Утешение

Солнце бесцеремонно разбрасывало лучи по всей комнате, пробиваясь сквозь неплотно закрытые шторы. Илья стал ворочаться первым — не от света, а от того, что шея затекла от долгого лежания в одной позе, а внутри стало нарастать беспокойство. Он открыл глаза и сильнее прижался к спине напротив, утыкаясь носом в тёмные волосы Петра, разметавшиеся по всей подушке. Он по-прежнему спал. Спокойно, ровно дыша и как будто не изменив даже положение рук. Илья замер, боясь разбудить из-за лишнего шороха одеяла. Случайное беспокойство отпустило, а в теле ещё жила пульсация прошедшей ночи — не физическая, а эмоциональная и будто даже глубинная. Будто Пётр не просто был с ним, а вплёл себя и собрал заново. Но вместе с воспоминаниями приходит и реальность. Телефон на тумбочке вибрирует. Илья тянется, всматривается в экран, но из-за разбитого стекла не может точно разглядеть имя. С пятого раза всё-таки вводит пароль, пытаясь не повредить пальцы, и тут же морщится: десятки уведомлений, сообщения и звонки от мамы, от тренеров, от ребят из сборной. И заголовок от какого-то новостного канала: «Малинин отменил медиадень после провала». Он жмурится ещё сильнее и откладывает телефон, так и не взглянув на время, после чего откидывается на подушку и закрывает ладонями лицо. Рядом шуршит одеяло, и Пётр поворачивается к Илье, но глаз не открывает. — Доброе утро, — голос звучит низко, с хрипотцой. — Чего не спим? — Пётр, видимо, хотел продолжать говорить, положив голову на чужое плечо, но натыкается лишь на острый локоть и резко открывает глаза, чуть одёргиваясь. Илья тут же убирает руки от лица, закутываясь в одеяло. — Доброе, — он поворачивается к Петру. — Да шея затекла. — Понимаю, а вообще ты как? — Пётр смотрит прямо в глаза, будто в них скрыт самый точный ответ на его вопрос. Илья молчит, переводит взгляд на потолок, на окно напротив, а затем вновь смотрит на Петра. — Не знаю. Странно. Пётр чуть двигается и прижимается лбом ко лбу Ильи, прикрывая глаза. Кладёт левую руку на его спину и аккуратно поглаживает голую кожу. И ничего не говорит. Так они лежат минут десять, за которые Илья начинает дремать, но дёргается, как только тишину прерывает та же вибрация телефона. — Может, ответишь? — снова хрипло спрашивает Пётр, успевший действительно уснуть. — Не хочу, — вздыхает Илья, но всё-таки тянется за телефоном. Мама. Уже в третий раз. Он сбрасывает звонок и, с трудом попадая по клавиатуре, пишет: «Всё норм, сплю», как тут же приходит сообщение от Эмбер Гленн: «Ты где?? Значит будем атаковать тебя обнимашками в номере. Не вздумай сбежать!!» Илья фыркает, показывая экран (вернее то, что от него осталось) Петру. — Похоже покоя мне сегодня не будет, — он убирает телефон обратно и падает на подушку, зачёсывая правой рукой волосы. — Поддержка не бывает лишней, — Пётр выпрямляется, разминая плечи. — Тебе это нужно. Да и мне надо идти, обещал Туктамышевой позавтракать с ней в кафе. — А вечером? — Илья внимательно смотрит на плавные движения, рассматривая длинные руки. — Вечером приду. Обещаю, — Пётр встаёт с кровати и оглядывается на Илью. Тот кивает, но в глазах мелькает тревога, на что естественно Пётр реагирует и подходит к краю кровати. — Эй, — он наклоняется и кладёт ладони на его щёки. — Я никуда не денусь. Поделаю вид, что живу своей жизнью и ни о ком не думаю. И весь день буду ждать вечера. — Договорились, — Илья наконец-то улыбается. Сбежать из чужого номера незаметно оказалось той ещё задачей, но уже спустя пять минут Пётр был у себя в комнате. Быстро приняв душ и сменив одежду, он вышел на улицу около одиннадцати. Олимпийская деревня гудела словно улий, но фигуристов он практически не встретил, что было для него очевидным — все хотели хоть немного отдохнуть после самого важного дня в сезоне, если не в жизни. Спустя двадцать минут он добирается до кафе в Кортине, где за дальним столиком у стены сидит Лиза Туктамышева с чашкой кофе и ноутбуком. — Петь! — она улыбается и машет ему, заметив. Пётр машет в ответ, подходит к столику и осматривается, ища официанта. Тот не заставляет себя ждать, поэтому как только Пётр садится напротив, заказывает американо и сендвич. — Опять работаешь? — Пётр улыбается, стараясь скрыть сонливое состояние и забыть о нарастающей головной боли. — Да, сочиняю вопросы для нашего с тобой интервью, — Лиза закрывает ноутбук и смотрит на Петра с искренним теплом. — Ты герой! После всей этой фигни с короткой, так выступить!.. Я невероятно горжусь тобой. Да вся Россия, — она чуть взмахивает руками, как бы показывая размеры, — Ты бы видел, что сейчас во всех соцсетях происходит! Люди обожают тебя, для них ты олимпийский чемпион. — Спасибо, — улыбка меняется на смущённую, а глаза Петра теперь изучают цвет и материал стола. — Честно, я сам не ожидал, что получится. — А чего ожидал? Ты ж у нас боец. — Лиза берёт чашку в руки и делает глоток. — А вообще то, как всё развернулось... Малинина мне просто ужасно жаль. Вы не пересекались? Пётр тут же поднимает глаза, но старается сохранить невозмутимый вид. — Только мельком в коридоре. Выглядит... ну, как человек, переживающий ад. — Бедный, — Лиза выдыхает, меняясь в лице. — Такое давление ото всех, естественно он рассыпался. Но я уверена, что он справится. — Справится, — будто эхом отзывается Пётр, глядя куда-то в сторону. В этот момент подходит официант с едой и кофе, из-за чего Пётр чуть расслабляется. Говорят о всякой ерунде — о новых программах, о судействе, о том, как, хорошо кормят в деревне. Пётр даже окончательно забывает про головную боль, но где-то в груди всё равно сидит беспокойство. Как там Илья? Держится? Улыбается? — Ты вообще спал сегодня? Очень напряжённо выглядишь, — Лиза смотрит так, будто пытается передать всё сочувствие и беспокойство через один только взгляд. — Да, конечно, — Пётр отвечает с запинкой, будто подбирает слова, — Просто... Да голова болит и не выспался, — Лиза тут же тянется к своей сумке и протягивает пластинку с нурофеном. — Спасибо. — Одной проблемой меньше. Точно всё хорошо? Может съездим куда-нибудь, ты развеешься, погуляешь? Можно с Аней Щербаковой пересечься, она в Милане оказывается. — Ну... — Пётр на секунду задумывается. — А вообще давай. Мне надо забыться. — И я готова тебя выслушать, ты мне не чужой человек. Действительно всё пойму, — Лиза машет официанту, жестом прося принести счёт. — Да есть кое-что, но я, наверное, пока не готов. Может в Дуомо или в галерею какую-нибудь? — Вообще как хочешь. Я только Ане напишу, у собора с ней и пересечёмся, — Лиза достаёт телефон, а Пётр тянется в карман за своим. Он открывает инстаграм и быстро пишет Илье: «Меня увозят гулять. Буду около десяти, не скучай». Они выходят на улицу, и Лиза начинает рассказывать о том, что успела прочитать в интернете по поводу прокатов и результатов. Пётр совсем расслабляется, активно отвечает и отгоняет все мысли о сегодняшней ночи. Об этом он подумает вечером, по возвращении в деревню. День проходит насыщенно. Пересекаются с Аней, гуляют у собора, проходятся по галерее Виктора Эммануила, застывают перед витринами Прада и Версаче. Лиза тыкает пальцем в сумки, вздыхает, говоря, что надо будет вернуться сюда после Олимпиады и потратить все гонорары. За весь день Пётр не пишет больше Илье и не получает сообщений от него, кроме реакции сердечка на последнее. Ближе к вечеру он пишет, что не успеет вернуться к десяти, а будет около одиннадцати и наконец-то получает ответ: «Ок, меня всё равно утащили смотреть прокаты в номер к Максу и Эндрю». Илья будто переживает целый марафон, пока Пётр расслабляется в Милане. Выйти из номера его заставила Эмбер, которая просто ворвалась к нему с криком «Я знаю, что ты здесь!». Дальше они шли через коридор, где к ним присоединилась Мэдисон Чок, а потом и Эван Бейтс. Илья шёл в центре этой процессии, чувствуя себя так, будто идёт с целым конвоем. В столовой творилось что-то невообразимое. Едва Илья появляется, как к нему начинают подходить люди. Сначала американцы — Максим Наумов, который обнимает его так крепко, что хрустят рёбра, и долго шепчет что-то ободряющее на ухо, тут же возникает Эндрю Торгашёв, так же крепко обнимающий. Потом японцы — Юма Кагияма молча кладёт руку на плечо и просто стоит, глядя куда-то в сторону, пока Шун Сато, активно жестикулируя, говорит о том, какой Илья сильный. Затем подбегает и новый олимпийский чемпион — Михаил Шайдоров, который тут же кидается с объятиями и говорит, что золото принадлежит Илье. — Я не был к такому готов — выдыхает Илья, когда они с Эмбер, Мэдисон, Эваном, Максимом и Эндрю наконец садятся за столик. — Да-да, — фыркает Гленн в ответ и хватает бутерброд с лососем. — Тебя любят. Ты просто всегда забываешь, что не за медали, — Илья не отвечает и берёт чашку с латте. — Главное же не все эти титулы. А люди и их поддержка. Илья осматривается и чувствует, как становится немного легче. Вскоре к столику подходят Изабо Левито с Алисой Лью. Они поочерёдно обнимают Илью, всячески пытаясь подбодрить словами, и садятся за стол, продолжая говорить о том, что ему не стоит опускать руки. Затем подходит Адам Сяо Хим Фа, который умудряется несколько раз приподнять Илью, пока обнимает. Говорит о том, что неудачи — это нормально и их нужно просто отпустить и двигаться дальше. Позже выстраивается целая очередь — Ника Эгадзе, Стивен Гоголев, Денис Васильев, даже Чха Джунхван. В какой-то момент у Ильи начинает болеть голова от такого количества внимания и рёбра от очередных крепких объятий. Он так и не допивает кофе, просто опускает голову на плечо Эмбер, через силу сдерживая слёзы и слушая мотивационные речи, на этот раз от каких-то австралийских спортсменов. Илья замечает сообщение от Петра ещё в столовой, но реагирует только днём, когда они вместе с Гленн и Лью смотрят какую-то старую итальянскую комедию. Через час, когда Илья практически умудряется заснуть, его неожиданно тыкает в бок Эмбер, на что он лениво открывает глаза и видит перед собой Донована Каррильо, мексиканца, с как всегда яркой улыбкой, и Пайпер Гиллес, канадку из танцевальной пары. — Как ты? — спрашивает Донован, садясь рядом и хлопая по плечу. — Держишься? — Тип того, — улыбается Илья, разворачивая голову в разные стороны, чтобы размять шею. — Ты красавчик, что вышел сегодня к людям. Многие бы закрылись, — Пайпер садится с другой стороны и приобнимает Илью. — Слушай, мы тут хотели завалиться к Максу с Эндрю и устроить вечер ностальгии, пересмотрев какие-нибудь прокаты прошлых лет. Пойдёшь с нами? Хоть отвлечёшься. — Ну, если вы настаиваете... — Илья чуть улыбается, поочерёдно смотря на обоих. — Это что, подобие улыбки и нормальное настроение? — тут же комментирует Гленн, внимательно следящая за происходящим. — Забирайте его, пока не пришлось тащить силой! Все тут же смеются, а после Илья с Донованом и Пайпер действительно отправляются в номер. По дороге Илья открывает чат с Петром и набирает сообщение о том, что его утащили смотреть старые прокаты. В номере у Наумова и Торгашёва всё уже было готово: подушки и одеяла скинуты на пол, на столе — банки с газировкой и огромная пицца-маргарита, которую парни смогли как-то протащить в номер. — О, Илья! — Максим машет ему с пола, освобождая место в углу. — Располагайся, это лучше дурацких комедий. — Врубай Чена с Олимпиады в Пекине! — кричит Эндрю, пытающийся параллельно открыть никак неподдающуюся банку с фантой. — Да ну, Чена все по сто раз видели, — морщится Донован, присаживаясь рядом с Ильёй. — Давайте что-то старое. Ямагучи? — О, давайте! — оживляется Пайпер. — Её «Фантазию» на музыку из «Космической одиссеи»? — А может мы втайне от всей прессы и в связи со вчерашними итогами врубим какой-нибудь Чемпионат России? Записи на английском, наверное, нет, но переводить мы сможем. — невинно предлагает Максим таким тоном, будто это действительно самая разумная идея. В комнате повисает тишина. Илья чувствует, как внутри всё сжимается в тугой узел. Сердце пропускает удар, потом ещё один, а затем начинает колотиться где-то в горле. Он замирает с недоеденным куском пиццы в руке, и пальцы предательски немеют — кажется, сейчас он либо выронит еду, либо раздавит её. Чемпионат России. Где выступал Пётр. Мысль обжигает, и Илья физически чувствует, как жар приливает к щекам. Он тут же опускает голову ниже, делая вид, что усиленно жуёт и вообще ничего не слышит, хотя во рту вдруг пересохло так, что проглотить кусок становится настоящим испытанием. Спокойно. Ты просто американец, которому плевать на российские соревнования. Ты вообще не должен реагировать. Он заставляет себя расслабить плечи, которые, кажется, только что взлетели до ушей. Делает медленный вдох через нос, потом ещё один. Разжимает пальцы, аккуратно кладёт пиццу обратно на салфетку — движение получается нарочито медленным, слишком контролируемым, но лучше так, чем испачканная одежда. — Ну, это идея, — голос звучит ровно, даже с ленцой, будто ему действительно всё равно. Он даже позволяет себе лёгкое пожатие плечом, и все тут же смотрят на него. — Мы же русских давно не видели, Гуменник здесь буквально в виде исключения. Но внутри всё кричит. Потому что он уже знает, что будет дальше. На этих записях — Пётр. Тот, чей прокат они явно будут обсуждать. А он должен будет сидеть и делать вид, что это просто очередной фигурист. Что ему не хочется вглядываться в каждое движение и ловить любое изменение в его лице. Илья выдерживает взгляды. Секунду, другую, третью. Он даже позволяет себе лёгкую улыбку — чуть расслабленную, чуть ироничную, мол, «да чего вы на меня уставились». — Нет, серьёзно, — добавляет он, и голос звучит ровно, хотя пульс до сих пор зашкаливает. — То, что он обошёл меня не вызывает во мне паники и ужаса. Максим выключает в комнате свет и выводит на экран ноутбука запись с короткими программами с Чемпионата России-2026. Илья же максимально старается расположиться в своём углу так, чтобы создавалось впечатление, будто ему сейчас всё равно. И такой вид ему удаётся сохранять довольно долгое время, хотя многие программы его действительно цепляли и выводили на эмоции. Он внимательно слушал комментарии ребят, но сам практически ничего не говорил и лишь изредка аплодировал на особенно чётких прыжках. Но когда на экране появляется Пётр, Илья на секунду замирает и быстро обнимает колени, сжимаясь, когда начинают играть первые ноты композиции. Его программа под саундтрек из «Парфюмера» — та самая, с которой он отбирался на Олимпиаду и собирался с ней выступать. Длинные руки, потрясающая пластика, неспешные, но до сантиметра выверенные движения — будто он не катается, а танцует в замедленной съёмке. Камера берёт крупный план, и Илья видит знакомое выражение лица — сосредоточенное, отрешённое, будто Пётр вообще не здесь, а где-то в своём мире. — Красивый, чёрт, — выдыхает Пайпер. — С этой музыкой всё асболютно по-другому воспринимается. — Ага, — отзывается Донован. — И главное — артистизм. Реально погружает в историю. — Да и прыгает хорошо, — тут же вставляет Максим. — Флип очень хороший вышел! Эндрю поворачивается к Илье: — Вы же ещё в юниорах пересекались? Он и в жизни такой загадочный? — Ну, не то чтобы... — Илья выдерживает паузу, но голос всё равно предательски хрипит. — Да нормальный. Спокойный просто. Пётр замирает в финальной позе и зал взрывается аплодисментами. Кто-то из комментаторов говорит что-то про «высочайший уровень» и «потенциал». — Хорош, — подводит итог Эндрю, тоже аплодируя. — Реально хорош. Да и вчера он отлично выступил, выдержал уровень. Илья выдыхает — и только в этот момент осознаёт, что последние минуты, кажется, вообще не дышал. Лёгкие обжигает, будто он вынырнул из глубокой воды, и теперь делает судорожный вдох, слишком громкий, слишком заметный. На экране уже другой фигурист, но Илья не всматривается. Вернее он смотрит, но ничего не видит. Картинка расплывается, потому что всё внимание вдруг концентрируется внутри, в одной единственной точке где-то в груди, которая гулко пульсирует и жжёт. Что это было? Он пытается проанализировать своё состояние, но быстро сдаётся. Всё смешалось: жар, который прилил к щекам и никак не хочет отступать, дрожь в кончиках пальцев, которую он пытается скрыть, крепче обнимая колени, и это дурацкое сердце — колотится где-то в горле, в висках, в ушах, заглушая друзей. — Эй, ты как? — кажется, это Пайпер спрашивает, но голос доносится будто из параллельной вселенной. — А? Да норм, — он выдавливает улыбку, даже поворачивает голову в её сторону, но взгляд расфокусирован. — Просто задумался. Задумался. Хорошее слово. Он откидывает голову на край кровати, прикрывает глаза на секунду — и перед ним тут же всплывает Пётр. Не тот, что на экране, в великолепной рубашке и жилете, собранный и безупречный. А другой. Тот, что ночью лежал рядом, тяжело дыша после всего, и смотрел на него так, будто Илья — единственное, что имеет значение. Пальцы начинали предательски потеть. Илья прячет ладони в складках толстовки, наконец-то отпуская разболевшиеся колени, и пытается дышать ровно. Но воспоминания продолжают накатывать. Как его руки — эти длинные пальцы, которые сейчас на экране изящно описывали дуги, — тогда сжимали его бёдра, тянули ближе, не давая отстраниться ни на миллиметр. Как он шептал что-то в темноте — хрипло, низко, на выдохе, и Илья не разбирал слов, но каждое из них отзывалось где-то в позвоночнике. Он трёт лицо рукой, будто это может стереть румянец. Не помогает. Рядом кто-то смеётся — кажется, голос Донована. Илья даже не пытается вникнуть. Он сейчас вообще не здесь. Он там — в номере, в темноте, где мир сузился до одного дыхания на двоих. Что я чувствую? Вопрос повисает в голове, и Илья впервые за эти сутки позволяет себе задать его честно. Не отмахнуться, не задвинуть в угол, не списать на адреналин, на усталость, на эмоциональный сбой после провала. Что я чувствую к нему? Внутри разливается что-то тёплое и пугающее одновременно. Как будто он сделал шаг и не знает, есть ли под ногами хоть что-то. Как будто прыгнул первый раз на льду без страховки — и летит, не зная, приземлится или упадёт. Вчера ночью — это было отчаяние. Потребность в признании, а не утешении. Желание забыться в ком-то, кто понимает. По крайней мере он так себе это объяснял, когда засыпал, прижимаясь к Петру спиной и чувствуя на талии его тяжёлую руку. Но сегодня — сегодня всё иначе. — Илья? — это снова Пайпер, и в голосе уже беспокойство. — Ты вообще тут? Мы можем выключить. — Нет-нет, — он мотает головой, слишком резко. — Я в порядке. Правда. Он врёт. Он совсем не в порядке. Потому что только что понял то, от чего внутри всё переворачивается. Неужели я... Илья сглатывает. Ком в горле не проходит. Неужели я влюбился? Мысль обжигает. Она настолько огромная, что не помещается в голове, распирает изнутри, буквально требует выхода. Илья зажмуривается на секунду, пытаясь её затолкать обратно, спрятать поглубже, чтобы не трогать её, не признавать. Но поздно. Потому что всё сходится. Каждая мелочь. То, как он ждал сообщения от Петра весь день. Как прокручивал в голове их разговоры, их прикосновения, его голос. Как сейчас, сидя в компании друзей, он мысленно уже там — рядом с ним. — Ладно, — он поднимается, хрустнув затёкшей спиной. — Я, наверное, пойду. Спасибо за вечер, подняли настроение. — Точно всё хорошо? — Пайпер смотрит на него с прежним беспокойством и поднимается, чтобы обнять. — Теперь да, — Илья улыбается, и впервые за сегодня улыбка получается настоящей. — Спокойной ночи. Он выходит из номера и почти бежит по коридору, чувствуя, как внутри разрастается тепло. Пётр вернулся в номер в половине одиннадцатого. Он неспешно принял душ, переоделся и начал листать ленту тик тока. Бездумно, пальцы сами скользили по экрану, а мысли так или иначе были об Илье. Вскоре он откладывает телефон и откидывается на подушку, закрывая глаза. Он просто лежит, ощущая как тело гудит после долгого дня, а где-то далеко гремит музыка. Через ещё минут пять раздаётся стук и щелчок двери, из-за чего Пётр резко встаёт, проходя к коридору. Илья влетает в номер — куртка нараспашку, светлые кудри растрёпаны. Улыбается — широко, искренне, той самой улыбкой, от которой у Петра внутри каждый раз что-то переворачивается. — Петь! — выдыхает он, хлопая дверью и прижимаясь к ней спиной. Глаза блестят, дыхание сбито — как будто Илья бежал до номера от самой арены. Пётр опирается о дверной проём в комнату и чуть наклоняет голову, рассматривая Илью, старается уловить каждую деталь. — Ты чего такой взъерошенный? — спрашивает он с лёгкой усмешкой. Илья стягивает куртку — резко, дёргано, вешает на крючок, промахивается, и она падает на пол. Пётр вздыхает и поднимает куртку, аккуратно вешая. — Спасибо, — Илья смущённо улыбается, и они проходят в комнату. — Сегодня такое было!.. — начинает он, активно размахивая руками. Пётр резко ловит его руки за запястья — пальцы ловко и крепко смыкаются вокруг тонких кистей. Илья замирает на полуслове. Смотрит снизу вверх глазами, полными недоумевания и растерянности. — Я вообще-то скучал, — говорит Пётр тихо, глядя прямо в глаза Ильи. Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но Пётр уже тянет его на себя — и Илья врезается в него, утыкается носом куда-то в ключицу, вдыхает родной запах. Руки тут же обхватывают спину Петра. — Петь... — выдыхает он куда-то в шею, и голос у него становится совсем другим — не тем, каким он только что собирался рассказывать о проведённом дне. Тёплым. Уставшим. Домашним. Пётр обнимает его в ответ — крепко, обеими руками, прижимает к себе так, что между ними не остаётся расстояния. Ладонь ложится на затылок, пальцы зарываются в светлые кудри, поглаживая и перебирая пряди. — С ума меня сводишь, — шепчет он куда-то в макушку. Илья издаёт смешок, утыкаясь ему в плечо. — Прости, у меня переизбыток эмоций. Пётр замирает на секунду, потом чуть отстраняется, заглядывает в лицо. Глаза у Ильи блестят сейчас особенно красиво. — Давай мы ляжем и ты всё расскажешь? А то ещё стены руками пробьёшь, — Пётр усмехается, улыбаясь. Они ложатся на кровать — Пётр вновь у стены. Илья выдыхает, откидывается на подушку и смотрит в потолок. — Утром меня вытащила Эмбер, по дороге присоединились Мэдисон и Эвен, — начинает Илья, рисуя руками в воздухе какие-то фигуры. — В столовой меня чуть не сбивает Максим с Эндрю с такими объятиями, что у меня рёбра до сих пор хрустят, — Илья поворачивает голову к Петру, улыбающемуся и опирающемуся на локоть, из-за чего находящемуся чуть выше. — Вот тебе смешно, а это правда, я чуть не задохнулся. И так растерялся, — Илья поворачивается на бок, чтобы было удобнее смотреть на Петра и жестикулировать. — Я просто стоял и хлопал глазами, — Илья вдруг закрывает лицо руками, вспоминая этот момент, и тихо продолжает, — And they said: «Stay strong, bro» — Ого, прям на инглиш переключился. Сильно тебя пробрало, — Пётр приподнимает бровь, но ему хватает знаний, чтобы понять Илью. — Ага, — Илья убирает руки и кивает, снова переходя на русский. — Потом Юма и Шун подошли. Кагияма-то по-английски еле говорит, но стоял рядом. Представляешь? Руку на плечо положил, — Илья тут же кладёт руку себе на плечо, демонстрируя жест, а затем снова прикрывает лицо, вспоминая, — It really got me. — Это сильно, — Пётр успел за эти дни для себя узнать, что Илья переключается на английский тогда, когда особенно сильно переживает, поэтому подобные вставки его не смущали. — Ага, — Илья выдыхает, отрывая ладони от лица. — А потом меня Шайдоров чуть с ног не сбил. Потом ещё Изабо, Алиса, Адам... — Илья замолкает на секунду, потом смотрит на Петра внимательно, чуть прищурившись, — Петь, я там сидел и реально охреневал, — говорит он тише, без прежней прыти. — Столько людей подходили. Китайцы, канадцы, австралийцы — вообще со всего мира. Все меня обнимали или жали руку, говорили что-то хорошее. И я понял, что... ну, что не так всё и плохо, — он наконец выдыхает и вновь откидывает голову на подушку. — Это хорошо, — Пётр кладёт руку ему на плечо, чуть сжимая пальцы. — Ты молодец, что пошёл. — Ага. Потом ещё к Максу с Эндрю пошли, старые прокаты смотрели, — Илья снова оживляется и приподнимается на локтях. — Слушай, такое было! Макс ляпнул врубить Чемпионат России этого года. Представляешь? — Илья качает головой, но на губах играет улыбка. — У меня сердечный приступ был. Честно! Я сижу, в пиццу вцепился и думаю: всё, сейчас они увидят твой прокат и всё по моему лицу поймут. Пётр приподнимает бровь: — И что? Поняли? — Не, — Илья довольно ухмыляется. — Я тот ещё мастер. Спокойно твоего оригинального «Парфюмера» посмотрели. — И как вам? — Пётр смотрит на него с любопытством. Илья вдруг замолкает. Отводит взгляд куда-то в сторону, к потолку. Щёки снова розовеют — Пётр видит это даже в полумраке. — Ну... — голос Ильи становится тише. — Они, конечно, комментировали. Там про твой артистизм, про прыжки что-то. А я сидел и... — он замолкает, подбирая слова. — И? — мягко настаивает Пётр. Илья поворачивается к нему. Взгляд у него теперь совсем другой — открытый, беззащитный. — А я сидел и не дышал. Абсолютно. Смотрел на тебя на экране и не мог дышать. Я вдруг понял, что... ну, что это не просто так. Что я на тебя смотрю иначе, чем на других. Что мне не всё равно. Что... Он замолкает, будто наткнувшись на невидимую стену. Выдыхает — шумно, сдавленно. — Что я, кажется, влюбился, — говорит он и тут же отводит взгляд в потолок, будто испугавшись собственных слов. — Дурак, да? Мы знакомы всего ничего, а я тут с такими заявлениями... Пётр чувствует, как под его ладонью, всё ещё лежащей на плече, напрягаются мышцы, как Илья чуть задерживает дыхание. — Повернись, — тихо говорит Пётр. Илья медленно поворачивает голову, встречается взглядом. В глазах – абсолютая неуверенность и ничем нескрываемый страх. Но Пётр смотрит на него — долго, внимательно, и в этом взгляде нет ничего, кроме тепла. — Иди сюда, — шепчет он и чуть тянет его за руку. Илья подаётся ближе и теперь между ними совсем нет расстояния. Пётр видит каждую родинку на его лице, каждую ресницу, блеск в глазах. Пётр поднимает свободную руку, касается его щеки — кончиками пальцев, осторожно, будто боится спугнуть. Большой палец проводит по скуле, по линии челюсти, останавливается на подбородке. — Мы оба дураки, — говорит он и тянется к его губам. Поцелуй получается медленный — совсем не такой, как прошлой ночью, голодный и отчаянный. Сейчас они целуются так, будто впереди целая вечность. Пётр чувствует, как губы Ильи дрожат, будто они делают это впервые, чувствует его дыхание, прерывистое, горячее. Илья отвечает — осторожно, словно боится ошибиться. Ладонь, которая всё ещё лежит поверх руки Петра, чуть сжимается, пальцы переплетаются. Он целует так, будто вкладывает в это весь сегодняшний день — встречи, объятия, чужих людей, и эту пустоту внутри, которую никто, кроме Петра, больше не может заполнить. Пётр чуть отстраняется, смотрит в глаза. Илья замирает, не понимая. — Это правда? — спрашивает Пётр тихо. — Абсолютная, — Илья кивает, и в глазах у него такая неподдельная искренность, что у Петра перехватывает дыхание. Он снова тянется к нему, целует уже иначе — глубже, увереннее. Рука скользит с щеки на затылок, а пальцы зарываются в светлые кудри, притягивают ближе. Илья выдыхает ему в губы — шумно, с облегчением — и отвечает так же жадно. — Петь, — шепчет он, отрываясь на секунду, и голос у него срывается. — Да? — Я серьёзно... — Илья замолкает, не зная, как сказать, — Я не могу без тебя. — А я без тебя, — отвечает Пётр и целует его снова — в уголок губ, в щёку, в висок, в закрытые веки. — Так всё-таки как ты, с Лизой погулял? — тихо спрашивает Илья, будто не желая переводить тему. — Ага, — Пётр отрывается и кивает. — По Милану прошлись, с Аней Щербаковой встретились. Хороший день был. — Щербакова, которая в Пекине выиграла? — Илья удивляется, приподнимаясь на локте, широко раскрыв глаза. — Да, сказала, что приехала поболеть. — Круто, — Илья зевает, потягивается, хрустнув плечом, и морщится. — Это какой-то кошмар, меня никогда столько не обнимали. Спина просто отваливается. — Ложись на живот, я разомну, — Пётр тут же поднимается и садится на кровать. — Да не, зачем, — Илья мнётся, никак не предвидя такого исхода. — Илья, — Пётр говорит это ровно, но с ощутимым нажимом. — Okay-okay, — Илья переворачивается на живот, утыкаясь лицом в подушку и раскинув руки в стороны. Пётр садится сверху на его бёдра — осторожно, чтобы не слишком давить весом. Колени утопают в мягком матрасе по бокам от его тела Ильи, и Пётр на секунду замирает, разглядывая кудри, разметавшиеся по подушке, и руки, раскинутые в стороны. — Снимай футболку, — тихо говорит он. Илья приподнимается, стягивает футболку через голову, бросая на пол. Снова ложится, щекой на подушку, расслабляется. Пётр проводит ладонями по голой коже — горячая, напряжённая, даже каменная. Сначала он просто разогревает кожу, растирая ладонями. Потом пальцами начинает аккуратно продавливать мышцы вдоль позвоночника. Илья вздрагивает, когда пальцы попадают в особенно забитые места. Вскоре Пётр нащупывает начало трапециевидной мышцы — там, где шея переходит в плечи. Надавливает подушечками пальцев, сначала легко, разминая, словно проверяя, насколько глубоко можно зайти. Илья выдыхает в подушку коротко, с лёгким свистом. — Больно? — Не, нормально, — голос глухой, приглушённый тканью. — Дави. Пётр усмехается уголком губ и усиливает нажим. Большими пальцами он ведёт от позвоночника к плечевым суставам, проходя по твёрдым, будто канаты, мышцам. Илья вздрагивает всем корпусом, когда Пётр давит под правой лопаткой. — Терпи, — Пётр фиксирует его бёдра плотнее, почти прижимая к кровати. Он работает основанием ладоней, вкручивающими движениями продавливая спину вдоль позвоночника. От лопаток к пояснице, от поясницы снова вверх — ритмично, тяжело, но без лишней жёсткости. Илья под ним постанывает сквозь зубы, иногда задерживает дыхание, когда Пётр находит особо чувствительную точку. — Выключайся, — командует Пётр негромко, и его голос звучит ниже обычного. — От этого можно получать удовольствие. Он сдвигается чуть назад, чтобы добраться до поясницы, и чувствует, как Илья инстинктивно прогибается навстречу рукам. Пётр ведёт большими пальцами вдоль позвоночника, нажимая на мышцы у боков, и на каждом позвонке Илья выдыхает всё тише, всё расслабленнее. Потом очередь плеч. Пётр берёт левое плечо в ладонь, сжимает, разминает, и Илья мычит в подушку что-то нечленораздельное. — Ай, — вырывается у Ильи, когда Пётр слишком сильно надавливает на точку у основания шеи. — А вот не надо было себя доводить до такого. Нельзя было на массаж записаться? Всё ждал, пока я появлюсь? — с небольшим упрёком говорит Пётр, вновь проводя по той точке у шеи, но уже гораздо нежнее. Илья смеётся в подушку, коротко и хрипловато. Ему уже всё равно на любые упрёки, потому что руки Петра — это единственное, что сейчас имеет значение. Пётр медлит, смотрит, как под его пальцами разглаживается кожа, как уходит напряжение из линии плеч. Потом убирает ладони, проводит кончиками пальцев сверху вниз по позвоночнику — легко, почти не касаясь, — и слезает с бёдер Ильи. — Сеанс окончен, в следующий раз только по записи. Илья лениво перекатывается на спину. Глаза прикрыты, ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. — Где ты этому научился? — Илья приподнимается на локте, с абсолютным удивлениям глядя на улыбающегося Петра. — Вообще у меня сертификат медсестры есть. Да и ролики всякие смотрел. — Охренеть конечно. Спасибо огромное, — Илья тянется к Петру, оставляя лёгкий поцелуй на его губах. Илья переворачивается, придвигается ближе, утыкается носом Петру в плечо так, что щекочет кожу, и обнимает правой рукой. — Я так рад, что ты есть, — тихо говорит Илья, закрывая глаза. — И я, — Пётр обнимает его, притягивает ближе, Гладит его по голове, перебирая светлые кудри. Пальцы медленно скользят по мягким волосам, задерживаются на затылке, спускаются к шее. Через минуту дыхание Ильи выравнивается — уснул. Пётр лежит, глядя в потолок, чувствуя, как бьётся сердце Ильи и слушая его дыхания. Он думает о том, что произошло сегодня и о том, что утешение — оно не всегда в словах. Он целует Илью в макушку и закрывает глаза, совсем скоро засыпая.