, что он надумал себе что-то. Но он был прав. С самого начала был прав. — А сейчас они требуют, чтобы я выиграл завтрашний матч, иначе мне конец, — наконец закончил он и впервые с начала разговора поднял глаза на Северуса. — Если ты его проиграешь, у нас будет ничья, мы выйдем на седьмую игру в серии, и для тебя это ничего толком не изменит, ты выиграешь матч через неделю, обещаю… Северус выдержал его взгляд, не моргая. Долохов просил его поддаться. Еще и завуалированно пообещал поддаться в ответ в следующий раз. Даже черт с ним с кубком, но он не мог предать главную ценность спорта. Они долго смотрели друг на друга, не проронив ни слова, пока наконец Северус не заговорил, поражаясь, как ему удалось сохранить голос столь ровным. — Если бы ты действительно любил меня, ты бы никогда этого не попросил. — Нет, Северус, я… — Я никогда не пойду на это, — перебил он. — И я думал, ты это понимаешь. — Тогда мне конец, — тихо сказал Долохов. — Значит, ты этого заслужил, — выплюнул Северус, все же нарушая свое напускное спокойствие. Он не дал Долохову ответить, быстро собрал одежду и вышел из квартиры, с силой захлопнув входную дверь.

***

Северус не сомкнул глаз с того самого момента и, пока сидел в раздевалке, успел прокрутить этот диалог у себя в голове несколько сотен раз. «Для тебя это ничего толком не изменит», «Тогда мне конец», «Я люблю тебя» — только и звенело в ушах. И как он ни пытался отогнать себя эти мысли, перед глазами стоял только образ Долохова — отчаянного, уязвленного, умоляющего о помощи. Северус осмотрел взглядом команду, уже готовую к выходу на лед и ожидающую от него вдохновляющей речи. Он никогда не умел говорить красиво, это всегда было прерогативой Малфоя: тот за пару минут мог настолько поднять во всех боевой дух, что команда заряжалась адреналином на весь предстоящий матч. Северус осмотрел всех, кто сейчас стоял в раздевалке. Эйвери, с которым они пришли в один год и всегда негласно соревновались друг с другом. Розье, который всегда наставлял Северуса и помог пройти сквозь первые годы во взрослом хоккее. Крауч, который познакомил его с лучшим баром в каждом городе, где они играли. Флинт — новичок этого года, в первый же год добравшийся до финала и сейчас старательно делающий вид, что его не тошнит от страха. Эти ребята стали его единственной семьей, а лед, на который они выйдут, — родным домом. «Для тебя это ничего толком не изменит» — голос Долохова не хотел уходить из его головы, и Северус мотнул головой, отгоняя его от себя. — Люциус как-то сказал мне, — начал он негромко, и в раздевалке тут же стало очень тихо, — не так важно, сколько раз тебя сбивают, как то, сколько раз ты встаешь. Это был мой первый матч, и меня поставили против одного из самых жестких защитников в Лиге. Этот матч не решал ничего, но для меня в тот момент выиграть его было важнее жизни. Он осмотрел команду медленным взглядом и продолжил. «Для тебя это ничего толком не изменит». — Мы все сейчас стоим здесь, потому что каждый из вас относится к игре так же. Нет такого понятия как «проходная игра». Я наблюдал за каждым из вас весь сезон. И я видел, как вы встаете снова и снова, каждый раз. После плохих игр, после травм, ударов, после матчей, которые мы не должны были проигрывать, но проиграли. Он снова посмотрел на сокомандников. — Люциус передал мне капитанство, потому что верил — я сумею привести вас сюда. Но я вас никуда не приводил. Вы сами пришли, и я пришел вместе с вами. Он взял шлем. — Я знаю, что вы устали, но поверьте, Вегас устал не меньше. Они хотят сегодня вырвать у нас победу, чтобы иметь шанс отыграться. — «Тогда мне конец». — Вы умеете собираться и играть так, как в последний раз, когда нужно. Так давайте сегодня сыграем без «как» — пусть это будет наш последний матч в сезоне, и тогда ваши родители, жены и дети увидят сегодня своих победителей. Не просто же так они прилетели в Вегас, в конце-то концов? — «Я люблю тебя». Последняя фраза вызвала несколько нервных смешков, и они сложили руки вместе, выкрикивая название команды. Северус вышел на лед с той же решимостью, с которой пришел когда-то в этот спорт. Он был глупым мальчишкой, еще совсем ребенком, и все же уже тогда он ценил эту игру больше всего на свете. «Для тебя это ничего толком не изменит». Если Долохов и правда так думал, значит, он не знал о Северусе ничего. Даже сейчас, будучи капитаном одной из сильнейших команд в НХЛ, он все еще хотел лишь одного — ровно того же, что и в свой самый первый день, — доказать свое место здесь. Доказать этому уроду с совершенно прекрасными голубыми глазами, что он может выиграть этот чертов Кубок Стэнли, даже если ему не поддаются. «Я люблю тебя». Не думать об этом. Не сейчас. Долохов вышел на лед в составе стартовой пятерки, и Северус почувствовал это раньше, чем увидел. Будто что-то изменилось в воздухе. Он не позволял себе смотреть на него, но натренированное годами периферийное зрение ведь не обманешь. И как Северус ни старался на него не смотреть, единственное, что он запомнил с первой трети матча, это то, что Долохов двигался как-то иначе. Обычно в нем была какая-то обманчивая лень — словно он просто мимо шел, а на лед вышел так, от скуки, и от того все его нападения всегда были так неожиданны. Сегодня в нем не было и толики обычного напускного спокойствия. Он был словно обнаженный нерв, выжимающий сто процентов из своей клюшки. «Тогда мне конец». Игра шла тяжело, первый период они закончили один-ноль в пользу Вегаса, и Северуса потряхивало. Дело было даже не в победе — пусть они хоть подавятся этим чертовым кубком, но он не даст Долохову подвести результат под чью-то ставку. Как минимум, из уважения к этому спорту. «Я люблю тебя». Они сумели отыграться, и к началу третьего периода шли один-один, когда Северус снова оказался на льду против Долохова. Видно, это было какое-то его проклятие. Долохов держался рядом весь третий период — не вплотную, но постоянно был в зоне видимости. Северус чувствовал его краем глаза, словно источник света в темной комнате — можно не видеть его напрямую, но просто точно знать, где он. Один раз они жестко столкнулись у борта, но оба устояли, и Северус на секунду оказался так близко, что увидел, как у Долохова вздулась жилка на шее и как он тяжело и загнанно он дышит. Он был измотан. Северуса вдруг охватило абсолютно иррациональное желание поцеловать его. Как в тот самый первый день в этом городе. Поцеловать так, как умеет только он, чтобы сразу выбить все мысли из головы и оставить только эти губы. «Я люблю тебя». Но они разошлись и снова вернулись к игре, и Северуса словно окатило холодной водой. Надо сосредоточиться. Флинт передал ему пас, и он помчался к воротам, не видя ничего на своем пути. Время словно остановилось. Вратарь ждет удара в правый нижний угол, Северус сместился влево, вратарь среагировал, и вот он, угол, чистый… Он вдруг оказался на льду. Он успел ударить по шайбе? Вроде да… Почему он на льду? В глазах потемнело. Звон в ушах? Или игра закончилась? Интересно, они победили? «Я люблю тебя».