Глава 9. Остывший чай
26 апреля 2026 г., 17:00
Глухое недовольство медленно тлеет в груди, словно уголек, который отказывается гаснуть. Тэхён сидит в кресле-качалке на веранде, закинув ноги на табурет, и сверлит взглядом тарелку. Ягоды — крупные, спелые, налитые соком, лежат всё в той же деревянной тарелке. На том самом месте, где он нашел её вчера утром и, не раздумывая, отставил подальше.
Чонгук принес их снова.
Тэхён не застал момент их появления. Стоило ему проснуться, как угощение уже ждало на столе. От этого жеста становится не по себе, неуютно и почти оскорбительно, будто он капризный ребенок, которого пытаются задобрить сладостями. Неужели Чонгук всерьез полагает, что всё содеянное можно искупить горстью ягод? Укус, парализующий страх, унижение и боль — всё это в его глазах, кажется, стоит нескольких пригоршней малины.
Тэхён брезгливо отодвигает тарелку на самый край стола, но это не спасает. Сладкий, густой аромат лета всё равно щекочет ноздри. От этого запаха теперь не скрыться — новые обострённые чувства ловят малейшие оттенки воздуха, даже если он пытается дышать через рот.
На улице царит беспощадная полуденная жара. Солнце застыло в зените, и над полем дрожит раскаленное марево, совсем как над городским асфальтом. Тэхён сидит в одних шортах, оставив льняную рубашку расстегнутой, но прохлады нет. Пот струится по вискам и шее, он вяло обмахивается подвернувшейся под руку бумагой — старыми чеками и рекламными листовками. Редкие порывы ветра не приносят облегчения, они обжигают, словно из открытой печи, лишь поднимая пыль со двора и иссушая кожу.
В такой зной даже мысли движутся лениво. Тэхён делает глоток лимонада, но лед в графине давно растаял, превратив напиток в теплую приторную жидкость. Он тяжело вздыхает, отставляя стакан, и смотрит на опустевший двор. Куры забились в тень под амбаром, а коровы столпились в дальнем углу загона под раскидистым деревом, прижавшись друг к другу боками.
Утренние хлопоты по хозяйству завершились подозрительно быстро. Животные больше не требовали внимания и не путались под ногами — они просто ждали, когда он исчезнет. Едва Тэхён появлялся с ведром, коровы безмолвно отступали к стене. Куры с паническим кудахтаньем бросались врассыпную, а овцы сбивались в плотную кучу, провожая его настороженными взглядами. Даже поросята замирали, прижимаясь к земле, пока он насыпал корм.
Тэхён понимает, что их вины в этом нет. Они просто чуют в нем хищника, чужака, угрозу. Но внутри всё равно всё болезненно сжимается. Обидно видеть, как животные, о которых он заботился и которых защищал от лесных зверей, теперь шарахаются от него, как от лесного пожара.
А Руди… Тэхён бросает взгляд на будку, где изредка мелькает знакомая черно-белая морда. Пёс не выходит. Не подбегает с радостным лаем, не тычется мокрым носом в ладонь. Он прячется в своем убежище, появляясь на свет лишь тогда, когда Тэхён скрывается в доме. Сегодня утром им удалось встретиться взглядами лишь на мгновение: Руди сидел на пороге, прижав уши, и смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В этих глазах не было любви — только страх и полное непонимание.
Тэхён тоскует по нему. По теплой шерсти, по шершавому языку и бесконечным играм с палкой. Ему отчаянно хочется подойти, обнять пса и объяснить, что внутри этого нового, пугающего запаха всё еще живет его Тэхён. Но как донести это до собаки? Как заставить животное поверить сердцу, а не инстинкту? Ответа нет, и от этого бессилия становится только больнее.
Он откидывается на спинку кресла, и скрип качалки вторит его невеселым мыслям. День тянется вязко, словно густая патока. Тело размякло от жары, разум затуманен, и лишь редкие уведомления в телефоне от Чоны немного разбавляют это тягучее часы.
Она присылает фотографии из магазина: кто-то купил лавандовые мешочки, пришла партия книг по травничеству, а на пороге устроился на ночлег бродячий кот. Тэхён невольно улыбается, читая ее сообщения. Он отвечает коротко, потому что на длинные фразы не хватает сил, но Чона, кажется, чувствует его состояние и продолжает писать, заполняя тишину своим невидимым присутствием.
Одно из ее сообщений заставляет его вздрогнуть.
«Знаешь, Стиллуотер — негласная столица оборотней. Нас тут действительно много. Люди либо не догадываются, либо очень умело делают вид. Моя лавка — это скорее сувенирный прилавок для фанатиков, чем просто эзотерика».
Тэхён перечитывает строки несколько раз. Город оборотней. Он вспоминает того мужчину на пикапе, который подвозил его из больницы, и его странные взгляды в зеркало заднего вида. Неужели и он тоже знал?
Горькая усмешка срывается с губ. Всё это время Тэхён считал, что попал в кошмарный сон, в мир монстров. А оказалось, что этот мир всегда был рядом, просто он оставался слеп. Теперь же зрение вернулось, и закрыть глаза уже невозможно.
Он откладывает телефон, глядя на нетронутые ягоды. Жизнь — странная штука. Всего две недели назад он спорил с друзьями в баре о тупом видео в интернете и не подозревал о существовании альф, омег, оборотней. А теперь он — часть этого скрытого мира. Сегодня ему даже не страшно. Просто жарко, лениво и тоскливо. И это кажется маленьким шагом к спасению.
Разморенный зноем, он наблюдает, как в графине заканчивается лимонад. Мимо веранды кружат бабочки, сталкиваясь крыльями в причудливом танце, и Тэхён провожает их безучастным взглядом.
Внезапно на его колено опускается божья коровка. Крошечная, ярко-красная, с семью черными точками. Она медленно семенит по коже, замирая на самом возвышении колена, словно осматривая новые владения. Тэхён замирает, боясь спугнуть её, и смотрит с почти детским трепетом. Она такая маленькая и беззащитная, но совершенно его не боится. Она не чувствует в нем зверя. Тэхёну становится легче: хотя бы одно живое существо на этой ферме не видит в нем монстра.
Когда насекомое улетает, тишина и жара наваливаются с новой силой. С трудом подавив стон, Тэхён поднимается — спина затекла, и каждое движение дается с трудом.
Внутри дома еще душнее. Воздух спертый, пахнет пылью и старым деревом. У раковины он открывает кран, но вода идет лишь едва теплая. Он принимается мыть посуду, погрузившись в механические действия, пока мысли блуждают где-то далеко.
И тут его накрывает.
Мир резко качнулся, словно кто-то выдернул опору из-под его ног. Тэхён мертвой хваткой вцепляется в край раковины. Внутри черепа начинает пульсировать тяжелая, глухая боль, отдающая в виски и глаза. Накатывает волна тошноты, а зрение застилает мутная пелена.
Он едва успевает дойти до стула и рухнуть на него, лишь бы не потерять сознание. Руки дрожат, в глазах темнеет. Опустив голову, он пытается выровнять дыхание. Вдох. Выдох.
Тэхён смотрит вниз и в ужасе замирает.
Пальцы кажутся неестественно длинными и грубыми. На тыльной стороне ладони пробивается жесткая темная шерсть. Ногти удлиняются, превращаясь в изогнутые когти. Он судорожно сжимает кулаки, но видение не исчезает — волчьи лапы двигаются в такт его пальцам, пугая своей осязаемостью.
Сердце колотится в самом горле, заглушая все звуки. Паника захлестывает горячей волной, но крик застревает в спазмированном горле, превращаясь в хриплый всхлип. Он поднимает голову и бросает взгляд на старые кастрюли в углу. В их тусклой поверхности он видит отражение, которое не имеет ничего общего с его лицом.
Из мутной стали на него смотрит оборотень. Золотые глаза горят чужим огнем, морда оскалена, обнажая клыки. Чудовище из кошмаров теперь смотрит на него из зазеркалья.
Тэхён отшатывается, опрокидывая стул. Пальцы соскальзывают со столешницы. Комната вращается, стены наклоняются, реальность трещит по швам. Он не понимает, где заканчивается человек и начинается зверь.
— Нет… пожалуйста, нет, — шепчет он в пустоту.
Он зажмуривается, изо всех сил вдавливая ладони в глазницы, пытаясь вытеснить эти видения. Пот и слезы смешиваются на коже. В ушах шумит, перед глазами пляшут пятна, и время теряет значение.
Постепенно пульсация в голове затихает, становясь терпимой. Тошнота отступает, прячась где-то в глубине. Он открывает глаза и медленно, с опаской смотрит на свои руки.
Обычные руки. Тонкие пальцы, короткие ногти. Никакой шерсти.
Тэхён выдыхает так долго, словно не дышал целую вечность, и сползает на пол, прислоняясь к ножке стола. Он сидит, обхватив колени, и беззвучно плачет от облегчения и первобытного страха. Зверь уже здесь, он рвется наружу, терзая его сознание галлюцинациями. До полнолуния осталось всего три дня. Три дня, чтобы укротить то, к чему он совершенно не готов.
Дыхание постепенно выравнивается, но страх никуда не уходит. Он затаился в самом сердце, шепча, что это лишь начало. Тэхён понимает: только Чона может дать ответы. Только она знает, что происходит с его телом.
Он смотрит на дверь, ведущую на веранду, где остался телефон. Эти несколько метров кажутся непреодолимой дистанцией.
Ухватившись за стол, Тэхён медленно поднимается. Тело налито свинцом, пол всё ещё слегка колышется под ногами. Держась за стены и косяки, он бредет к выходу, словно после тяжелейшего опьянения. Но в его крови нет алкоголя — только чистая паника.
На веранде палит солнце. Щурясь, он делает шаг к столу и тянется к телефону. Стоит пальцам сжать корпус, как ноги подкашиваются окончательно. Доски скрипят, и Тэхён оседает на пол, глядя на расплывающийся экран.
Мысли испаряются. Он отчаянно хочет услышать голос Чоны, сказать, как ему страшно, но пальцы не слушаются. Зрение плывет, сознание утекает, как песок сквозь пальцы. Наваливается мягкая и густая темнота, обещающая покой.
Последним усилием он нажимает на вызов. Чона — его единственный якорь. Телефон издает серию далеких гудков.
— Алло? Тэхён? — голос девушки звучит так близко, будто она сидит рядом. — Тэхён, что случилось? Почему ты молчишь?
Он пытается разомкнуть губы, но язык стал непослушным, а горло перехватил спазм. Из груди вырывается лишь тихий, потерянный звук. Он слышит всё — каждое слово, каждую нотку нарастающей тревоги в ее голосе, но ответить не в силах.
— Тэхён? Ты меня слышишь? Что с тобой? — ее голос становится напряженным.
Телефон выпадает из ослабевших пальцев, ударяясь о доски. Чона продолжает что-то быстро говорить, но слова сливаются в неразличимый шум, а затем и вовсе гаснут.
Последнее, что он ощущает — прохладу деревянного пола под щекой и далекий голос, зовущий его по имени. А затем наступает абсолютная, пугающая пустота.
***
Тэхёну редко снятся сны. Если сознание и подбрасывает образы, то это неизменно вязкие, безумные кошмары, заставляющие просыпаться в холодном поту с фантомным ощущением погони, необратимости и липкого ужаса. Он привык выныривать из забытья с колотящимся сердцем, словно едва успел спастись от невидимого палача. Но в этот раз нет ни образов, ни удушающего страха. Только абсолютная пустота, которая медленно, нехотя уступает место мягкому дневному свету. Сознание возвращается неохотно, будто Тэхён поднимается со дна глубокого, теплого водоема. Первое, что он чувствует, — податливый матрас под спиной, взбитая подушка и скомканное у лодыжек одеяло. Недоумение накатывает волной, заставляя нахмуриться. Память упрямо подсовывает последние обрывки реальности: жесткие, доски веранды, выскальзывающий из пальцев телефон и встревоженный голос Чоны, зовущий его по имени. Тэхён осторожно шевелит пальцами, пробуя реальность на ощупь, и сжимает кулаки. По спине пробегает колючий озноб. Тело налито каменной, изнуряющей усталостью, какая бывает после многочасового тяжелого труда или изматывающего марафона. Это забытое ощущение человеческой слабости вызывает у него ступор. За последнюю неделю он успел привыкнуть к колоссальной выносливости нового тела, к бурлящей в венах энергии, которая позволяла часами работать на износ и не чувствовать утомления. Сейчас же он снова ощущает себя уязвимым, хрупким и до боли обычным. Это возвращение к человеческим лимитам пугает. Тэхён морщится, поворачивается на бок и подтягивает колени к груди, пытаясь согреться. Оборотническая кровь, еще вчера кипевшая в жилах, словно затаилась или свернулась, оставив после себя лишь разбитость. Но возвращение к прежней сути почему-то приносит не облегчение, а глухую, давящую тревогу. В доме царит звенящая тишина: ни шагов, ни скрипа старых половиц, ни чужого дыхания. Сердце бьется ровно, чересчур спокойно для пережитого приступа. Тэхён медленно садится на край постели и опускает босые ступни на пол, ощущая прохладные доски. Комната выглядит обыденно: заваленный вещами стол, ноутбук, сиротливо брошенный на ковре кабель зарядки и куртка на вешалке. Он подходит к окну и чуть отодвигает плотную занавеску. Двор утопает в мягких лучах закатного солнца, высокая луговая трава плавно колышется под порывами ветра, а у амбара мирно бродят куры. Тэхён шумно выдыхает, балансируя между облегчением и странным разочарованием. В гостиной пусто. Старый камин, массивная голова лося на стене и легкие занавески в горошек, колышущиеся от сквозняка, кажутся прежними, но воздух неумолимо изменился. Тэхён замирает на пороге, чутко принюхиваясь. Густой, сладковато-терпкий аромат спелых лесных ягод и влажной хвои заполняет пространство. Желудок мгновенно сводит от голода, но Тэхён игнорирует этот позыв. Пересохшее горло требует воды, и он направляется на кухню, чтобы поставить чайник. Набирая воду из крана, Тэхён безотрывно смотрит на хрустальную струю, пытаясь восстановить хронологию. Единственное логичное объяснение — он как-то дошел до кровати сам, ведь только лунатики способны совершать сложные действия в беспамятстве. Чиркнув спичкой, он зажигает конфорку. Голубое пламя с тихим шипением охватывает дно чайника. Тэхён уже собирается вернуться в комнату, когда боковое зрение улавливает чужеродную неподвижность в полумраке гостиной. На изумрудном бархатном диване кто-то лежит. Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь, разгоняя по жилам горячую кровь, стоит ему узнать силуэт Чонгука. Он спит, приняв неудобную, ломаную позу. Его длинные ноги свисают с подлокотника, а голова покоится на диванной подушке. Сейчас он находится в своем человеческом обличии, которое Тэхён еще не успел принять и осознать до конца. Темные, слегка вьющиеся пряди разметались по обивке, крупное лицо выглядит непривычно безмятежным, а губы полуприкрыты. Задравшаяся трикотажная майка обнажает полоску подтянутого живота, и Тэхён поспешно отводит взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар. Чонгук спит в его доме без тени смущения, будто находится на собственной территории. Тэхён пытается пробудить в себе привычную ярость, желание закричать или выставить незваного гостя вон, но внутри обнаруживается лишь звенящая пустота. Страх, преследовавший его всю неделю, растворился в изнуряющей слабости. Он молча созерцает мерные движения чужой грудной клетки, сильные руки с аккуратными ногтями, которые в полнолуние превращаются в смертоносное оружие, и крошечный, почти незаметный шрам на скуле. Странно и жутко, ведь еще вчера этот парень казался ему воплощением лесного ужаса, а сегодня Тэхён неподвижно стоит над ним. Воздух пропитан лесом. Источник этого дурманящего запаха наконец-то определен, так пахнет сам Чонгук. И от этого шлейфа, кажется, уже никогда не отмыться. Тэхён делает шаг вперед, останавливаясь у изголовья дивана. Чонгук не шевелится, его ресницы даже не вздрагивают. — Просыпайся, — тихо произносит Тэхён, и его хриплый голос тонет в тишине комнаты. — Чонгук, вставай. Но он не реагирует, продолжая дышать глубоко и размеренно. — Я с тобой разговариваю, — Тэхён добавляет в голос твердости, но не решается кричать. — Поднимайся. Это не твоя спальня, ты не имеешь права здесь находиться. Сон Чонгука остается непотревоженным. Тэхён понимает, что у него просто нет внутренних ресурсов на полноценный конфликт. Если тот откроет глаза, неизбежно вспыхнут новые споры, а Тэхён слишком измотан собственным утренним приступом, чтобы защищаться. — Ладно, — шепчет он, резко отворачиваясь. — Спи. Мне плевать. Вернувшись на кухню, он выключает свистящий чайник. Тэхён достает из шкафа свою любимую кружку, после чего его взгляд падает на вторую — старую, с едва заметными трещинками на эмали. Поколебавшись секунду, он со стуком ставит ее рядом. Он берет жестяную банку с чаем, которую выбрал интуитивно, когда его обоняние только начало трансформироваться. С тех пор этот сбор стал его фаворитом: терпкий, вяжущий, с отчетливыми нотами фруктов. Тэхён насыпает заварку в обе чашки и заливает крутым кипятком, наблюдая, как темнеет вода и к потолку поднимаются ароматные клубы пара. И только в этот момент до него доходит абсурдность происходящего. Он собственноручно заваривает чай для Чонгука. Для монстра, который ворвался в его размеренную жизнь, растоптал человеческое достоинство и заставил страдать. Для зверя, который настиг его в амбаре и заставил подчиниться, пока сознание Тэхёна плавилось от дикой смеси унижения, шока и навязанного инстинктами удовольствия. Тэхён неотрывно смотрит на темнеющую воду во второй кружке, чувствуя, как в груди закипает тяжелая, осязаемая злость. Появляется дикое желание швырнуть эту посуду в стену, вылить кипяток в раковину и уничтожить любые намеки на гостеприимство. Но руки словно каменеют. Кружка остается на месте. Память о той ночи в амбаре слишком жива. Тело Тэхёна до сих пор помнит каждое прикосновение чужих горячих рук, тяжелый вес и то невыносимое, граничащее с безумием наслаждение, которое выбивало почву из-под ног. Ему до судорог стыдно за то, что его человеческая природа капитулировала под натиском альфы. Вспыхивают в сознании и высокомерные слова Чонгука, сказанные в магазине: «Я беру то, что хочу. А хочу я тебя». Тогда это вызвало ярость, теперь же — лишь глубокую, непроходящую горечь. Становится очевидно, что для Чонгука он — лишь законный трофей, омега, которую можно присвоить без лишних сантиментов и извинений. Все их детские игры и наивные воспоминания, которые Тэхён бережно хранил в сердце, оказались обесценены. Этот человек не заслужил даже капли его внимания, не говоря уже о горячем чае. Тэхён протягивает руку, намереваясь вылить заварку. Его пальцы ложатся на теплую керамику, сжимаются вокруг ручки, приподнимают кружку над столом… И застывают. Он замирает посреди душной кухни, не в силах завершить движение. Это не прощение и не слабость. Просто где-то на самой периферии разума, под завалами обиды и страха, подает знак слабый, жалобный голос, напоминающий о том, что Чонгук когда-то был тем самым одиноким мальчиком, которого все гнали прочь. Тэхён злится на себя за эту сентиментальность, но заглушить внутренний отголосок прошлого не может. Со стуком вернув кружки на стол, он садится на стул и упирается взглядом в поднимающийся пар. Минуты тянутся медленно, в такт мерному тиканью старых настенных часов. Тэхён судорожно соображает, как вести себя дальше. Сможет ли он сохранить самообладание, когда эти янтарные глаза посмотрят на него в упор? Чай постепенно остывает. Тэхён сидит неподвижно, обхватив ладонями свою чашку, а вторая так и остается нетронутой на противоположной стороне стола. Этот безмолвный отказ — единственное доступное ему оружие, способ показать, что перемирия не будет. Внезапно в дверном проеме кухни возникает массивная фигура. Чонгук выглядит непривычно домашним и сонным: взъерошенные волосы, заспанный взгляд, мятая майка. В человеческом обличии его колоссальные размеры уже не кажутся столь угрожающими, и Тэхён ловит себя на том, что напряжение в его плечах начинает медленно спадать. — Я налил тебе чай, — ровно произносит Тэхён, коротким кивком указывая на остывающую кружку. — Как допьешь, уйдешь. В его тоне нет и намека на дружелюбие — только звенящая усталость и холодная, выверенная дистанция. Чонгук переводит взгляд с посуды на Тэхёна, после чего молча отодвигает стул и садится. В его крупных ладонях кружка кажется совсем крошечной. Он делает медленный глоток, не обращая внимания на то, что напиток остыл, и смотрит куда-то сквозь стену. Тэхён резко поднимается, забирает свою кружку и отходит к раковине. Близость душит. Ему не хочется вдыхать этот ягодный аромат, слышать чужое дыхание и ловить каждое движение этого тела. Внутри него по-прежнему бурлит токсичный коктейль из обиды, страха и невольного, пугающего притяжения, и единственное спасение сейчас — физическая дистанция. Повернувшись к Чонгуку спиной, он включает воду и с излишним усердием принимается тереть и без того чистую керамику. Шум бьющей из крана струи частично маскирует тишину, создавая иллюзию контроля над ситуацией. Внезапно стул за его спиной скрипит. Тяжелые, уверенные шаги Чонгука приближаются, и Тэхён каменеет, до боли сжимая пальцы на губке. Сердце испуганно замирает, а затем начинает глухо стучать в висках, но он упрямо отказывается оборачиваться. — Не подходи, — предупреждает он, и собственный голос кажется ему слишком тонким, лишенным веса. Опустив кружку на дно раковины, Тэхён незаметно нащупывает рукоять небольшого кухонного ножа, лежащего на сушилке. Он крепко сжимает деревянную ручку, не поднимая оружия, а лишь прижимая его у бортика — эта вещь дает иллюзию защиты, позволяя не чувствовать себя абсолютно беспомощным. Но Чонгука это не останавливает. Шаги затихают в непосредственной близости. Густой аромат хвои и черной смородины и земляники заполняет кухню, вытесняя кислород. У Тэхёна кружится голова, и он вынужден обернуться, выставив вперед дрожащее лезвие. Он отчаянно пытается выглядеть опасным, готовым к отпору, однако Чонгук даже не смотрит на нож. Для альфы эта полоска металла — не более чем игрушка. Его тяжелый, пронизывающий взгляд сфокусирован исключительно на карих глазах Тэхёна. Чонгук делает еще один плавный шаг вперед. Тэхён пятится, пока не упирается поясницей в жесткий край раковины. Отступать больше некуда. С каждым движением Чонгука рука Тэхёна с ножом опускается всё ниже: сначала на уровень груди, затем к животу, пока в конечном итоге бессильно не повисает вдоль бедра. Чонгук приближается настолько безрассудно, что Тэхён сам убирает лезвие, боясь случайно поранить его. Он трусливо отводит взгляд в сторону, изучая узор на старой кафельной плитке, лишь бы не пересекаться взглядами. Дыхание становится прерывистым, легкие до предела забиты чужим запахом, а тело предательски расслабляется, откликаясь на чужое присутствие вопреки здравому смыслу. Чонгук останавливается вплотную. От него исходит ощутимый, почти осязаемый жар, их грудные клетки едва не соприкасаются, и Тэхён кожей лица ловит каждое чужое дыхание. Огромные ладони оборотня с глухим стуком опускаются на столешницу по обе стороны от него, намертво блокируя любые пути к отступлению. Чонгук наклоняется ниже, и в этом полумраке его лицо, лишенное звериного оскала, кажется пугающе красивым. В голове Тэхёна вспыхивает паническая мысль: он собирается его поцеловать. Эта догадка заполняет всё сознание, вызывая новый виток паники. Разум требует оттолкнуть, ударить, закричать, но тело снова ведет себя обособленно — губы невольно приоткрываются, а веки покорно тяжелеют в ожидании неизбежного прикосновения. Тэхён мгновенно презирает себя за эту секундную готовность подчиниться. Однако поцелуя не следует. Чонгук замирает в каких-то миллиметрах от его лица. В его карих глазах вспыхивают золотистые искры, а голос звучит низко, с тяжелым, вибрирующим нажимом, от которого по телу Тэхёна пробегает крупная дрожь: — Что случилось? Тэхён замирает, его глаза широко распахиваются. В направленном на него взгляде больше нет ни голодного блеска, ни похоти, лишь холодная, стальная уверенность и настойчивое требование ответа. Чонгук не отступает ни на миллиметр, лишая пространства и заставляя подчиниться. Он дышит глубоко, мерно, и этот горячий воздух опаляет лицо Тэхёна, требуя немедленной сдаться перед вопросом. — Что случилось? — повторяет Чонгук. Низкий голос вибрирует, физически отдаваясь в чужих костях. — Ты упал в обморок на веранде. Чона не смогла до тебя дозвониться, забила тревогу и попросила меня проверить. Ты лежал без сознания несколько часов. Я принес тебя в дом и уложил в постель. А сейчас ты бледнеешь и дрожишь. Что произошло, Тэхён? Слова застревают в горле, а язык словно прирастает к нёбу. Одурманивающий лесной аромат Чонгука, его обжигающая близость и плотное, живое тепло парализуют волю. Тэхён отчаянно презирает себя за то, что инстинкты сводят на нет всякое сопротивление. Нож в опущенной руке кажется теперь бесполезным куском металла, ведь где-то на глубинном, зверином уровне эта пугающая близость больше не вызывает отторжения. Тэхён отвечает тихо, почти шепотом, и ненавидит себя за эту выдающую слабость дрожь. Он упрямо прячет глаза, не в силах выдержать прямого контакта. — Ничего, — бросает он, и слово срывается с губ резким, рубленым ударом. — Ничего не случилось. И ты точно не тот человек, с которым я стану делиться. Чонгук хранит тяжелое молчание, продолжая шумно дышать, отчего волоски на затылке Тэхёна встают дыбом. — Уходи, — добавляет Тэхён, пытаясь вернуть голосу былую твердость, но связки предательски подводят. — Пожалуйста, просто убирайся и больше не возвращайся сюда. Мне не нужны твои ягоды, твоя слежка под окнами… Ничего не нужно. Оставь меня в покое. В ту же секунду массивный кулак Чонгука с оглушительным грохотом обрушивается на столешницу. На кухне испуганно звякают чашки, в раковине подпрыгивает ложка, и Тэхён вздрагивает всем телом, сильнее вжимаясь бёдрами в край раковины. Сердце пускается в хаотичный, панический пляс. Мощный выброс адреналина мгновенно сковывает мышцы в ожидании неминуемой агрессии. Парализующий ужас сковывает сознание: Тэхён искренне верит, что сейчас его ударят. Что насилие, пережитое в амбаре, повторится, но теперь без примеси дурманящего удовольствия — останутся лишь чистая боль и растоптанное достоинство. Он изо всех сил сжимает челюсти, чтобы сдержать стук зубов, и демонстративно отворачивается к стене, лишь бы альфа не увидел его абсолютной беспомощности. — Посмотри на меня, — требует Чонгук. В его глухом, рокочущем тоне нет прямой угрозы, но от него хочется немедленно исчезнуть, раствориться в воздухе. — Тэхён. Взгляни на меня. Но он упорно игнорирует приказ, уставившись на кафельный узор. К глазам подступают жгучие слезы, но он заставляет себя сморгнуть их — только не при нём. — Всё, что происходит с тобой, теперь напрямую касается меня, — Чонгук чеканит каждое слово с безжалостной жесткостью. — Ты мой омега. Моя пара. И ты обязан говорить мне обо всём: о любой боли, о каждом страхе и о том, как меняется твое тело. Я имею полное право знать. Горячие, мозолистые пальцы властно перехватывают подбородок Тэхёна. Чонгук разворачивает его голову к себе с силой, но без явной жестокости, и Тэхён понимает, что физически не может сопротивляться. Мышцы словно одеревенели от страха, оставляя возможность лишь безмолвно смотреть на лицо, застывшее в давящей, суровой требовательности. — Что случилось? — уже мягче, на полтона ниже спрашивает Чонгук. — Мне необходимо это знать. Когда Чона позвонила и сказала, что ты не отвечаешь, я бежал сюда. Не знал, жив ты или нет, не знал, что думать. По щеке Тэхёна медленно скатывается одинокая слеза. Эта предательская капля очерчивает скулу и падает прямо на тыльную сторону ладони Чонгука, всё еще удерживающей его лицо. Альфа вздрагивает, словно от ожога, и медленно опускает руку. Он отступает на полшага, возвращая Тэхёну крупицы личного пространства, но не разрывает дистанцию окончательно, продолжая выжидающе смотреть. Тэхён плотно сжимает губы, чувствуя, как внутри закипает невыносимая, удушающая обида. Ему хочется закричать, выплеснуть весь накопившийся ужас, рассказать, как земля уходила из-под ног, как вместо собственных пальцев он видел когтистые лапы, а из отражения кастрюли на него скалился дикий зверь. Рассказать, как до судорог пугает приближающееся полнолуние и необратимая потеря рассудка. Однако признаться во всём Чонгуку — значит подписать акт о безоговорочной капитуляции. Принять помощь от разрушителя своей жизни, признать зависимость от него и позволить монстру стать своей единственной защитой кажется Тэхёну предательством собственной боли. Он упорно молчит, уставившись в пустоту. Костяшки пальцев, мертвой хваткой сжимающих раковину, окончательно белеют. Чонгук ждет терпеливо, не отводя глаз, и это безмолвное давление оказывается невыносимее любых упреков. — Хорошо, — ровно произносит Тэхён, хотя внутри него всё содрогается от рыданий. — Раз ты отказываешься уходить, уйду я. Он резко отпускает нож, обходит Чонгука по широкой дуге, стремясь не соприкасаться даже одеждой, и стремительно пересекает гостиную. Пройдя коридор и веранду, Тэхён спускается во двор, ни разу не обернувшись. На улице он невольно ускоряет шаг, избавляясь от гнетущего ощущения, будто стены дома медленно сжимались, лишая его кислорода. Полуденный зной наконец-то отступает, уступая место мягкой предвечерней прохладе, и воздух становится чище. Тэхён бредет по протоптанной тропинке, ведущей от фермы к кромке леса, чувствуя, как с каждым метром напряжение в плечах немного ослабевает. У него нет четкой цели — им движет лишь слепое желание оказаться как можно дальше от Чонгука, его голоса и тяжелого, сверлящего взгляда, который он физически чувствует лопатками даже на расстоянии. Лесная чаща встречает его спасительной тенью и тишиной. Вековые сосны надежно укрывают от заходящего солнца, бросая длинные косые тени на изумрудный мох. Воздух здесь пахнет иначе — сырой землей, смолой и хвоей. Тэхён останавливается на мгновение, закрывает глаза и делает глубокий, жадный вдох, ощущая, как расправляются легкие и отступает внутренняя тревога. Он углубляется в чащу без разбора дороги, туда, где заросли гуще. Ноги мягко пружинят на моховом ковре. Заметив среди зелени несколько кустиков спелой земляники, Тэхён срывает одну ягоду. Её сладость мгновенно растекается по языку, оставляя на губах привычный привкус горечи. Одиночество среди деревьев лечит. Лес словно впитывает в себя его страхи и злость, усмиряя душевную бурю. Тэхён почти забывает о преследователе. Почти, потому что чужой взгляд продолжает жечь спину сквозь тонкую льняную ткань рубашки. Но он упрямо не оборачивается, отказываясь давать Чонгуку повод думать, что его присутствие имеет хоть какое-то значение. Новое обоняние без труда выдает альфу. Тэхён безошибочно определяет его местоположение за десятки метров по характерному шлейфу — терпкому ягодному аромату, который преследует его повсюду и теперь так естественно гармонирует с запахом дикой природы. Тэхён убеждает себя, что всё под контролем, пока Чонгук держится поодаль, не пытается окликать или прикасаться, можно просто игнорировать его существование. Можно искусно притворяться, что он абсолютно один в этом бескрайнем лесу. Они идут долго, теряя счет минутам. Тэхён уверенно преодолевает поваленные стволы и обходит раскидистые кустарники, изредка останавливаясь для передышки. Чонгук неизменно держится на дистанции, превратившись в безмолвную тень — вечное напоминание о том, что от новой реальности сбежать невозможно. Вскоре накопленная усталость и голод берут свое. Измученное недавним обмороком тело начинает сдавать, мышцы ноют, а в затылке вновь зарождается легкое головокружение. Из-за полуденного кошмара на кухне Тэхён так и не смог заставить себя поесть, и теперь расплачивается за это ватной слабостью в коленях, замедляя ход. Он почти останавливается, тяжело опираясь ладонью о шершавую кору многолетней сосны, и прерывисто дышит, утирая пот со лба. В этот момент натянутая тетива терпения Чонгука с треском лопается. — Хватит! — громом разносится по лесу резкий, властный голос, срывающийся на глухой рык. — Кончай выпендриваться и доказывать мне непонятно что! Тэхён упрямо игнорирует окрик. Сделав над собой усилие, он заставляет ноги медленно, наперекор чужой воле двигаться дальше. Пальцы до боли скребут по коре, суставы дрожат от перенапряжения, но он идет, отказываясь признавать над собой чью-либо власть. Шаги за спиной стремительно ускоряются. Тэхён отчетливо слышит, как тяжелые кроссовки Чонгука с хрустом ломают сухие ветки и вдавливают в землю траву. Воздух вокруг мгновенно густеет от чужой ярости. Поняв, что альфа приближается слишком быстро, Тэхён инстинктивно готовится, напрягая плечи. Чонгук резко вытягивает руку, пытаясь перехватить его за локоть, но Тэхён реагирует на опережение, испуганно отдергивая руку, словно от открытого огня, и резко разворачивается. Они застывают лицом к лицу в паре шагов друг от друга. В чёрных глазах Чонгука бушует неприкрытое раздражение. — Оставь меня в покое! — выплевывает Тэхён. Голос срывается на сиплый хрип, но в нем вспыхивает неожиданная, отчаянная сила. — Ты слышишь меня? Не приближайся, не смей со мной разговаривать и даже смотреть в мою сторону! Я видеть тебя не могу! Зачем ты тащишься за мной? Чего ты хочешь? Я уже ясно дал понять, что мне не нужны ни твоя помощь, ни твое присутствие, вообще ничего от тебя! Чонгук молчит, рассматривая его раскрасневшееся от гнева лицо, дрожащие губы и плотно сжатые кулаки. — Я сказал — уходи, — Тэхён делает осторожный шаг назад, затем еще один, не разрывая зрительного контакта. — Перестань преследовать меня. Хватит караулить у дома, просто исчезни. Однако все его слова отскакивают от альфы, как от каменной стены. Чонгук не делает ни шага назад, продолжая следовать за ним в прежнем ритме, тяжело дыша и буквально прожигая взглядом спину. Тэхён ускоряет шаг, срываясь на бег, но чаща становится всё гуще, деревья смыкаются, а тропинка окончательно растворяется в буреломе, превращаясь в едва заметную звериную тропу. Увлекшись погоней, Тэхён замечает это слишком поздно. Когда сквозь плотную листву исчезает последний намек на обитаемые места — ни дыма из труб, ни крыш, он с ужасом осознает, что заблудился. В этот момент Чонгук совершает резкий рывок. Молниеносный шаг — и его широкая фигура уже перекрывает тропу впереди, полностью загораживая путь. В сгущающихся сумерках лес кажется зловещим, и внутри Тэхёна вновь нарастает паника. — Дальше идти нельзя, — отрезает Чонгук тоном, не терпящим возражений. — Ты забрел слишком глубоко в чащу. — Мне плевать, — Тэхён предпринимает попытку обойти его слева, но Чонгук мгновенно перемещается, вырастая преградой. Попытка уйти вправо заканчивается тем же. — Дай пройти. Я не просил тебя идти за мной. Я вообще ни о чем тебя не просил. — Я сказал — нельзя, — Чонгук не повышает голоса, но в нем звенят металлические ноты, от которых по коже пробегают мурашки. Тэхён совершает отчаянную попытку, резко рванув в сторону, но Чонгук действует на опережение. Его пальцы стальным капканом смыкаются на запястье Тэхёна, напрочь исключая любую возможность освободиться. — Отпусти, — Тэхён дергается всем телом, пытаясь выкрутить руку, но хватка лишь становится крепче. — Мне больно. Чонгук не ослабляет давления и даже не смотрит на покрасневшую кожу под своими пальцами. Он стоит неподвижно, напоминая статую. — Отпусти, я сказал! — Тэхён наотмашь бьет его свободной рукой в грудь. Удар выходит слабым, скорее от безысходности, ведь в глубине души живет странный, иррациональный страх причинить этому человеку настоящий вред. Пальцы натыкаются на железные мышцы, Чонгук даже не моргает, лишь тяжело смотрит на него с каким-то мрачным смирением. — Не бей, — тихо произносит оборотень. — Ты только себе больнее сделаешь. Тэхён замирает, задыхаясь от собственного бессилия. Он не может вырваться, не может нанести ощутимый удар и заставить этого монстра отступить. Чонгук настойчиво тянет его за собой, но не обратно к ферме, а в глубь леса, уводя на неприметную, скрытую в зарослях тропу, которой Тэхён раньше никогда не видел. Альфа движется уверенно, словно исходил этот маршрут тысячи раз. Паника окончательно затапливает разум. Тэхён начинает вырываться с удвоенной силой — бьет Чонгука по рукам, глубоко царапает его предплечья ногтями и пытается ухватиться за ветки деревьев, лишь бы остановить его. Мысли мечутся в голове, как испуганные птицы: куда он его тащит? В какую-то лесную глушь, где никто не услышит его криков? В место, где он останется один на один с существом, совершившим с ним то, о чем страшно вспоминать? — Пусти! — срываясь на крик, хрипит Тэхён. — Пусти, слышишь? Я не пойду с тобой! Ни за что не пойду! Чонгук резко останавливается и разворачивается к нему всем телом. — Успокойся, — ровно произносит он, но в его голосе явственно проступает мощная сила. — Перестань брыкаться, иначе я просто понесу тебя на руках. Тэхён воспринимает это как блеф и очередную попытку сломить его волю. Он продолжает яростно изворачиваться, царапаться и пытаться высвободить запястье из железного плена. — Не прикасайся ко мне! Убери руки! Отпусти меня, урод! Чонгук тяжело, обреченно вздыхает. В следующую секунду земля уходит из-под ног Тэхёна. Мощные руки подхватывают его за талию, рывком переворачивают в воздухе, и он беззащитно повисает вниз головой, перекинутый через широкое плечо. Чонгук намертво сжимает его одной рукой поперек поясницы, а второй блокирует ноги, лишая малейшей возможности шевельнуться. Сопротивление становится бесполезным. Тэхён едва может дышать — чужое плечо давит на ребра, к лицу приливает кровь, а перед глазами всё плывет. — Отпусти! — кричит он, отчаянно колотя кулаками по широкой спине Чонгука. — Пусти меня, идиот! Я тебе не вещь, чтобы так меня таскать! Чонгук полностью игнорирует удары, продолжая размеренно и уверенно шагать по лесной тропе, даже не сбивая дыхания. — Потерпи немного, — спокойно отзывается он, словно несет не взбешенного человека, а большую мягкую игрушку. — Уже почти пришли. — Куда? — Тэхён внезапно прекращает сопротивление и замирает, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Куда ты меня тащишь, Чонгук? Он делает еще несколько размашистых шагов, после чего отвечает так, будто говорит о самой естественной вещи в мире: — К себе домой.
