Stained Glass

Для Чэн Сяоши дни рождения всегда были непростой задачей. В основном, сейчас он в значительной степени наслаждался ими. Но это было результатом многих лет, проведенных в ненависти к ним, дней и ночей, проведённых в одиночестве и слезах. Злые и грустные желания не быть одиноким, чтобы его оставили в покое, чтобы его обняли, чтобы он был невидимым. В детстве он боролся со своими чувствами. Как он мог быть одновременно таким злым и таким грустным? В день, когда люди праздновали, окруженные любимыми и напоминающие о том, как они важны для этих людей, он был совершенно один. Чэн Сяоши был совсем один, и все, чего он хотел, — это вернуть свое сердце. Когда его родители ушли, они унесли с собой большую часть его сердца, которая никогда не вернется. Теперь он это понимал, даже если это осознание было горьким для его души. Проклятые дни рождения. Он не хотел, чтобы ему напоминали о том, что он был один, болезненно один, когда его должны были любить. Почему его не любили? Почему он был совсем один? В течение многих лет Чэн Сяоши ненавидел все, что напоминало ему о том, как он был одинок. У него не было семьи, которую он мог бы обнять в праздники, поцеловать в годовщины, лелеять в дни рождения. Он был совершенно один, и это было больно. Это было больно так, что он не мог даже описать. Чтобы защитить себя от этой боли, Чэн Сяоши притворялся. Он притворялся, что его это не беспокоит — его родители все равно вернутся. Так что к черту всех, кто смеялся над ним, показывал на него пальцем, шептался о нем, дразнил его: они все были неправы, глупые, злые придурки, которые все равно ничего не знали. Он притворялся так, как мог. Когда он был маленьким, он часто позволял гневу и разочарованию брать над ним верх. Он выплескивал свою злость и отталкивал людей. Какая разница? Все равно все смеялись над ним за то, в чем он не был виноват. Это срабатывало. К тому времени Чэн Сяоши привык быть одиноким, поэтому драки с глупыми детьми не имели для него большого значения. У него не было друзей, которых он мог бы потерять. Этот прием, казалось, действовал на всех. ...На всех, кроме Цяо Лин. Цяо Лин — это то, что Чэн Сяоши помнит из своего детства наиболее ярко. У него были воспоминания о родителях в различных сценах, с ним и без него, молодых и старых, а в конце концов и ушедших. Он глубоко ценил эти воспоминания, но они были так скудны по сравнению с воспоминаниями о Цяо Лин. Как бы он ни старался, ему не удавалось оттолкнуть ее. Даже когда он ныл, дулся и плакал, она могла заставить его смеяться. Она тоже его наказывала, но, честно говоря, ему это не так уж и мешало. Такова была Цяо Лин. Она никогда не менялась. Она никогда не уходила. Она всегда была рядом с ним, даже когда он, возможно, не заслуживал этого. Когда все ушли, Цяо Лин осталась. И когда Чэн Сяоши позволил себе отпустить часть своей вины, он обнаружил, что ему действительно нравится ее компания. Он хотел, чтобы она никогда не уходила, и она действительно не ушла. Она давала ему чувство безопасности. Какой это был подарок. Как же прекрасно иметь таких верных спутников в жизни, даже в самые тяжелые моменты. Чэн Сяоши больше никогда не проводил дни рождения в одиночестве. Дни, которые он раньше проводил в унынии и одиночестве, теперь он проводил в компании, и они были ярче и теплее, чем он мог себе представить. Чэн Сяоши боялся одиночества. Но он больше не был одинок. У него был человек, который искренне заботился о нем, который оставался рядом с ним после стольких лет. Если он позволял себе слишком долго об этом думать, это казалось ему нереальным. Он предпочитал наслаждаться теплом дней, проведенных в компании человека, которому можно доверять и которого можно любить в ответ, не беспокоясь о том, что однажды это может исчезнуть, как дым.

***

Чэн Сяоши стоял рядом с Цяо Лин, потрясенный до молчания, пока его мозг медленно перебирал слова, как будто он не понял того, что только что услышал. Цяо Лин слегка наклонила голову, тоже уставившись на своего друга через прилавок. «Я не думал, что вы захотите его отмечать», — сказал Лу Гуан, избегая взгляда своих друзей. Наступила тишина, и он тихо добавил: «... после всего, что произошло». Это прозвучало чуть слишком поздно. Цяо Лин почувствовала, как задержка в его словах распространилась, как океан, хотя она длилась не более секунды. Лу Гуан был искренне удивлен, что они хотели отпраздновать его день рождения. Однако это не имело смысла. Все трое уже много лет отмечали вместе его дни рождения. Никто не оставался в стороне, никто не оставался без любви. По правде говоря, она и Чэн Сяоши иногда могли переборщить. Было сложно найти баланс между их энтузиазмом и любовью к другу и его выдающейся способностью казаться совершенно равнодушным ко всему, в первую очередь к самому себе. С первого взгляда можно было догадаться, что Лу Гуан не был человеком, который хотел привлекать к себе много внимания. Вероятно, он предпочитал держаться в стороне и раздражался на людей, которые были слишком энергичными, слишком громкими, слишком... энтузиастичными. Таково было первое впечатление Цяо Лин о Лу Гуане много лет назад, до того как она узнала его поближе. Другие по-прежнему так о нем думали, но это не имело значения: самые близкие ему люди знали его лучше всех, а мнение других не имело для него значения. Поэтому Цяо Лин не удивилась, когда узнала, что Лу Гуан действительно не хотел, чтобы его день рождения отмечали с таким размахом. Она ожидала этого, так же как и ожидала явного неприятия этого факта со стороны Чэн Сяоши. Но чего она не ожидала, так это того, что Лу Гуан будет так удивлен, что они все еще хотят отпраздновать его день рождения в этом году. Из-за «всего, что произошло»? Она сжала губы; Чэн Сяоши был в таком же задумчивом настроении. Он выглядел почти озабоченным. «Это смешно. Тем более есть повод для празднования», — сказал Чэн Сяоши, пытаясь стабилизировать тон своего голоса. Его слова прямо отражали мысли Цяо Лин, и она представила, что сердце ее брата болит так же, как и ее. Как Лу Гуан мог подумать, что они не захотят его поздравить? Цяо Лин крепче прижалась к своим мальчикам, поскольку едва не потеряла их. Реальность была слишком осязаемой, чтобы она могла справиться с ней в одиночку, и поэтому видеть, как они живут, дышат и ведут себя так же, как и раньше, успокаивало ее. Ей нужно было быть рядом с ними, чтобы знать, что все в порядке, что они оба рядом с ней. С тех пор, как они вышли из больницы, они трое провели вместе очень много времени. Цяо Лин была практически третьей соседкой по комнате: они все вместе готовили, ели и убирали почти после каждого приема пищи. По вечерам она чаще всего приходила к ним, чтобы посмотреть фильмы, поиграть в видеоигры, сделать маски для лица и попить горячий чай. Большую часть времени она проводила в фотостудии «Время», с удовольствием бездельничая, ходя за продуктами, гуляя в парке или покупая молочный чай. На самом деле, она думала, что после всего, что произошло, они стали ближе, чем когда-либо. Так почему же Лу Гуан отстранялся от них? Как, когда у Цяо Лин болела грудь от мысли о том, что она слишком долго находится вдали от своих мальчиков, Лу Гуан мог так легко вести себя, как будто ему не место здесь, рядом с ними?

***

«Что? Ты серьезно, Гуан-Гуан?» Чэн Сяоши смотрел на своего друга с недоверием, а тот продолжал свое дело, даже не взглянув на ошеломленного парня, стоящего перед ним. Лу Гуан продолжал аккуратно складывать проявленные фотографии в конверты, чтобы отправить их клиентам, каждый раз тщательно запечатывая их. Движения были автоматическими и отработанными, и его не смущало потрясение на лице Чэн Сяоши. «Да, я серьезно», — небрежно ответил Лу Гуан. Чэн Сяоши опустил руки на прилавок в детском отчаянии. Он резко повернул голову к Цяо Лин, которая с интересом поворачивала голову со своего места на диване в холле фотостудии. «Цяо Лин, ты можешь в это поверить?» Неверие в голосе брата заставило Цяо Лин улыбнуться. Он был настолько откровенен в своих чувствах, настолько добросердечен, что это вызывало жалость. Она сразу поняла глубину его чувств, как невероятно для него было позволить любимому человеку остаться без поздравлений в день рождения. «Очевидно, он серьезно», — спокойно сказала она. Она увидела озадаченный взгляд предательства в глазах Чэн Сяоши и быстро продолжила: «Но я тоже не буду этого терпеть». Она положила руки на бедра, вставая со стула, и модный журнал, который она читала, с хрустом упал на стол. Ее мальчики смотрели на нее с такими противоположными выражениями, что ей чуть не стало смешно. Лицо Чэн Сяоши быстро просветлело, и он улыбнулся почти самодовольно, когда ему и Лу Гуангу стало ясно, что это будет неравный спор, который часто приводил к их победе. Лу Гуан, со своей стороны, выглядел умеренно ужасающим, когда понимание отразилось на его лице. «Цяо Лин-цзе, пожалуйста, не...», — начал Лу Гуан. Она уже шагала к ним к передней стойке, с почти озорным блеском в глазах, когда появилась рядом с Чэн Сяоши. В этот момент между ними было удивительное сходство, и Лу Гуан мог только смотреть. «Решение уже принято, Лу Гуан», — задумчиво произнесла Цяо Лин. Чэн Сяоши обнял ее за плечи, и они обменялись озорными улыбками. Лу Гуан на мгновение с ужасом посмотрел на них, но быстро сменил выражение лица и продолжил упаковывать товары. «Пожалуйста, не делайте этого», — повторил он, и его голос был похож на вздох пораженного. Но его друзья не обратили на это внимания, и их внезапная твердая решимость не изменила их настроения. «Ах, почему нет, Гуан-Гуан? Будет весело, обещаю!» Чэн Сяоши отошел от сестры и наклонился через прилавок. Он едва не задел стопки фотографий и папок, над которыми работал Лу Гуан, и за это заслужил гневный взгляд друга, когда наклонился к нему поближе. Лу Гуан технически еще не работал в фотостудии, но в большинстве случаев он работал усерднее Чэн Сяоши, особенно когда дело касалось хозяйственной стороны бизнеса. Цяо Лин уже несколько раз видела подобные сцены, и теперь это ее не смущало. «Идиот, ты испортишь фотографии», — прошипел Лу Гуан, быстро убирая свою работу из опасной зоны. Он оттолкнул Чэн Сяоши, когда тот упорно отказывался сотрудничать. «Лу Гуан, я знаю, что Чэн Сяоши может быть идиотом, но поверь мне, мы устроим отличную вечеринку», — сладко сказала Цяо Лин. Чэн Сяоши резко обернулся. «Что?!» Ее брат произнес несколько раздраженных звуков, а ее взгляд встретился со взглядом Лу Гуана. Она внимательно, осторожно изучала его, ища какой-то выразительный ответ. Она хотела устроить день рождения для Лу Гуана. Она хотела показать своему другу, как он ей дорог, сделать для него что-то хорошее после всего, что он сделал для нее, для Чэн Сяоши. Она знала, что иногда самые желанные вещи бывает труднее всего признать. Чэн Сяоши тоже иногда был таким: не раз он придумывал случайные поводы, чтобы провести с ней больше времени, особенно в праздники, годовщины, дни рождения... Цяо Лин была полна любви, и она хотела поделиться ею так, как умела. Но, возможно, иногда то, как ты хочешь дарить любовь, то, как ты умеешь, не является лучшим способом. Как там говорилось? Она пыталась вспомнить фразу, которую ее отец повторял снова и снова в течение всего ее детства. Нельзя заставить воробья летать, если он не хочет расправлять крылья.

***

Неловкая тишина в фотостудии затянулась на мгновение слишком долго. Лу Гуан не смотрел в глаза своим друзьям, а опустил взгляд на фотографии в своих руках и медленно возобновил их упаковку. В груди Цяо Лин зародилось беспокойство. Сначала это было тихое, тревожное чувство, но по мере того, как молчание Лу Гуана затягивалось, волны в груди Цяо Лин становились все сильнее. Не успела она опомниться, как уже погрузилась в тревогу. Через секунду волна тревоги почти поглотила ее, и в следующую секунду она исчезла.

***

Внезапно Цяо Лин почувствовала, как ее вырвали из собственного тела. Это было чрезвычайно неприятно, но в то же время она почувствовала мгновенное облегчение. Надвигавшаяся на нее грусть исчезла, а беспокойство улетучилось из ее груди. Она вдруг начала дышать гораздо легче, что ее удивило, и она начала приспосабливаться к окружающей обстановке. Снова это странное ощущение разобщенности. Как будто она одновременно присутствовала и не присутствовала; она наблюдала за сценой перед собой, но не была ее частью. Это было как находиться снаружи стеклянного ящика и наблюдать за сценой, разворачивающейся перед ее глазами в виде размытой акварели, пока она не сфокусировалась. С усилием сцена стала более четкой, превратившись в отчетливые картинки. Так же как и эмоции, которые обрушились на Цяо Лин, как тяжелый плащ, накинутый на нее с силой тысячи тонн. Ее тело на самом деле не было здесь, она была лишь частью своего сознания, скользящей между мирами, чтобы наблюдать за чем-то перед своими глазами. Почему она была здесь и как она сюда попала, она не имела ни малейшего представления. По крайней мере, эти чувства были ей знакомы: она уже испытывала это странное ощущение раньше. Она была в этом уверена. Она чувствовала это в костях: это уже происходило раньше. Ее дух был вырван из ее тела в реальном мире, в ее реальной, настоящей жизни, и перенесен в другое место. Как будто ее сознание было водой, скользящей от одного тела к другому, свидетелем сцен, скрытых за стеклом, по мере того как оно текло. Цяо Лин снова оказалась здесь, зрительницей, не знающей и не понимающей, что происходит и почему. Вес заимствованных эмоций давил на нее, но она не сразу их поняла. Поначалу они не казались ее собственными. Это происходит снова. Незнакомые эмоции и шок пронзили тело Цяо Лин, и она попыталась сориентироваться. Это по-прежнему было невероятно неприятно, но она думала, что в конце концов это пройдет, как и в прошлый раз. По крайней мере, она на это надеялась. Она заставила себя оглядеться. Цяо Лин сразу поняла, что она находится в доме, пусть и выглядящем довольно просто. Стены и полы были из серого дерева, местами расколотого от старости. Свет проникал через открытые окна, и Цяо Лин не могла ясно видеть, что за ними, потому что было слишком ярко. Она прищурилась и едва смогла разглядеть очертания деревьев снаружи. Они казались бесконечными, высокими, колышущимися и всеобъемлющими. С того места, где она стояла, она не могла видеть ничего другого снаружи. Она находилась в какой-то гостиной: перед ней стоял пустой темно-синий диван, с одной стороны помятый. На другом конце гостиной была кухня, примерно такая же маленькая, как в студии Время. Плита выглядела так, как будто могла выйти из строя в любой момент, изношенная временем и чрезмерным использованием. Посуда была разбросана по столешнице без всякого порядка — резиновая лопатка лежала на полу под раковиной. Стены были почти голые, за исключением одной картины в рамке, которую Цяо Лин не могла разглядеть с того места, где стояла. Это было странно, потому что она висела прямо за темно-синим диваном, но портрет был заслонен бликами от окон, а глянцевая пленка полностью скрывала композицию. Цяо Лин подошла ближе, чтобы посмотреть поближе. Когда она это сделала, она поняла, что, как и следовало ожидать, на самом деле ее здесь не было. Как будто ее тело наложилось на изображение этого дома, удерживая ее в прошлом тонким слоем стекла. Она посмотрела вниз и увидела свои ноги, но они казались странно оторванными от пола. Она чуть не наступила на крошечный игрушечный поезд на краю серого ковра, который тянулся вдоль дивана до конца стены напротив загадочной картины. Она не удивилась, что чуть не наступила на него — если это вообще было возможно, — поскольку он казался почти скрытым. Увидев маленький красный поезд у своих ног, она с любопытством наклонила голову. Она также заметила небольшую стопку детских книг недалеко от игрушки, лежащих в углублении между ковром и стеной прямо за ней. Они казались аккуратно сложенными, за исключением одной, которая теперь лежала открытой в углублении пола. Ее страницы закрывались под действием ветра, теряя место и закрываясь со скрипучим пластиковым звуком. Казалось, что книга была внезапно брошена. Цяо Лин несколько мгновений вглядывалась в книгу, как будто страницы могли дать ей какой-то ключ к ее положению. Она не знала, где она находится, почему она здесь и как долго она будет здесь застрять. Она с удивлением поняла, что действительно чувствовала себя в тупике. Ее грудь сжалась от внезапной тревоги, и Цяо Лин рефлекторно приложила руку к сердцу. Почему она чувствовала себя в ловушке? В прошлый раз, когда это произошло, она не была в ловушке, когда ее вытащили из тела и заставили смотреть фильм, разворачивающийся перед ней. Вероятно, это длилось не так долго, хотя она не могла знать наверняка. Она не чувствовала такого давления в груди, не такого, как будто она была животным в клетке. Почему сейчас? Что изменилось? Что произошло в первый раз? Цяо Лин опустила руку, когда поняла. Лу Гуан...

***

«Ты правда не хочешь вечеринку по случаю дня рождения, Лу Гуан?» Голос Чэн Сяоши был полон детской грусти. Его глаза были широко раскрыты, как у умоляющего щенка, но Лу Гуан не смотрел на него. «Сколько раз я должен повторять? Нет, не хочу», — просто ответил он, не выражая никаких эмоций на лице. Чэн Сяоши надул губы. Он словно сдулся рядом с Цяо Лин, которая стояла, скрестив руки, с задумчивым выражением на маленьком лице. «Это не обязательно должно быть что-то грандиозное. Мы можем просто побыть втроем», — сказала Цяо Лин, и в ее голосе слышались умоляющая нежность и решительное понимание. Лу Гуан положил последнюю фотографию в папку из плотной бумаги, аккуратно заклеил ее и положил на верх стопки рядом с собой. Внимательный взгляд Цяо Лин уловил легкое колебание в его руках, когда он двигался. «Вам не нужно этого делать», — холодно сказал Лу Гуан. «Но мы хотим», — ответил Чэн Сяоши. На этом осторожные движения Лу Гуана остановились. Он как будто замер на мгновение, и Цяо Лин ясно увидела колебание, которое душило ее друга. Он стоял неподвижно, в его голове с трудом работали шестеренки. У Цяо Лин сжалось сердце. «Почему вы хотите это сделать?» — спросил Лу Гуан.

***

В мгновение ока Цяо Лин снова исчезла, как будто ее и не было на сцене. Это было какое-то резкое движение, переход из одной плоскости реальности в другую — по крайней мере, так она себе это представляла. Возможно, это было не так уж и необычно, но странность, охватившая каждое нервное окончание ее тела, была достаточной, чтобы убедить ее в том, что происходит что-то неестественное. Эти сцены, между которыми она путешествовала, эти фильмы, разворачивающиеся перед ее глазами: это были воспоминания. Они были реальны. Может быть, не в тот момент, но они существовали где-то в своем собственном времени, в своем собственном месте. Раньше Цяо Лин знала об этом отчасти потому, что она сама была в воспоминании, которое разворачивалось перед ней, потому что она вспомнила такую сцену в своих собственных воспоминаниях. И на этот раз было то же самое ощущение знакомости, но оно внезапно исчезло. В один момент она была в фотостудии и наблюдала, как Лу Гуан протестует против дня рождения, который она и Чэн Сяоши хотели устроить для него. В следующий момент она оказалась в странном, тихом, сером доме, и все утешение от собственного опыта исчезло. Она не осознавала утешительного чувства знакомости, пока оно не было вырвано из нее. Теперь она стояла в месте, где никогда раньше не была, по крайней мере, не в реальности, и чужие чувства проникали под ее кожу. Реальность ударила по ней быстро, неприятно, и от этого удара ее почти стошнило. Цяо Лин теперь знала, что снова наблюдает за чьими-то воспоминаниями. Те, за которыми она наблюдала и которые только что были вырваны из нее, были теми, которые она пережила сама: это было несколько лет назад, когда она и Чэн Сяоши впервые планировали день рождения для Лу Гуана. Теперь она была где-то еще, испытывая совершенно другие чувства. Но кое-что осталось прежним.

***

«…Смешно. У тебя нет никакого чувства осторожности, совсем нет, да?» Глубокий голос разнесся по дому на ветру, и волосы на шее Цяо Лин встали дыбом. Внезапное напряжение заставило ее тело напрячься, как струна, и она обнаружила, что прячется за диваном. Это не имело никакого смысла: чего она боялась? Более того, она же на самом деле не была здесь, так зачем же она пряталась? «Ты слишком строг. Ты параноик, и это бессмысленно». Второй голос: этот был тише, но не менее твердым, чем первый. Цяо Лин подумала, что это женский голос, и он не вызывал такого же мурашного ощущения. Она поняла, что голоса доносились снаружи, скрытые за изношенной деревянной дверью на кухне, и проникали внутрь с сильным землистым ветром. Тем не менее, она двинулась, чтобы спрятаться за диваном, не полностью контролируя свое тело. Это было неприятно, но удивление способностью ее подсознания двигать заимствованным телом было нарушено чем-то ее собственным. Шок, который Цяо Лин испытала, увидев маленького мальчика, притаившегося за подлокотником дивана прямо перед ней, был реальным, ее собственным. Она была потрясена, и это чувство осело на несколько уровней ниже этой сюрреалистической смеси ощущений, ползущих по ее коже. Этот маленький мальчик был несомненно Лу Гуан. Его волосы были светлыми, почти прозрачными в свете, проникающем через окна. Он тщательно прятал их за подлокотником дивана, все тело прижав к полу так низко, как только мог, точно в пределах границ дивана по обе стороны от него. Зеленая рубашка с каким-то мультяшным птичьим персонажем, которого Цяо Лин не узнала, висела на нем свободно, а его кожа была белой вплоть до голых пальцев ног. Этот мальчик был так похож на Лу Гуана, что она знала, что не может ошибаться. Но более того, Цяо Лин просто знала. Это было нелогично, но очень сильно, и уверенность была настолько сильна в каждой клеточке ее тела, что она была просто уверена. Это был ее друг, его воспоминание, из времени, к которому она не принадлежала, о котором она ничего не знала. Цяо Лин съежилась при мысли о расколотом полу под их босыми ногами, но это чувство быстро сменилось другим. Она задрожала, увидев синяки на бледной коже мальчика, неестественные пятна красного, фиолетового, синего, зеленого и желтого цветов, разбросанные по всему его телу. Глубокий бордовый след выглядывал прямо на Цяо Лин из-под рукава рубашки мальчика, которая свободно висела на его плечах, свисая как плащ, когда он прижимался к дивану. Цяо Лин почувствовала тошноту. Внутри нее закипела белая горячая ярость, неприятно перемешивая ее внутренности. Она хотела отрицать это. Это не мог быть Лу Гуан. Это не могло быть тем, чем казалось. Это не было его воспоминанием. Было что-то, чего она не понимала. Это не могло быть так. «Ты сумасшедшая, женщина. Как ты можешь смотреть на него и вести себя, как ни в чем не бывало?» Низкий голос, который она слышала ранее, вернулся, теперь он звучал почти громогласно. Он потряс нервы Цяо Лин против ее воли, и она рефлекторно присела за диваном. Лу Гуан, казалось, совсем не замечал ее. Цяо Лин была уверена, что ее там на самом деле не было: она наблюдала за разворачивающимися воспоминаниями, снова оказавшись в роли зрителя. Но на этот раз она была злая, расстроенная стеклянной перегородкой, которая разделяла их. Она находилась в нескольких сантиметрах от Лу Гуана, когда они прятались за диваном, прислушиваясь к голосам снаружи. Он даже не посмотрел в ее сторону, когда она присела рядом с ним, пристально глядя на его лицо. Ее сердце болело, когда она смотрела на него. Несомненно, это был ее друг, которого она так сильно любила, прячущийся перед ней, чтобы спасти свою жизнь, с кожей, покрытой кровавыми синяками и еще не зажившими шрамами. Перед ней были серые глаза Лу Гуана, напряженно смотрящие на нее, в ее груди она чувствовала громкое биение сердца Лу Гуана, а в ее крови текла горячая тревога и страх Лу Гуана. Цяо Лин медленно подняла руку к своей щеке, как будто угрюмый синяк на лице Лу Гуана был ее собственным. Она чувствовала, что это так. Она чувствовала все, что чувствовал Лу Гуан, плюс свои собственные эмоции, которые просачивались сквозь стекло. Это было почти невыносимо. «Потому что все в порядке. Это ты себя так ведешь без причины», — сказал женский голос, отвлекая Цяо Лин от ее мучительных мыслей. Пара голосов все еще была далеко, но каждое слово заставляло ее кровь закипать. «Без причины?!» — кричал теперь мужской голос, и он раздался, как хлесткий удар кнута по костям Цяо Лин. Она и Лу Гуан еще сильнее прижались к дивану. «Эта… штука нас погубит. Они нас здесь найдут, и мы не сможем притвориться, что не имеем к этому никакого отношения». «Эта штука — твой сын. Ты, может, и забыл, но я не забыла, и я не потерплю этого». Голос женщины был таким же сильным, как и голос мужчины, но не заставлял дребезжать окна. Цяо Лин оставалась в укрытии, слыша в ушах биение своего сердца. «Ты возьмешь себя в руки, или это сделаю я», — строго сказала женщина. Наступила напряженная тишина. Ветер усилился в отсутствие спорящих голосов, и слышно было только шуршание листьев, касающихся друг друга. Помимо этого, вокруг царила мертвая тишина. «Я не понимаю, почему ты так настаиваешь на чрезмерной опеке этого ребенка. Это будет твоей гибелью», — проворчал мужчина. «Это не чрезмерная опека. Сегодня его день рождения, и я его мать. Я сказала тебе, исправить это, или ты будешь сожалеть о каждом последующим мгновении. Я позабочусь об этом». Наступила еще одна пауза. На этот раз она была более продолжительной, и Цяо Лин с трудом успокаивала бурное биение своего сердца. Она осторожно вдыхала и выдыхала, хотя знала, что ее здесь нет: она не контролировала ни свое тело, ни что-либо еще. Ее просто заставили смотреть. Ей хотелось вырвать набивку из дивана. Ей хотелось выбежать за дверь, крепко сжимая руку Лу Гуана, и ни на секунду не оглядываться. Все, что мужчина хотел сказать, было заглушено звуком шагов. Уверенные шаги по дереву звучали в голове Цяо Лин как сигнал тревоги, звук необоснованно усиливался. Он боролся с звуком ее собственного сердцебиения, стучащего в голове. Цяо Лин осталась прижатой к дивану, не зная, что будет дальше. Она не знала, чего ожидать, и почти поддалась своим потрясенным нервам. Она смотрела дикими глазами, как Лу Гуан внезапно отскочил от дивана и бросился к краю ковра, на котором она стояла раньше. Он быстро бросился на пол, прижав живот к ковру, и поспешно развернул книгу. Он был похож на актера, спешащего на место, чтобы успеть к своей реплике. Он едва успел прижать страницы книги, как дверь на кухне открылась и закрылась, издавая звонкий скрип. Лу Гуан посмотрел в сторону, когда дверь закрылась, и извне появилась женщина с длинными светлыми волосами. «Привет, мама», — тихо сказал он, его тонкий голос был почти напряженным. Цяо Лин почувствовала, как в ее желудке опустился груз. «Привет, баобэй». Голос женщины был гораздо мягче, чем когда она спорила с мужчиной снаружи. Она смотрела на Лу Гуана с нежной улыбкой, медленно приближаясь к нему. Он следил за каждым ее шагом, стараясь не отрывать взгляд от ее светлых глаз. Ее волосы казались почти блондинистыми в ярком свете комнаты, отбрасывая тени вокруг нее, когда она скользила по деревянному полу. Оказавшись рядом с Лу Гуаном, она осторожно наклонилась, удерживая равновесие на пятках, и посмотрела в его дрожащие глаза. Ее темно-синее платье коснулось пола, и она улыбнулась еще милее, глядя на мальчика. «Тебе нравится книга, дорогой?» Ее голос был нежным, как шелк, совершенно ровным и мягким, скрывающим любые трещины, которые могли бы нарушить ее уверенность. Лу Гуан наконец отвернулся, нервно перебирая страницы, которые держал между потрескавшимися кожицами своих маленьких пальцев. «Да...» Его голос был приглушенным, и женщина наклонила голову в сторону. Он не посмотрел на нее, а продолжал смотреть на книгу, которую все еще держал в руках. «Это чудесно. Но почему бы нам не сделать перерыв в чтении, хорошо?» Ее голос был невесомым в напряженной атмосфере. Его нежность привлекла голову Лу Гуана к ней, и на его лице мелькнуло любопытное выражение. Женщина протянула свою белую руку к сыну, который внимательно посмотрел на нее в течение нескольких секунд. Она терпеливо ждала, все еще приседая рядом с ним, не сводя с него глаз. Ветер завывал на заднем плане, и в тишине дома Цяо Лин могла слышать, как ветки скрежещут друг о друга. Наконец, Лу Гуан осторожно взял ее за руку. Она обхватила его руку своей и встала, подтянув их обоих. Яркая улыбка осветила лицо женщины, когда она посмотрела на своего сына, который казался неуверенным. Лу Гуан молчал, пока женщина вела их на кухню, и молчал даже тогда, когда она твердо посадила его на край темного деревянного стола рядом с кучей писем и разбросанных бумаг. Он с трепетом наблюдал, как она доставала вещи из различных ящиков и шкафчиков, а Цяо Лин тоже подошла поближе, чтобы посмотреть. Она стояла сбоку, поочередно глядя на Лу Гуана и женщину, пока разворачивалась эта сцена. Женщина тихо напевала, смешиваясь с редким стуком кухонных принадлежностей и упаковок. Она работала перед молчаливой аудиторией — Лу Гуан чуть-чуть наклонил голову ближе, когда она порхала вокруг, как будто его интересовало все, что она делала. Его маленькие ножки свисали с края столешницы, осторожно покачиваясь взад-вперед, пока он внимательно наблюдал за матерью. Цяо Лин тоже смотрела, не зная, не может ли она говорить или просто не находит слов. Все было почти до жути тихо, и она чувствовала, что если она двинется слишком быстро или сделает слишком много шума, вся сцена разрушится. Она должна была просто смотреть, по какой-то мучительной, раздражающей причине. Она была вынуждена стоять здесь молча, наблюдая, как перед ней разворачивается воспоминание ее друга. Ее сердце выпрыгивало из груди — это был маленький мальчик с белыми волосами, синяками на коже и мешковатой футболкой с мультяшной птичкой. Женщина перестала напевать, открывая другой ящик. Цяо Лин вытянула шею, чтобы лучше видеть, но внезапно резко повернула голову обратно к Лу Гуан. Внезапный страх сжал ее грудь, заставив ее выпрямиться и затаить дыхание. Это был не ее страх. Она даже не понимала, что происходит. Все, что она знала, — это то, что она чувствовала, и она с неохотой осознавала, что чувствовала то же, что и Лу Гуан в тот момент. Она напряженно наблюдала, как женщина достала из ящика короткую зажигалку. Ящик закрылся со скрипом, и в комнате воцарилась тишина. Цяо Лин даже не слышала больше, как дует ветер снаружи. Все казалось неподвижным, пока женщина стояла спиной к Лу Гуану. Лу Гуан не шевелил ни одним мускулом, и Цяо Лин сама почувствовала шок. Его маленькие костяшки были белыми, когда он держался за край кухонной столешницы, и его хватка усилилась, когда женщина повернулась. «С днем рождения, баобэй». Цяо Лин опустила плечи. Тяжелый вздох вырвался из ее груди, и она поняла, что стояла так напряженно, что, казалось, сейчас может упасть на пол. Женщина быстро взглянула на Лу Гуана, а затем щелкнула зажигалкой. Раздался четкий щелчок, и появилось небольшое пламя. Цяо Лин наблюдала, как женщина наклонила зажигалку к ярко-синей свече, торчащей из шоколадного кекса. Она все еще была в прозрачной пластиковой упаковке, и женщина протянула ее Лу Гуану, который пристально смотрел на неё. Пламя заплясало в его глазах, сияя серебром в отражении стекла, которое отделяло его от Цяо Лин. Лу Гуан медленно взял коробку. Его взгляд был прикован к маленькому пламени над свечой, и он наблюдал, как оно покачивается, когда мать передала ему торт. Он смотрел так пристально, как будто оно исчезнет, если он отвернется хотя бы на мгновение. В комнате снова воцарилась тишина, и у Цяо Лин перехватило горло. Она едва могла дышать. Она не знала, было ли это напряжение Лу Гуана, ее собственное или обоих. Наконец Лу Гуан поднял глаза на мать, его серые глаза искали ее взгляд. Он, казалось, чего-то ждал, его выражение лица молча просило разрешения. Женщина мягко улыбнулась, и яркие волосы упали ей на плечи, когда она наклонилась к его лицу. «Сначала загадай желание», — сказала она ласково. Лу Гуан снова посмотрел на свечу, торчащую из верхней части шоколадного кекса. Он крепко закрыл глаза, и в комнате снова наступила короткая тишина. Цяо Лин ожидала, что будет тихо, и поэтому была шокирована, услышав свои собственные мысли. Желание? Цяо Лин замерла, когда голос эхом прозвучал в ее голове. Это был не ее собственный голос, не ее собственные мысли. Но я не знаю, чего мне пожелать... Чего я могу желать? Она все еще стояла на месте, глядя на фигуры перед собой, а слезы начали наворачиваться на глаза. Наверное, не стоит желать слишком многого... ...Но никто же не узнает, правда? Если на этот раз я поведу себя эгоистично, ничего страшного, главное, чтобы никто не узнал... правда? Голос Лу Гуана был полон невинности. Это был тон испуганного ребенка, осмелившегося попросить больше, чем ему полагалось. Он не знал, как это сделать, но желание мелькало в его голове, как призраки пламени. Где-то на ветру щебетала птица, ее голос был так далек, что его можно было слышать лишь как шепот. Цяо Лин хотела что-то сказать. Эмоции поднимались в ней так сильно, что она не была уверена, сможет ли сдержать их. Они были как содержимое плотно закрученной бутылки, которое теперь осмеливалось увидеть свет. Тогда... я бы хотел... Мальчик задумчиво замолчал. Я хочу, чтобы моя сила исчезла. ...Или друга. ...Или новую книгу. Любое из этого подойдет. Я не привередлив. Сердце Цяо Лин подскочило к горлу, готовое разорваться. Она почувствовала слабость в коленях, как будто могла упасть в любой момент. Но не могла понять, чьи же это ощущения, что было Лу Гуана, а что ее она уже не могла точно сказать. Она почувствовала себя неловко, когда бросилась вперед, протягивая руку к маленькому мальчику, сидящему прилично на прилавке. Он открыл глаза и быстро задул свечу. Женщина зааплодировала рядом с Лу Гуаном, лицо которого покраснело от смущения, когда мать погладила его по волосам и поцеловала в макушку. Дым мягко поднимался в воздухе между ними, когда пламя погасло. Пальцы Цяо Лин не дотянулись до дыма, так же как слова застыли на ее губах. Лу Гуан! Цяо Лин уверена, что в том воспоминании она была безмолвна, болезненно молчалива. Но ее почти обмануло то, как взгляд Лу Гуана, казалось, встретился с ее взглядом сквозь тягучий дым от погасшей свечи на торте и размытое изображение акварельной краски на стеклянной панели, разделяющей их миры.

***

Мир исчез. Цяо Лин внезапно оказалась обратно в фотостудии, в полном контроле над своим телом. Внезапное возвращение было шокирующим, и на мгновение она все еще чувствовала себя как в прошлом, в воспоминаниях Лу Гуана. Это было как пробуждение от шока, но при этом она все время была в настоящем. Общение продолжалось так, как будто она ни на секунду не уходила, и это убедило ее в этом. Опять она не имела представления, как долго ее не было. Опять она была дезориентирована в обломках чувств своего друга и чувствовала вину за то, что увидела то, чего не должна была видеть. «Честно говоря, нам очень нужно отпраздновать. Ну что может быть лучше, чем твой день рождения?» — размышлял Чэн Сяоши за прилавком. Лу Гуан нахмурился в ответ. «Я знаю, что ты не любишь, когда на тебя обращают слишком много внимания, Гуан-Гуан, поэтому мы не будем устраивать ничего грандиозного. Как насчет чего-нибудь небольшого?» В просьбе Чэн Сяоши снова прозвучал его игривый, оптимистичный тон. Доброта и любовь были так явно написаны на его лице, что Лу Гуан на мгновение засомневался. Лу Гуан несколько секунд молчал. Он подозрительно оценивал Чэн Сяоши, а его друг терпеливо смотрел на него, с глупой улыбкой на губах. Цяо Лин застыла, глядя на них обоих, чувствуя, как ее охватывает оцепенение, когда ее собственные эмоции и чужие смешиваются и стираются друг с другом. «Я не понимаю, почему ты так решительно настроен устроить вечеринку. Если ты так хочешь торт, мы можем просто купить его», — сказал Лу Гуан сомнительным тоном. Лицо Чэн Сяоши едва успело опечалиться, как Цяо Лин наконец смогла заговорить. «Мы хотим поздравить тебя, Лу Гуан». Оба ее мальчика повернулись к ней и замолчали. «Ты это заслуживаешь, и мы хотим это сделать. Разве этого не достаточно?» К тому времени Цяо Лин с трудом сдерживала слезы и боялась, что ее выражение лица дрогнет и выдаст ее. Ей потребовалось все свое самообладание, чтобы сохранить спокойствие, наблюдая за удивлением, мелькнувшим на лице Лу Гуана, как будто он был ошеломлен ее словами. Он смотрел на нее, и они снова по очереди оценивали друг друга. Цяо Лин не могла сказать ничего больше, иначе плотина прорвалась бы. Лу Гуан пережевал эмоции, и недоверие исчезло с его закаленных черт. На его месте появилась нежная улыбка, которая тянула уголки его рта. Она была доброй, уставшей и знакомой на лице Лу Гуана. «Спасибо, Цяо Лин-цзе». Цяо Лин наконец выпустила огромный вздох, который она задерживала. Воздух прошел через ее легкие, и она больше не была в такой опасности, что могла бы упасть на пол. Она улыбнулась своему другу, благодарная за его выражение лица. «Почему все благодарности достаются Цяо Лин? Я тоже хочу тебя поздравить...» Чэн Сяоши надул губы рядом со своей сестрой, и она быстро ударила его по затылку. Он вскрикнул, а она подумала, что Лу Гуан тихо рассмеялся. «Спасибо и тебе, Чэн Сяоши». Чэн Сяоши замер, все еще прижимая руку к голове. Он несколько раз моргнул, явно не ожидая такого ответа. Его лицо покраснело, и он неловко почесал затылок. «Э-э-э, пожалуйста...» Цяо Лин сдержала смех, а Чэн Сяоши прочистил горло. «В любом случае! Итак, первое дело в честь дня рождения: какой вкус торта мы выберем?» «Так ты все-таки просто хотел торт», — сказал Лу Гуан, и в его голосе слышалось разочарование. Чэн Сяоши вскочил, полный энергии. «Это неправда!» — решительно отрицал он. «Это просто важная часть такого праздника, поэтому я подумал, что нам нужно с этим разобраться». Он возмущенно скрестил руки на груди, и на этот раз Цяо Лин не сдерживала смеха. Нежная улыбка появилась на губах Цяо Лин, и тепло разлилось в ее животе. Она слегка наклонила голову, пытаясь встретиться взглядом с Лу Гуаном. Она собиралась заменить весь страх и недоверие в воспоминаниях Лу Гуана о его дне рождения всей любовью, на которую была способна. Вместе с Чэн Сяоши они смогли бы это сделать, и теперь ничто не могло ее остановить. Воспоминание об этой сцене в старом деревянном доме все еще было свежо в памяти Цяо Лин. Она слабо ощущала его в своем теле, как остатки электрического удара. Она чувствовала горько-сладкое воспоминание о том первом дне рождения в фотостудии, возможно, о том первом случае, когда они так горячо продемонстрировали Лу Гуану всю свою заботу о нем. Контраст между этими сценами, пережитыми в сознании Цяо Лин с разницей в несколько секунд, жёг, как заражённая рана, которая никогда не заживет. Он жёг под кожей, и Цяо Лин не была уверена, что сможет когда-нибудь забыть это, теперь, когда она знала. Она не понимала всего, что происходило. Путешествие по воспоминаниям наугад и против ее воли — оно было полно неизвестного и крайне неприятных вещей. Столько всего казалось вне ее контроля, даже в этом мире, который должен был быть самым безопасным, где они трое были живы и вместе. Столько всего было неизвестно или непостижимо для нее. Но то, что Цяо Лин могла контролировать, — это свои собственные действия. Даже если она еще не все понимала, она понимала, что чувствовала и хотела сделать в тот момент. В своем настоящем, спустя несколько месяцев после возвращения из больницы, Цяо Лин хотела показать своему другу, что его любят, что о нем заботятся и что они не собираются отказываться от этого, что бы ни случилось. Она никогда не отказывалась от Чэн Сяоши, и она не собиралась отказываться от Лу Гуана. Лу Гуан слегка улыбнулся, когда его взгляд рассеянно упал на столешницу, пока Чэн Сяоши болтал без умолку. Когда Цяо Лин наблюдала за ними, теплое чувство волнами распространялось под ее кожей. Она слышала слабый щебет воробьев за окном фотостудии. «Как насчет шоколадного торта?» — мягко спросила она. Лу Гуан поднял на нее глаза, и эмоции, промелькнувшие в его серебристых глазах, едва не выдали его. Он быстро взял себя в руки, но все же немного опоздал. Он тихо выдохнул, и мягкая улыбка почти неестественно сморщила бледную кожу вокруг его глаз. На этот раз, когда Лу Гуан посмотрел на Цяо Лин, он позволил себе улыбнуться ей в ответ и ее знакомым, терпеливым глазам, как будто возможность видеть ее так ясно была для него облегчением. «Звучит отлично», — сказал Лу Гуан.