Ни о чём не жалею

За окнами бывшего храма бушевала стихия. Дождь хлестал по старым черепичным крышам, вода ручьями стекала по каменным стенам, ветер завывал в щелях, заставляя пламя свечей тревожно метаться. Проводка здесь была старая. Сегодняшний шторм добил её окончательно, и электричество отключилось ещё днём. То ли ветром оборвало линии, то ли старая изоляция не выдержала, но здание погрузилось в полумрак, который теперь освещали только свечи. Гето сидел на циновке в центре зала, скрестив ноги. Перед ним, трясясь от подобострастного страха, стоял мужчина лет сорока. Он был из ближайшей деревни, притащил свою дочь с каким-то детским проклятием. Гето слушал его сбивчивую речь с выражением лица, которое Годжо знал слишком хорошо. Сатору стоял сбоку здания, у закрытого не до конца ставнями окна. Он обошел всех последователей Гето с присущей ему лёгкостью, и теперь просто… смотрел. В щель между створками ему было видно всё. Гето, сидевший боком к нему, в полусвете свечей казался существом из другого мира. Его чёрные волосы струились по плечам и спине, профиль чётко вырисовывался в свете свечей, ладони лежали на коленях в расслабленной, но властной позе. Мужчина что-то возражал. Наверное, просил скинуть цену или сделать всё побыстрее. Годжо не слышал слов, только интонации: нудные, ноющие, полные той самой «обезьяньей» тупости, которую Гето теперь так ненавидел. Гето улыбнулся. Холодно. Хищно. Как удав, который раздумывает, с какого бока начать заглатывать кролика. Мужчина попятился, пока Сугуру вытянув руку и, взмахнув небрежно кистью, его не остановил. И Годжо забыл, зачем вообще сюда пришёл… Он должен был ловить его, думать о миссии, о приказе, о том, что этот человек теперь враг, что совет требует его головы, что за ним числятся смерти. Вместо этого хотелось только одного — смотреть. Смотреть, как Сугуру властным жестом отправляет «обезьяна» с дочерью на циновку для ритуала, как плавно встаёт на ноги, лениво движется в сторону посетителей, затем, остановившись, проводит рукой над головой девочки, изгоняя проклятие. Легко, будто пыль сдувает, а затем принимает плату. «Красивый, гад». Сатору смотрел и понимал: он пропал. Он не сможет его убить и даже поймать. Не сейчас, не после того, как видел его таким властным, величественным, сводящим с ума. Мужчина с дочерью ушли, пятясь и кланяясь. Дверь за ними захлопнулась, и Сугуру остался один. Он перевёл взгляд на свечи. О чём-то задумался или к чему-то прислушался. Десятки огоньков горели на маленьких столах, что занесли сюда и расставили как подставки для освещения по всему залу и особенно вокруг места, где Гето принимал посетителей, окружив циновку, на которой тот сидел. Свечи были разномастные и разноцветные: красные, белые, золотые, маленькие и большие. Их пламя плясало, отбрасывая причудливые тени на стены, и в этом танце было что-то завораживающее, древнее. Сугуру вернулся на своё место и, присев на корточки перед одним столиком, замер. Он медленно провёл ладонью над десятками огоньков. Жар обжигал кожу, на грани боли, но Гето не отдёргивал руку. Наоборот, он чуть прикрыл глаза, втягивая носом воздух, и на губах его появилась хищная усмешка. Ему нравилось это чувство. Жгучая боль, от которой по венам разбегаются мурашки, смешанная с риском. Ведь одно неверное движение, и кожа вспыхнет. Он задержал ладонь над самой высокой свечой, чувствуя, как жар становится почти нестерпимым. Кончики пальцев покалывало, кожа натянулась, но Гето не убирал руку. Секунда. Две. Три. На грани. И только когда стало совсем горячо, он медленно, нехотя отнял ладонь, проводя пальцами по воздуху, словно снимая с них остатки тепла. Это зрелище завораживало. Годжо видел даже в полутьме, как напрягались мышцы на руке Гето, как чуть подрагивают пальцы, когда жар становится нестерпимым, и как он всё равно не убирает ладонь, словно проверяя себя на прочность. Или получая от этого какое-то извращённое удовольствие? И, вдруг, Сугуру остановился. Что-то изменилось. Он резко повернул голову в сторону, где за ставнями, в темноте, прятался Сатору. Годжо перестал дышать совсем, боясь шелохнуться. Сердце его колотилось так, что, казалось, его стук слышен на всю округу. Он инстинктивно, не думая, отшатнулся глубже в тень, прижимаясь спиной к стене. Гето чему-то усмехнулся и медленно, с нарочитой ленцой, развернулся лицом к парадной двери и снова опустился на циновку, принимая свою медитативную позу. Сатору прислушался, дождался, пока стихнут шаги, и только тогда бесшумно отстранился от стены. Пора. Обойдя здание, он подошёл к парадному входу. Старая деревянная дверь, обитая почерневшим от времени железом, поддалась без звука. Видимо, петли кто-то смазывал совсем недавно. Годжо шагнул внутрь, оказавшись в узком коридоре, ведущем в главный зал. Слишком темно, слишком много свечей слепят глаза, если смотреть на свет. Дверь в главный зал открылась и закрылась на засов. Гето поднял глаза. В проеме стоял сам Годжо Сатору, его бывший близкий друг. Он улыбался той самой дурашливой улыбкой, от которой у Сугуру всегда ёкало сердце. Медленно, не торопясь, Сатору стянул с глаз повязку, обнажая небесно-голубые глаза, которые сияли даже в полумраке свечей. Повязка повисла в его руке. — Привет, — сказал Годжо, оглядывая зал. — Уютно у тебя. Свечки, полутьма… Прямо романтика. А я думал, ты тут оргии устраиваешь с проклятиями. Гето медленно поднялся. Сердце его бешено заколотилось. Но внешне он оставался спокоен. — А я всё гадал, когда ты объявишься, — усмехнулся Гето. — Значит, не показалось, что я почувствовал твоё присутствие. А чего не ворвался в зал десятью минутами ранее? Устроил бы представление, сорвав мне заработок. — Я человек тактичный. — Годжо улыбнулся во все тридцать два. — Решил не мешать, пока ты работаешь… Тут как раз ремонт бы не помешал, — с нарочито озабоченным видом сказал Сатору, обведя помещение глазами. Гето не двигался, глядя на него. В голове мешались мысли: «пришёл убить?», «пришёл арестовать?», «пришёл…». — У меня скоро приём, — наконец сказал он. — Знаю. Твоя благотворительность для «обезьян». — Годжо скривился, но не зло, скорее с иронией. — Это так трогательно. — Зачем ты здесь? Отряд привёл? — спросил буднично, но голос звучал твёрдо. — Печати захватил? Или рассчитываешь голыми руками меня взять? — Соскучился, — коротко сказал Сатору. — Дико. До скрежета зубов. И… — он оглянулся на дверь, запертую на засов. — Никто за мной не придёт. Я один. Твои люди меня не видели. Совет думает, что я в Киото. Или думаешь, я настолько глуп, чтобы брать с собой кого-то против тебя? Только я. Один. Гето хмыкнул с лёгкой, презрительной насмешкой. — Смело. Или глупо. — Я предпочитаю думать, что эффектно. Сатору двинулся к Сугуру и остановился в шаге от него. Тот молчал, глядя в его глаза. — Сатору, — произнёс он. — Ты вообще соображаешь, где находишься? Здесь полно моих людей. Если кто-то зайдёт сюда и услышит твои признания… — он усмехнулся, — Не боишься, что репутация пострадает? — А ты, смотрю, за меня волнуешься, — Годжо склонил голову набок, разглядывая его с явным удовольствием. — Я за себя волнуюсь. Так ты хочешь меня поймать? — Я хочу тебя, — поправил Годжо. — И плевать на всё остальное. Он потянулся к лицу Гето и остановился. — Я отключил защиту, — тихо сказал Годжо. — Для тебя. Чтобы ты чувствовал меня. По-настоящему. Если хочешь нанести удар, то самое время… Гето смотрел на него с выражением, которое невозможно было описать. Как бы он не отрицал для всех, для себя он всё ещё был по уши в Сатору. Единственный, кто волновал его до сих пор. — Сугуру… — Целуй меня уже. Вместо ответа Годжо одним движением накинул свою повязку на шею Гето и резко притянул его за оба конца к себе вплотную. Ткань мягко, но властно вжалась в кожу, заставляя Сугуру податься вперёд, почти теряя равновесие. Их губы оказались в сантиметре друг от друга, и вот они, наконец, встретились жадно, глубоко, забыв про всё на свете. Сатору, отпустив повязку, вцепился в плечи Сугуру, притягивая его ближе, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в этом море полумрака и свечей. Гето запустил пальцы в белые волосы, сжимая, перебирая, наслаждаясь их мягкостью, которая снилась ему в самые одинокие ночи. Они целовались стоя, посреди зала, окруженные огоньками, и дождь за окнами бил по ставням, заглушая их прерывистое дыхание. Руки Годжо скользнули под верхние слои одеяний Гето. Он нетерпеливо пытался освободить желанное тело от многочисленных одежд, но пальцы путались в узлах. Широкий пояс Гето, первое препятствие, поддался не сразу. Годжо возился с узлом, проклиная всё на свете, пока Гето не перехватил его запястья. Сугуру усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло от его растерянности. Он отстранился на сантиметр, глядя на раскрасневшееся лицо Сатору. — Помоги, — прошептал Годжо хрипло, возясь с пресловутым узлом. — Тут какая-то магия, я ничего не понимаю, видимо я проболел в своё время на учёбе, когда мы это проходили, — он всё ещё пытался шутить. Гето усмехнулся, но его ладони накрыли руки Годжо, помогая, распутывая, направляя. Вдвоём они возились с одеждой, пальцы путались между собой, сталкивались, сжимались на чужих запястьях. Каждое касание отдавалось искрами в позвоночнике. Возбуждение только росло. — Не так, — выдохнул он, распутывая хитрое переплетение. — Вот здесь. Тяни. Это всего лишь узлы, Сатору, — протянул он с ленивой насмешкой. — Обычные узлы. Неужели сильнейший маг современности не может справиться с куском ткани? — Заткнись, — огрызнулся Годжо, но беззлобно, и снова дернул ткань. — Тут какой-то секретный узел! Ты специально завязал его так, чтобы я мучился? — Может быть. — Гето с нарочитой медлительностью потянул за конец завязки на поясе, и сложное одеяние распахнулось, открывая также верхнее кимоно и нижний нагадзюбан из тонкого хлопка. — Видишь? Ничего сложного. — Зараза, — выдохнул Годжо, глядя, как ткань сползает, обнажая ключицу. — Ты специально меня дразнишь. — А получается? Вместо ответа Годжо снова впился в его губы, одновременно стаскивая с него верхнее кимоно совсем. Оно упало на пол бесформенной грудой. На Гето осталась только тонкая нижняя рубаха, распахнутая на груди, и широкие штаны хакама, стянутые поясом. Гето, не разрывая поцелуя, скользнул руками по плечам Годжо, нащупывая ткань куртки, и одним движением стянул её вниз. Куртка тяжело шлёпнулась на пол, присоединяясь к его собственному одеянию. Теперь две груды ткани валялись у их ног. Годжо лихорадочно пытался расстегнуть свою рубашку, но она не поддавалась из-за того, что он торопился. Тогда он дёрнул полы в разные стороны и пуговицы с шумом разлетелись, но ему было плевать. Рубашка распахнулась, открывая идеальный пресс. Они прижимались друг к другу грудь к груди, бёдра к бёдрам, и сквозь тонкие слои ткани чувствовали жар тела напротив. Гето запустил руки под рубашку Годжо, царапая ногтями спину, и тот застонал ему в рот. Не разрывая поцелуя, Годжо начал толкать Гето назад, заставляя пятиться, пока тот не упёрся ногами в край циновки, а затем опустился на неё, увлекая Сатору за собой. Сугуру оказался на спине, раскинув руки, а Годжо навис сверху, тяжело дыша. Гето, не в силах больше ждать, рванулся вперёд, пытаясь дотянуться до паха Годжо, нетерпеливо царапая ткань его брюк. Его руки уже скользнули по бёдрам Сатору, сжимая, торопя. Годжо перевёл взгляд на повязку на шее Гето, усмехнулся уголком губ и медленно, дразняще, потянул за свободный конец. Ткань скользнула по шее Сугуру, собираясь в кулаке Сатору. — Ай-яй-яй, — протянул Годжо, перехватывая его запястья с лёгкостью, от которой у Гето спёрло дыхание. Завёл их у него над головой. — Куда торопимся? Я тут. Никуда не спешу. Он усмехнулся, глядя в потемневшие от желания глаза напротив, и одним движением стянул запястья Гето вместе. Повязка плотно обвилась вокруг них, фиксируя, лишая возможности торопить события. — Сатору, — выдохнул Гето, повязка держала крепко. Он не мог ничего сделать руками. Только лежать, раскинувшись, полностью открытым. Это ощущение беззащитности полоснуло по нервам острым, почти болезненным возбуждением. — Тсс, — Годжо прижал палец к его губам. — Теперь ты полностью в моей власти. Мне это нравится. Гето зарычал, но в рыке этом не было злости. Только жажда продолжения и покорность, от которой у Годжо внутри всё перевернулось. Его взгляд скользнул по лицу Гето, по разметавшимся волосам, по груди, и вдруг остановился на чём-то позади. На низком столике в изголовье циновки стояли большие свечи, и самая толстая из них, красная, привлекла его внимание. В голове мелькнула шальная мысль. — Сугуру, — глаза горели безумным огнем. Он оглянулся по сторонам, и взгляд его снова упал на ту самую свечу. — Что? Он дотянулся до свечи, повертел в руках, глядя, как расплавленный воск стекает по бокам. Гето смотрел на него, чувствуя, как возбуждение пульсирует в висках. «Что он задумал?» Годжо поднес свечу к груди Гето, закусив нижнюю губу, и наклонил её. Первая капля упала на ключицу. Горячо. Обжигающе. Гето вздрогнул, но не отшатнулся. Воск растекся по коже алым пятном, застывая, стягивая. Вторая капля ниже, на грудину. Третья — у самого соска. Гето, наблюдавший за этим, задышал чаще, чувствуя, как по телу разливается странная смесь боли и удовольствия. Мышцы живота напряглись. Дыхание сбилось. — Нравится? — прошептал Годжо, глядя на него. В его голосе была хрипотца, а взгляд становился всё более возбужденным. — Ещё, — кивнул Гето. Годжо наклонил свечу сильнее, и воск потек по животу горячими дорожками, оставляя алые узоры на коже. Гето вздрагивал, подавался навстречу, и с каждым его движением Годжо распалялся всё сильнее. Он видел, как подрагивают мышцы под застывающим воском, как расширяются зрачки, как приоткрываются губы в прерывистом дыхании. Каждый раз, когда тело инстинктивно тянулось к источнику боли или удовольствия, запястья удерживали его, не давая ни уклониться, ни притянуть Годжо ближе. Это бессилие только подливало масла в огонь. Невозможность контролировать происходящее заставляло чувствовать каждый миг в тысячу раз острее. — Ты такой… — выдохнул Годжо. — Такой красивый, когда теряешь контроль. Отставив свечу в сторону, одной рукой он обхватил член Гето прямо через ткань хакама, сжимая, поглаживая. Тот был твердым, горячим, и даже сквозь плотную ткань Годжо чувствовал его пульсацию. Гето застонал, запрокидывая голову, и этот стон разнёсся по всему залу эхом. Годжо целовал его шею, покусывал кожу, одновременно лаская рукой, сжимая, дразня. Другая рука скользнула под распахнутый нагадзюбан, царапая грудь, сдирая застывший воск, смешивая легкую боль с лаской. — Сатору, — сопел Гето. — Ещё… — Что ещё? — Годжо усмехнулся, замедляя движения. — Скажи. — Воск. Лей еще. Годжо потянулся за свечой свободной рукой, не прекращая ласкать другой член Гето. Снова капли на живот, Сугуру дёргался, стонал, прижимался к нему, и с каждым разом воск ложился все ниже, все ближе к паху. Убрав руку от члена, Годжо потянул пояс на штанах Гето, развязал узел, стянул их до бедер, свободной рукой открывая полностью возбужденный член. — Ого, — выдохнул Годжо, застыв на мгновение и глядя на него с притворным удивлением. — А ты, я смотрю, без белья. Это я так вовремя? — В голосе скользнула знакомая игривая усмешка. — Предусмотрительно. Ценю. Гето только зарычал в ответ, дёрнув бедрами навстречу, и Годжо усмехнулся, возвращаясь к прерванному занятию. Гето лежал перед Сатору в распахнутом нагадзюбане, спущенных штанах, кожа в застывших алых каплях, грудь вздымается, глаза горят, руки над головой. И всё равно в нём, даже в таком уязвимом положении, был какой-то животный магнетизм. Годжо стал лить воск на бедра, на внутреннюю сторону ног. Гето застонал. — Чёрт, Сугуру, — тихо с возбуждением сказал Годжо, глядя на него. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. — Хочу представить, — ответил Гето, тяжело дыша, — Покажи. Годжо понял, что с воском покончено и на мгновение завис, любуясь своей работой, а затем поставил свечу обратно на столик. Он навис сверху, целуя, кусая, лаская Гето. Его рука скользнула по бедру Сугуру, сжимая, поглаживая, подбираясь к паху. Тот стонал, не стесняясь, выгибаясь навстречу, но Годжо вдруг остановился. — Нет, — он пристально посмотрел в глаза Гето. — Не так. — Что? — Гето даже растерялся, завозился и попытался поднять свой корпус, но Годжо мягко, но настойчиво толкнул его обратно на циновку. — Лежи. Дай я попробую тебя по-другому. Сугуру смотрел, как тот медленно сползает вниз по его телу, оставляя дорожку из поцелуев. Он начал с ключицы довольно нежно, едва касаясь губами, и Гето почувствовал, как мурашки побежали по коже. Годжо двинулся ниже, к груди, обводя языком сосок, покусывая, и Гето выдохнул сквозь зубы. — Сатору… — Тихо, — обжигая горячим дыханием кожу, сказал Годжо, не останавливаясь. Он продолжил спускаться, целуя каждый сантиметр, облизывая застывшие капли воска на животе. Язык скользил по горячей коже, снимая красную крошку, смешивая легкую боль от еще чувствительных мест с нежностью. Годжо добрался до паха и затормозил. Поднял своё лицо к Гето, глядя на него снизу вверх. — Знаешь, — хрипло сказал он, — я много раз представлял это. Как ты будешь подо мной. Как буду чувствовать твой вкус. Гето сглотнул. Голос отказывался подчиняться. — И как? Думаешь, совпадёт? — Сейчас узнаем. Годжо наклонился и провел языком по внутренней стороне бедра медленно, дразняще, останавливаясь в сантиметре от члена. Гето дернулся, но Годжо придержал его за бедро, не давая двинуться. — Не торопись, — прошептал он, почти касаясь губами кожи. — Я хочу распробовать тебя как следует. Он целовал бёдра, покусывал, оставляя влажные дорожки, и каждый раз, когда Гето казалось, что сейчас, вот сейчас Годжо коснётся того самого места, он отстранялся, переходя на другое бедро, на низ живота, на чувствительную кожу у самого основания. Гето застонал сквозь зубы, вцепившись пальцами в циновку. — Сатору, хватит издеваться… — А кто издевается? — мурлыкнул Годжо, и наконец… наконец! — взял в рот. Сугуру подался навстречу губам Сатору, запрокидывая голову. Горячо. Влажно. Туго. Годжо начал медленно. Проводил языком от основания до головки, обводя, дразня. Каждое движение отдавалось дрожью в позвоночнике, электрическими разрядами по нервам. Одна рука Годжо скользнула выше и обхватила член у основания, сжимаясь в такт движениям головы. Когда рот накрывал головку, пальцы ритмично поглаживали ствол, усиливая ощущения, заставляя иногда Гето непроизвольно толкаться навстречу. Сатору явно знал, что делал. Он то ускорялся, то замедлялся до мучительно медленного, то брал глубоко, почти до основания, и Сугуру чувствовал, как головка упирается в нёбо, как горло сжимается вокруг его члена. То отстранялся почти полностью, дыша горячим воздухом на влажную кожу, чтобы через секунду снова накрыть ртом, заставляя Сугуру забывать дышать. Чуть сместившись, Сатору завёл свободную руку под бедро Сугуру, приподнимая его и закинув себе на плечо, открывая доступ. И в этот момент Сугуру почувствовал кое-что ещё. Пальцы той руки вдруг скользнули к промежности. Мягко, но настойчиво провели по чувствительной коже между ягодиц, заставив Гето вздрогнуть и напрячься. — Расслабься, — сказал Годжо, на секунду отрываясь от своего занятия, и, склонившись над рукой, смачно облизал палец, снова вернулся ртом к члену, одновременно надавливая влажным пальцем на вход. Гето закусил губу, чувствуя, как палец медленно проникает внутрь. Горячо. Тесно. Непривычно. Но Годжо не торопился, двигался осторожно, давая привыкнуть, и одновременно работал ртом, отвлекая, расслабляя. — Чёрт, Сатору… — простонал его имя Гето, дёрнувшись помочь руками, но запястья лишь натянули повязку, напоминая о своей несвободе. Руки, заведённые над головой, безвольно скользнули обратно на циновку. Ткань врезалась в запястья при каждой особенно острой волне, и эта маленькая боль смешивалась с удовольствием, заставляя сходить с ума. Это бесило. И это заводило до помутнения. Палец двигался внутри него медленно, глубоко, находя какой-то невероятный ритм, идеально совпадающий с движениями губ на члене. Годжо явно знал, что делал. Знал, как довести Гето до грани, как играть на его чувствительности, как заставить забыть обо всём на свете. — Близко, — прохрипел Гето, чувствуя, как напряжение внизу живота нарастает до предела. Палец внутри надавил куда-то вглубь, и Гето едва не вскрикнул от остроты ощущений. Годжо ускорился. Гето только простонал, когда палец снова надавил на простату медленно, глубоко, выжимающе. Сатору массировал её круговыми движениями, не выходя, но и не давая разрядки, и Сугуру, вцепившись в циновку, чувствовал, как каждое движение отдаётся во всём теле нарастающей волной. — Сатору… — выдохнул он, чувствуя, как напряжение достигает пика. — Я сейчас… — Давай, — шепнул Годжо, не останавливая пальца. — Кончи для меня. Просто кончи. И Гето кончил. Он застонал или просто выдохнул, сам не знал, когда волна оргазма накрыла его с головой. Тело подалось вперёд навстречу горячим губам Сатору, мышцы сжались вокруг пальца Годжо, и тот продолжал массировать, собирая всё, что отдавало сейчас тело Гето, продлевая, усиливая, вытягивая каждую секунду наслаждения. Перед глазами поплыли круги, в ушах зашумело. Мир сузился до пульсирующего жара внизу живота и тягучего, бесконечного удовольствия, растекающегося по венам. Он даже не заметил, как пальцы Годжо выскользнули из него, только почувствовал влажный след на внутренней стороне бедра. Но вместо того чтобы провалиться в блаженную пустоту, Гето заставил себя открыть глаза. Годжо, тяжело дыша, потянулся вперёд и одним движением развязал повязку, стягивающую запястья Гето. Та упала на циновку, больше не нужная. Гето на мгновение замер, чувствуя, как кровь приливает к освобождённым рукам. В запястьях пульсировало, ныло, но это была приятная боль, память о том, как туго его держали. Он медленно согнул пальцы, восстанавливая чувствительность, и только потом опустил руки вдоль тела. — Теперь ты свободен, — сказал Сатору хрипло, спуская ногу Сугуру со своего плеча, мимолётно чмокнув куда-то в щиколотку. Он сел рядом на коленях. Распахнутая рубашка, влажная от пота кожа, белые волосы в беспорядке. Член всё ещё был твёрдым, возбуждённым, нетерпеливо подрагивал в такт дыханию. Годжо уже потянулся к нему рукой, явно намереваясь закончить начатое, но Гето не дал. Резким движением он перехватил запястье Годжо, останавливая. — Нет, — хрипло выдохнул Гето, глядя на него снизу вверх. В глазах горел огонь. — Сиди. Годжо замер, удивлённо вскинув брови, но Гето уже не смотрел на его лицо. Он медленно, чувствуя, как дрожат мышцы после оргазма, перевернулся на бок, а потом и вовсе сел. Годжо следил за каждым его движением, не вмешиваясь, только дыхание становилось всё тяжелее. Гето положил ладонь на бедро Годжо, слегка сжал, заставляя его подняться на колени выше. Потом и сам сполз ниже по циновке, устраиваясь между его разведённых бёдер. Лицо оказалось вровень с пахом Годжо. Член нависал прямо над ним — такой горячий, твёрдый, с блестящей влажной головкой. Гето поднял глаза на Годжо. Тот смотрел в ответ, не дыша. Губы приоткрыты, зрачки расширены до предела. И тогда Гето опустил взгляд и наклонил голову. Он медленно, дразняще провёл языком по внутренней стороне бедра, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются в ответ. Выше. Ещё выше. К самому основанию. Годжо выдохнул сквозь зубы, пальцы вцепились в волосы Гето. Сугуру усмехнулся уголком губ и приник губами к яйцам. Сначала просто поцеловал, потом обвёл языком, нежно, почти невесомо. Втянул в рот одно, ощущая тяжесть и тепло, провёл языком, пососал, выпустил. Так же медленно взялся за второе, смакуя, наслаждаясь тем, как Годжо вздрагивает и закусывает губу, чтобы не застонать слишком громко. — Сугуру… — выдохнул Годжо хрипло. Гето выпустил яйца изо рта, лизнул чувствительную кожу за ними, провёл языком по промежности и, отстранившись, убрал руку Годжо со своих волос, посмотрел снизу вверх на побелевшее от напряжения лицо Годжо. — Ты хотел кончить, Сатору? — голос Гето звучал глухо, с хрипотцой, но дико вызывающе. — Кончай. Он широко, плоско высунул язык и замер в ожидании, глядя прямо в глаза напротив. Годжо смотрел на это зрелище: лохматые чёрные волосы, припухшие от покусывания губы, мокрый от пота лоб, и этот розовый и блестящий язык, ждущий прямо под его членом. Сердце колотилось где-то в горле. Рука сама потянулась к члену, сжала у основания, провела вверх. — Смотри на меня, — выдохнул он, хотя Гето и так смотрел. — Смотри… Рука задвигалась быстрее. Годжо дрочил себе, глядя, как язык Гето подрагивает в ожидании. Дыхание сбилось, стало рваным, стоны срывались с губ. — Сейчас… — выдохнул он. — Сейчас, Сугуру… Первая горячая, густая струя ударила в язык. Гето вздрогнул, но язык не убрал, только прикрыл глаза на секунду, принимая. Вторая — на губы. Третья — на скулу, стекая по щеке. Четвёртая снова на язык, уже слабее, каплями. Годжо кончал долго, судорожно, выжимая из себя последние капли, и всё это время смотрел в лицо Гето. На то, как тот не отворачивается, не закрывается, принимает всё. Как облизывается, собирая с губ сперму, как сглатывает, как смотрит в ответ — тяжело, темно, победно. Когда всё стихло, Гето медленно провёл языком по губам, собирая остатки, и только потом улыбнулся той самой холодной, хищной улыбкой, от которой у Годжо поджилки тряслись. Годжо смотрел на него, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось, руки дрожали, в голове была пустота. А Гето всё так же полулежал между его бёдер, с размазанной по лицу спермой, и выглядел при этом так, будто он только что победил в битве. Сугуру, наконец, лёг на спину, запрокинув голову. Дышал тяжело, но ровно и смотрел на Сатору снизу вверх с лёгкой усмешкой в уголках губ. Собрав немного спермы со своей скулы, он показательно запустил палец в рот, глядя на Сатору. Тот залюбовался им на мгновение, а потом вдруг наклонился к нему, накрывая его рот своим. Поцелуй вышел медленным, почти ленивым. Годжо проводил языком по губам Гето, обвёл контур, скользнул внутрь, смешивая вкусы. Сугуру отвечал так же неспешно, позволяя делать с собой всё, и только рука скользнула по затылку Сатору, перебирая белые пряди. Годжо отстранился первым, облизнулся, довольно щурясь, слез с Гето и лёг рядом прямо на циновку. Раскинул руки, глядя в потолок, и пару минут просто лежал, восстанавливая дыхание. Потом лениво, с видимой неохотой, отдышавшись, сел поправлять на себе одежду. Он возился рядом с Сугуру без спешки. Медленно натянул брюки полностью, словно через силу, словно каждое движение стоило ему неимоверных усилий. Белая рубашка так и висела распахнутой, открывая грудь. — Знаешь, — протянул Сатору, застегивая ширинку и даже не глядя на пальцы, — а ведь я должен был тебя сегодня арестовать. — Должен был, — эхом отозвался Гето, тоже усаживаясь. — И убить, наверное. Тоже должен был. По инструкции. — Угу. Гето проводил взглядом его руки, потом перевёл взгляд на свою одежду, разбросанную рядом. Он протянул руку, нащупал плотную ткань пояса своего ритуального наряда, подтянул к себе. Не глядя, провёл поясом по лицу, стёр со щёк, с подбородка всё, что оставил на нём Годжо. Движения были такими же ленивыми, расслабленными, как у Годжо, возившегося со штанами. Годжо хмыкнул и уставился на него. В голубых глазах плясали те самые чёртики, но за ними пряталось что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, от чего у Гето сжималось сердце даже после всего, что между ними было. — А вместо этого, — Годжо обвёл рукой пространство вокруг, — я тут. С тобой. И знаешь что? — Что? — Я ни о чём не жалею. Они должны оставаться врагами, но вместо этого Гето был готов сейчас забиться подмышку к своему бывшему близкому другу. И чтобы совсем не размякнуть, он решил снова натянуть маску равнодушия и хладнокровия. — Ты собираешься? — спросил Гето, кивая на его брюки, переводя тему. — Ага. — Годжо лениво застегнул пуговицу, но даже не попытался встать. — Собираюсь. Очень медленно. Потому что не хочу уходить. — Надо. — Знаю. Но вскоре он всё же поднялся, отряхнул колени, поправил распахнутую рубашку, но вместо того чтобы направиться к двери, подошёл к столику, где горела их свеча. Взял её в руку, покрутил, глядя, как жидкий воск переливается внутри. — Сугуру. — М? — Ты ведь не исчезнешь? — Годжо повернулся к нему. Вопрос прозвучал легко, но глаза были серьёзными. — Я имею в виду… ты будешь здесь? Если я снова приду? Гето посмотрел на него. Штаны на нём самом всё ещё были спущены, нижняя рубашка распахнута, на груди и животе кое-где остатки россыпью застывшего воска. Он знал, как сейчас выглядит. Знал, что Годжо смотрит именно на это. — Ты же знаешь, где меня искать, — ответил он. Годжо улыбнулся. Шагнул ближе. Наклонился над ним, всё ещё держа свечу. — Тогда… до встречи? — До встречи. Годжо замер на секунду, глядя в эти фиолетовые глаза, в которых плескалось столько всего. Гето же откинулся на локти, подставляя живот и грудь. Сатору перевернул свечу. Горячий воск капнул прямо на живот Сугуру. Туда, где кожа ещё хранила тепло недавних ласк. Гето вздрогнул, выдохнул сквозь зубы, но не отстранился. Красная капля растеклась алым пятном на уже остывающей коже, смешиваясь с застывшими раньше узорами. — На память, — шепнул Годжо, ставя свечу обратно. Гето усмехнулся, глядя на него снизу вверх. Годжо наклонился, подхватил с пола куртку и наконец направился к двери. У самого порога обернулся. — Сугуру. — Что? — Если кто-то другой придёт тебя ловить… убей их. Ладно? Гето не ответил. Только улыбнулся. Годжо кивнул сам себе и вышел. Засов лязгнул. Дверь закрылась. Гето остался один. Он перевёл взгляд на потолок, провёл рукой по животу, коснулся свежей капли воска, всё ещё горячей и живой. Затем его пальцы нащупали на циновке повязку. Он поднёс её к лицу, на мгновение задержал у губ, вдыхая знакомый запах, и усмехнувшись, сжал в кулаке. Свечи догорали. Дождь за окнами почти стих. И где-то там, в темноте, Сатору Годжо уходил в ночь, чтобы вернуться. Снова. И снова. Потому что некоторые вещи сильнее любых приказов.