Там, где заканчивается свобода

Три дня. Три дня Эвтида не видела Аша. Он не приходил на пары — вместо него появилась пожилая женщина с усталым лицом, которая монотонно читала лекции по учебнику. Студенты радовались: можно не ходить, можно списывать, можно вообще забыть, что такое строгий взгляд и холодный голос. Эва не радовалась. Она сидела на первой парте, смотрела на пустое место у доски, где он обычно стоял, и чувствовала странную, глупую пустоту внутри. «Ты сошла с ума», — говорила она себе. — «Ты должна радоваться. Он исчез. Ты свободна». Но по ночам она просыпалась от того, что снился его голос. Его пальцы. То, как он смотрел на неё — будто видел насквозь. Дия заметила. — Ты какая-то дерганая, — сказала она за завтраком в столовой. — Спишь плохо? — Нормально. — Врёшь. У тебя круги под глазами. И ты постоянно смотришь на дверь. Эва опустила взгляд в тарелку. — Он не появляется уже три дня, — тихо сказала она. — Ты не знаешь, почему? Дия отложила ложку и посмотрела на неё внимательно. — Тебя это волнует? — Нет. — Врёшь, — повторила Дия, но мягче. — Эва... ты что, скучаешь по нему? — Нет! — слишком резко. Дия подняла руки. — Ладно, ладно. Не злись. Просто... я слышала, он в командировку уехал. Какую-то конференцию. На неделю. На неделю. Эва почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. — Мне всё равно, — сказала она. Дия ничего не ответила. Только посмотрела на неё с жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю. На четвёртый день Эва не выдержала. Она шла по коридору после последней пары, когда заметила дверь его кабинета. Обычно запертую, когда его нет. Сейчас она была приоткрыта. Эва остановилась. Сердце заколотилось где-то в горле. «Он вернулся. На день раньше». Она должна была пройти мимо. Должна была сделать вид, что не заметила. Должна была уйти домой, выпить чай, лечь спать и забыть. Вместо этого она толкнула дверь. Кабинет встретил её полумраком. Шторы были задёрнуты, горела только настольная лампа. За столом никого не было. Но на столе лежало что-то, чего раньше не было. Эва подошла ближе. Конверт. Белый, плотный. На нём — её имя, написанное аккуратным, твёрдым почерком. Она взяла конверт дрожащими пальцами. Распечатала. Внутри — листок бумаги и ключ. Ключ от его квартиры — она узнала, потому что помнила, как он открывал дверь в ту ночь, когда привёз её пьяную. На листке было всего несколько строк: «Чудо с характером. Я уехал на неделю. Но ты мне нужна раньше. Приходи сегодня. В десять вечера. Квартира открыта. Жду. Не опаздывай.» Эва сжимала листок, и внутри всё кипело. Он даже не спросил. Не предложил. Просто написал «приходи» — как будто у неё не было выбора. Она хотела разорвать бумагу. Швырнуть ключ в стену. Уйти и не оборачиваться. Но ключ остался в её ладони. В десять вечера она стояла перед дверью его квартиры. Дождь моросил, ветер трепал волосы, пальцы замёрзли, но она всё равно пришла. «Ты дура», — сказала она себе. — «Самая большая дура». Она вставила ключ в замок. Повернула. Дверь открылась без звука. Внутри было темно. Только свет из окон — ночной город, огни, далёкие звёзды на стекле. — Закрой дверь, — сказал его голос из темноты. Эва вздрогнула. Она закрыла дверь. Осталась стоять у порога, не решаясь сделать шаг. Свет зажёгся — приглушённый, тёплый. Аш сидел в кресле у окна, в тёмной рубашке, босиком, с бокалом в руке. Он смотрел на неё поверх стекла — спокойно, выжидающе. — Ты пришла, — сказал он. — Ты дал мне ключ, — ответила она. — Я решила вернуть. Он усмехнулся. — Врёшь. Ты пришла не ключ возвращать. Он поставил бокал и поднялся. Медленно, без спешки. Подошёл к ней, остановился в шаге. — Раздевайся, — сказал он тихо. Эва замерла. — Что? — Ты слышала. Раздевайся. Я хочу тебя видеть. Не в свитере и джинсах, а так, как ты есть. Она смотрела на него расширенными глазами. — Ты сошёл с ума. — Возможно, — согласился он. — Но ты всё равно сделаешь, что я говорю. Потому что ты здесь. Потому что ты пришла. Потому что тебе это нужно так же, как мне. Он сделал шаг назад, возвращаясь в кресло. Сел, откинулся на спинку, положил ногу на ногу. — Я подожду, — сказал он. — Не торопись. Эва стояла у двери. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он слышит. «Уйти. Уйти сейчас». Но ноги не слушались. Она медленно стянула куртку. Бросила на пол. Потом свитер. Потом джинсы, расстегнув пуговицу дрожащими пальцами. Она стояла перед ним в белье — чёрном, простом, не предназначенном для чужих глаз. Ей было холодно и жарко одновременно. Аш смотрел на неё не отрываясь. Взгляд скользил по её телу — медленно, изучающе, собственнически. — Всё, — сказал он, когда она собралась продолжить. — Остановись. Он поднялся, подошёл к ней. Взял за подбородок, приподнял её лицо. — Ты красивая, — сказал он тихо. — Знала? Эва ничего не ответила. Он наклонился и поцеловал её. Не грубо, не властно — почти нежно. Как будто в первый раз. А потом отстранился и сказал: — Иди на кухню. Приготовь мне кофе. Эва моргнула. — Что? — Кофе. Чёрный. С двумя ложками сахара. На кухне всё есть. Он отпустил её и вернулся в кресло, как будто ничего не произошло. Эва стояла в белье, босиком, и не понимала, что происходит. — Ты меня раздел, чтобы я сварила тебе кофе? Он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой. — Я тебя раздел, чтобы посмотреть. Кофе — следующее задание. Выполнишь — получишь пятёрку. — Ты... — она не могла подобрать слова. — Иди, — повторил он. — Не заставляй меня ждать. Эва стиснула зубы, развернулась и пошла на кухню. Босая, в белье, под его взглядом, который жёг спину. Она нашла кофеварку, воду, молотый кофе. Пальцы дрожали, когда она засыпала зерна. Сердце колотилось где-то в горле. «Что я здесь делаю?» Но она уже знала ответ. Она была здесь, потому что хотела быть. Потому что внутри всё горело. Потому что он был прав — ей это нужно было так же сильно, как ему. Она сварила кофе. Налила в чашку. Добавила сахар — две ложки, как он просил. Вернулась в гостиную. Аш сидел в кресле, всё так же — нога на ногу, взгляд тяжёлый, внимательный. Она подошла и протянула чашку. Он взял, но не отпил. Поставил на подлокотник. — Хорошо, — сказал он. — Теперь иди сюда. Он похлопал себя по колену. Эва замерла. — Сядь. — Аш... — Садись, я сказал. Она сделала шаг. Второй. Опустилась к нему на колени — осторожно, неуверенно, чувствуя, как его пальцы тут же легли на её талию, притягивая ближе. — Вот так, — прошептал он. — Ты вся дрожишь. Холодно? — Нет, — соврала она. Он провёл ладонью по её спине — медленно, сверху вниз, от лопаток до поясницы. Кожа покрылась мурашками. — Врёшь, — сказал он. — Но это ничего. Я тебя согрею. Он взял её за подбородок, повернул к себе и поцеловал — глубоко, медленно, неторопливо. Как будто у них была целая вечность. Эва не сопротивлялась. Не могла. Пальцы сами вцепились в его рубашку, и она целовала его в ответ — так же жадно, так же отчаянно. Он отстранился первым. — Сегодня ничего не будет, — сказал он. — С другой стороны, — произнёс он тихо, почти мурлыча, — я же не железный. Его пальцы на её талии сжались сильнее. Он резко приподнял её, усаживая так, чтобы она оседлала его бёдра. Эва оказалась сверху — впервые за всё время. Растерянная, голая в одном белье, сбитая с толку. — Аш, что ты... — Молчи, — оборвал он. — Сиди смирно. Его руки скользнули по её бёдрам — грубо, собственнически, сминая тонкую ткань трусов. Он смотрел на неё снизу вверх — тёмный, тяжёлый, голодный. — Ты вся дрожишь, — сказал он. — Испугалась? — Нет, — выдохнула она. — Врёшь, — усмехнулся он. — Но это ничего. Бояться полезно. Держит в тонусе. Он провёл пальцами по её животу — выше, к груди, сжимая ткань бюстгальтера. Грубо, нетерпеливо. — Ты девственница? — спросил он прямо. Эва замерла. Щёки вспыхнули. — Это... — Отвечай, — оборвал он, сжав её бедро до боли. — Без истерик. — Да, — прошептала она, опуская глаза. Аш не удивился. Кивнул, будто проверил то, что и так знал. — Тем лучше, — сказал он. — Будешь моей. Первой. Единственной. Он резко развернул её, укладывая на диван — не грубо, но так, чтобы она поняла: он здесь главный. Навис сверху, раздвинул её бёдра коленом. — Слушай меня, — сказал он, глядя в глаза. — Я сделаю тебе больно. Это неизбежно. В первый раз всегда так. Но я не буду с тобой нянчиться. Не жди, что я буду останавливаться и спрашивать, как ты. Ты пришла. Ты на моей территории. Ты позволила. Значит, будешь терпеть. Поняла? Она кивнула, не в силах говорить. — Я спросил — поняла? — его пальцы сжали её подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Да, — выдавила она. — Хорошо. Он стянул с неё трусы — одним резким движением, даже не глядя. Потом расстегнул бюстгальтер, освобождая грудь. Теперь она лежала перед ним полностью голая — и он смотрел. Долго. Внимательно. Как на вещь, которая отныне принадлежит ему. — Красивая, — сказал он без тени нежности. — Даже лучше, чем я думал. Он стянул брюки, освобождаясь от ткани. Эва увидела его — и внутри всё оборвалось. Большой. Толстый. Тяжёлый. Она смотрела и не верила, что это может поместиться в неё. — Не поместится, — выдохнула она. — Поместится, — ответил он, ложась на неё. — Не в первый раз, так во второй. У нас вся ночь. Он раздвинул её бёдра шире, устраиваясь поудобнее. Не поцеловал. Не погладил. Просто навис — тяжёлый, горячий, чужой. — Не скули, — приказал он. — Я терпеть не могу, когда скулят. Он вошёл резко. На половину. Без предупреждения. Эва вскрикнула — от неожиданности, от острой боли, которая резанула где-то внутри. Глаза защипало. — Терпи, — сказал он, не двигаясь. — Я же предупреждал. Она закусила губу, сдерживая слёзы. Вцепилась в диван так, что побелели костяшки. Он ждал. Не двигался. Смотрел на её лицо — искажённое болью, с зажмуренными глазами, с искусанными губами. — Дыши, — приказал он. — Глубоко. И смотри на меня. Она открыла глаза. В полумраке его лицо было спокойным, сосредоточенным. Ни тени жалости. Только ожидание — и где-то глубоко, в самом низу, довольство. Он вошёл до конца — медленно, давя, растягивая её изнутри. Эва не закричала. Только выдохнула — длинно, с присвистом, и вцепилась в его плечи, оставляя красные полосы. Аш замер. Смотрел на неё сверху вниз. — Вот так, — сказал он тихо. — Теперь ты моя. Запомни это. Завтра будет легче. Он начал двигаться — медленно, глубоко, не спрашивая, готова ли она. Боль не уходила, но становилась глуше, привычнее. Эва терпела. Не стонала. Не просила остановиться. Он ускорился. Толкался жёстче, грубее, вколачиваясь в неё так, как хотел — без оглядки, без нежности. — Вот так, — хрипел он. — Вот так, чудо. Привыкай. Это теперь твоя жизнь. Она не отвечала. Только дышала — часто, сбивчиво, вцепляясь в него, чтобы не слететь. А потом боль отступила. Не исчезла — но отошла на второй план, уступая место чему-то другому. Горячему. Пульсирующему. Тому самому, что она чувствовала в клубе — только в сто раз сильнее. — Аш... — выдохнула она. — Что? — спросил он, не сбавляя темпа. — Я... — Не надо слов, — оборвал он. — Я вижу. Кончай. Я разрешаю. Она кончила. С тихим, сорванным стоном, выгибаясь под ним, впиваясь ногтями в его спину. Внутри всё сжалось, пульсируя горячими волнами, и он двигался в этом ритме, ловя каждую её судорогу. А потом кончил сам — с глухим рычанием, прижав её к кровати, входя так глубоко, как мог. Они лежали, тяжело дыша. Он вышел из неё резко, не глядя. Поднялся. Поправил рубашку. — В душ, — приказал он. — И спать. Завтра рано вставать. Эва медленно поднялась. Пошла в ванную на ватных ногах. Внутри всё горело — стыдом, злостью, унижением. И чем-то ещё — тёмным, горячим, пугающим. Она встала под душ. Смотрела на розовые разводы на бёдрах и чувствовала, как пульсирует там, где он был. Когда она вернулась, он уже лежал на кровати — на спине, глаза закрыты. Не обнял. Не поцеловал. — Ложись, — сказал он, не открывая глаз. Она легла рядом. Чувствовала тепло его тела, но он не прикасался. — Аш, — тихо позвала она. — Что? — Ты даже не спросил... понравилось мне или нет. Он открыл глаза. Повернул голову, посмотрел на неё. — А мне всё равно, — сказал он. — Ты пришла. Ты осталась. Ты кончила. Это ответ. Он отвернулся. — Спи. Завтра повторим. Эва лежала, смотря в потолок. Внутри всё кипело — злость, обида, унижение. И где-то глубоко, там, где она боялась копаться, пульсировало то самое, не названное. Он был прав. Она пришла. Она осталась. Она кончила. И завтра она придёт снова. Не потому, что он заставил. А потому что там, в глубине, ей это понравилось. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон. Аш не спал. Смотрел в потолок и улыбался. Она думала, что у неё есть выбор. Что она может уйти. Выбора не было. С того самого дня, когда она впервые посмотрела на него с вызовом, он уже решил. Она будет его. Целиком. И она сама скоро это поймёт. Утро. Квартира Аша. Эва проснулась от того, что рядом было пусто. Она открыла глаза — и сразу поняла: его нет. Простыня остывшая, подушка смятая, но холодная. Он ушёл давно. В комнату пробивался серый утренний свет — город за окном ещё спал, только редкие машины разрывали тишину. Эва медленно села на кровати. Простыня соскользнула, открывая голую грудь. Она поморщилась — тело ломило. Внутри всё ещё пульсировало тупой, ноющей болью. Между ног саднило. На бёдрах темнели синяки — следы его пальцев. Она провела ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. «Он ушёл. Не попрощавшись. Как в первый раз». В груди кольнуло что-то неприятное — не боль, не обида. Что-то другое. То, что она отказывалась называть. Она нашла на стуле свой свитер — тот самый в котором пришла вчера. Натянула его, не застёгивая. Джинсы валялись на полу, но надевать их не хотелось. Босиком, на ватных ногах, она вышла из спальни. Коридор был полутемным. Лестница вниз — длинная, широкая. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, в том месте, которое всё ещё помнило его тяжесть. Она спустилась. И замерла. Аш стоял на кухне. На нём были только свободные домашние брюки — низко на бёдрах, без ремня. Торс голый. Широкие плечи, твёрдые мышцы, татуировка на предплечье — Эва не помнила, чтобы видела её раньше. Волосы чуть влажные — он только что из душа. Он стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде. Рядом на столешнице — две чашки с кофе, тарелки, свежие фрукты. Он не обернулся. Но явно слышал, как она спускалась. — Проснулась, — сказал он спокойно. Не вопрос. Констатация. Эва стояла в проходе, не зная, куда деть руки. Свитер болтался на бёдрах, волосы растрёпаны, под глазами круги. — Ты... готовишь завтрак? — спросила она хриплым со сна голосом. — Видишь же, — ответил он, перекладывая яичницу на тарелку. — Садись. Он кивнул на барный стул у острова. Эва послушалась — села, поджав босые ноги. Рубашка задралась, открывая голые бёдра. Она не стала её поправлять. Аш поставил перед ней тарелку. Горячая яичница с беконом, помидоры черри, тост. Рядом — чашка чёрного кофе. — Ешь, — приказал он, садясь напротив со своей порцией. Эва смотрела на еду. Внутри всё переворачивалось — она не была уверена, что сможет проглотить хоть кусок. — Не голодна, — тихо сказала она. — Я не спрашивал, — ответил он, отрезая кусок бекона. — Ешь. Тебе нужно восстановить силы. Она подняла на него глаза. Он жевал спокойно, не глядя на неё. Будто ничего не произошло. Будто вчерашняя ночь была обычным делом. Эва взяла вилку. Отломила кусочек яичницы. Прожевала. Горло сжалось, но она проглотила. — Хорошая девочка, — сказал он без иронии. Просто — отметил факт. Они ели в тишине. Неловкой, тяжёлой. Эва чувствовала его взгляд — время от времени он поднимал глаза и смотрел на неё. На её руки, на её шею, на то, как рубашка сползает с плеча. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он наконец. Эва чуть не поперхнулась. Он спрашивает? После того, как вчера даже не поинтересовался? — Нормально, — ответила она сухо. — Врёшь, — усмехнулся он. — Я вижу, как ты сидишь. Жёстко. Болит? Она сжала вилку. — Да, — призналась она. Аш кивнул, будто ждал этого ответа. — В следующий раз будет меньше, — сказал он. — После третьего раза — почти не больно. А после десятого — начнёт нравиться. Она опустила глаза. — Ты так уверен, что будет следующий раз? Он отложил вилку. Откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Эвтида, — сказал он тихо, и от того, как он произнёс её полное имя, по коже побежали мурашки. — Ты проснулась в моей постели. В моей рубашке. В моей квартире. Ты сидишь передо мной босиком, с растрёпанными волосами и синяками на бёдрах, которые оставил я. И ты спрашиваешь, уверен ли я? Пауза. Он наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Ты теперь моя. Не завтра. Не через неделю. Прямо сейчас. С этого утра. Ты можешь злиться, можешь спорить, можешь делать вид, что тебя заставляют. Но мы оба знаем правду. Ты пришла. Ты осталась. Ты кончила. А теперь ты сидишь здесь и ешь завтрак, который я для тебя приготовил. Он протянул руку и взял её за подбородок — грубо, как вчера. Заставил смотреть в глаза. — Так что да, я уверен. Будет следующий раз. И ещё. И ещё. Пока ты не перестанешь врать себе, что тебе это не нравится. Он отпустил её. Откинулся на спинку. — Доедай. Потом приведи себя в порядок — в ванной всё есть. Поедешь со мной. — Куда? — спросила она. — В институт. У нас первая пара через два часа. — Я не могу... я вчерашней одежде... — В шкафу в спальне, — сказал он, поднимаясь и унося свою тарелку в раковину. — Я купил. Твой размер. Серая юбка, белая блузка. И бельё. Чёрное. Должно подойти. Эва замерла. — Ты... купил мне одежду? Он обернулся. Усмехнулся. — Ты теперь будешь жить со мной, — сказал он как само собой разумеющееся. — Поэтому сегодня же заберём все твои вещи. И ты переезжаешь ко мне. Эва замерла. — Что?.. — Ты слышала, — оборвал он, не давая договорить. — Я сказал — переезжаешь. Сегодня. Никаких «но». Никаких «мне нужно подумать». Соберёшь самое необходимое, остальное купим. Он подошёл к ней сзади. Положил руки на плечи — тяжело, собственнически. Наклонился к уху. — Не смотри на меня так, — сказал он тихо. — Ты сама знала, чем всё кончится. С того самого дня, как не ушла из кабинета. Она хотела что-то сказать, но он не дал. — Э, — протянул он, усмехаясь. — Ну всё, да. Решено. Не обсуждается. Он выпрямился, хлопнул её легонько по плечу — почти по-свойски, как будто они уже давно вместе. — Ешь. Поторопись. У нас много дел сегодня. Он поцеловал её в макушку — коротко, небрежно, и вышел из кухни. Эва осталась сидеть, глядя на остывающую яичницу. Она хотела возмутиться. Сказать, что он не имеет права. Что она не какая-то вещь, которую можно переставлять с места на место. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она сама знала, чем всё кончится. С того самого дня, как не ушла. Через полчаса она вышла из спальни в серой юбке и белой блузке, которые он купил. Бельё — чёрное, кружевное — неприятно ласкало кожу, напоминая, для кого оно предназначено. Он ждал внизу. Увидел — осмотрел медленно, с ног до головы. — Хорошо, — сказал он. — Иди сюда. Она подошла. Он взял её за подбородок, приподнял лицо. — Ты теперь моя, — сказал он, глядя в глаза. — Живёшь со мной. Спишь со мной. Делаешь, что я говорю. Вопросы есть? Она молчала. — Вот и хорошо, — он отпустил её. — Поехали. Сначала институт, потом за твоими вещами. Он взял ключи и направился к двери, даже не обернувшись. Эва стояла посреди гостиной, сжимая пальцы в кулаки. Внутри всё кипело — злость, стыд, унижение. И где-то глубоко, там, где она боялась копаться, пульсировало то самое, от чего сводило низ живота. Она была его. И она знала это. Она надела туфли — он купил и их, чёрные лодочки на тонком каблуке, — и вышла следом. Он ждал у лифта, прислонившись к стене. — Долго, — сказал он. — Я готова, — ответила она тихо. Он нажал кнопку. Лифт поехал вниз. — Сегодня после пар, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Я заеду за тобой. Жди у главного входа. Не опаздывай. И не вздумай смыться. Он повернул голову, посмотрел на неё. — Я всё равно найду. И тогда будет хуже. Ты поняла? — Да, — прошептала она. — Умница, — усмехнулся он. Лифт открыл двери. Он вышел первым, не подавая руки. Эва шагнула следом. В её новой жизни. В его квартире. Под его контролем. Они вошли в аудиторию вместе — но не вместе. Он прошёл к своему столу, она скользнула на первую парту, где уже сидела Дия с округлившимися глазами. — Ты где была? — прошептала подруга. — Я тебе двадцать сообщений написала. — Потом, — так же тихо ответила Эва, доставая тетрадь. Аш развернул журнал, окинул аудиторию взглядом — быстрым, цепким. — Здравствуйте. Садитесь. Сегодня у нас тема — политические реформы позднего Рима. Открываем конспекты. Он начал рассказывать — связно, чётко, без лишних слов. Голос звучал ровно, уверенно. Эва смотрела на него и почти не слушала. Он ходил между рядами, иногда останавливался у чьей-то парты, задавал вопросы. Когда проходил мимо неё — на секунду задержался. Не коснулся. Не взглянул. Просто — встал рядом, так близко, что она почувствовала его запах. И сразу пошёл дальше. — ...именно поэтому реформы Гракхов стали точкой невозврата, — говорил он, стоя у доски. — Дальше была только агония республики. Эва смотрела на его руки — как он держит мел, как жестикулирует. Сильные пальцы. Те самые пальцы, которые вчера... — Меренсон, — его голос вернул её в реальность. — Что вы можете сказать о причинах падения республики? Она моргнула. В голове было пусто. Он смотрел на неё с лёгкой усмешкой. Ждал. — Внутренняя нестабильность, — начала она медленно. — Конфликт между оптиматами и популярами... кризис управления... — Достаточно, — оборвал он. — Четвёрка. Она стиснула ручку. Он развернулся и продолжил лекцию, даже не взглянув на неё. Дия толкнула её локтем. — Что у вас вчера было? — прошептала она. — Ничего, — соврала Эва. Но пальцы на ручке дрожали. Пары закончились. Эва стояла у главного входа, сжимая лямку рюкзака. Дия уже ушла — обиделась, что Эва ничего не рассказывает. Чёрный Lexus подъехал ровно в тот момент, когда она начала думать, что он не приедет. Окно опустилось. — Садись, — сказал Аш. Она села. Машина тронулась. — Координаты скидывай, — сказал он, доставая телефон. — Адрес. Она набрала адрес своей квартиры. Он глянул, кивнул, отложил телефон. Ехали молча. Эва смотрела в окно, чувствуя, как её жизнь утекает сквозь пальцы. Её квартира. Маленькая, тёплая, её. Она открыла дверь дрожащими руками. Аш вошёл следом, огляделся. — Мало места, — сказал он. — Но вещей, я смотрю, много. — Я быстро, — ответила она и скрылась в комнате. Она кидала вещи в сумку — не глядя, не разбирая. Джинсы, шорты, топы, лонгсливы, бельё, косметика. Паспорт, зачётка, ноутбук и пару мягких игрушек. Всё, что нужно. Аш стоял в дверях, наблюдая. — Не суетись, — сказал он. — Всё равно потом купим новое. Через двадцать минут всё было готово. Две большие сумки, рюкзак, пакет с обувью. — Всё? — спросил он. — Всё, — выдохнула она. Он взял обе сумки — легко, будто они ничего не весили. Вышел в подъезд. Эва закрыла дверь. Посмотрела на неё в последний раз. — Пойдём, — сказал он из-за спины. Она повернулась и пошла следом. Они спускались по лестнице — лифт в её старом доме не работал уже полгода. На первом этаже, у выхода, что-то зашевелилось. — Ой! — выдохнула Эва. Из-под батареи вышел кот. Небольшой, пушистый, рыжий с белым. Посмотрел на них жёлтыми глазами, мяукнул. — Ах ты какой, — Эва присела на корточки, протянула руку. Кот сразу потёрся о пальцы, заурчал. — Какой милый... Она погладила его по голове, по спинке. Кот выгнулся, довольно жмурясь. — Аш, смотри, — сказала она, поднимая на него глаза. — Какой хороший. Аш стоял с сумками, смотрел на кота без особого интереса. — Лучше не трожь, — сказал он ровно. — Вдруг заразный. — Не заразный, — ответила Эва, продолжая гладить. — Он чистый, просто бездомный. Это хороший кот. Аш усмехнулся. — Откуда ты знаешь? — Чувствую, — она подняла кота на руки. Тот уткнулся носом ей в шею и замурлыкал громче. — Трогательная сцена, — сказал Аш без намёка на умиление. — Отпусти его. Нам пора. Эва нехотя опустила кота на пол. Тот потёрся о её ноги, потом метнулся к двери и исчез на улице. — Пойдём, — повторил Аш. Она выпрямилась и пошла за ним, всё ещё оглядываясь. У выхода он остановился, придержал дверь локтем — сумки не давали рукам разойтись. — Открывай багажник, — кивнул он в сторону машины. Эва нажала на кнопку на ключе, который он ей бросил минуту назад. Багажник бесшумно поднялся. Аш аккуратно уложил сумки внутрь, ровно, плотно. Сказал коротко: — Садись. Он закрыл багажник, обошёл машину, открыл перед ней дверь. — Проходи. Эва скользнула на пассажирское сиденье. Он захлопнул дверь, обошёл капот и сел за руль. Несколько секунд просто сидел, глядя перед собой. Потом завёл двигатель. Машина мягко тронулась. Они выехали со двора. За окнами поплыли знакомые улицы — дома, магазины, жёлтые листья на мокром асфальте. Эва смотрела в окно, чувствуя странную пустоту внутри. Она только что закрыла дверь своей квартиры. Своей. Которая больше не была её. Аш вёл спокойно, одной рукой. В салоне играло что-то инструментальное, тихое, без слов. На светофоре он повернул голову, посмотрел на неё. — Ты вообще любишь кошек? — спросил он. Без предисловий, как о чём-то обыденном. Эва моргнула, не ожидая такого вопроса. — Я вот не очень, — ответил он за неё. — Я больше по собакам. Но спрашиваю — вдруг ты хочешь завести потом, когда успокоишься с учёбой. Она помолчала секунду. — А вот я обожаю, — сказала она тихо. — С детства. — Серьёзно? — он чуть приподнял бровь. — И какую породу? — Мейнкуна, — выдохнула она, и в голосе вдруг появилось что-то тёплое, почти мечтательное. — Это моя главная мечта. С самого детства. Аш нажал на газ, перестраиваясь в соседний ряд. Руку положил на подлокотник между ними — близко, почти касаясь её локтя. — Мейнкуны, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Почему именно они? Эва посмотрела на него. Спросил — и правда спросил, не усмехаясь, без обычной насмешки. — Они... большие, — начала она, подбирая слова. — Самые крупные домашние кошки. Коты могут весить до двенадцати килограммов. Но при этом они не агрессивные. Совсем. Они как собаки — преданные, умные, спокойные. — Не пушистые? — уточнил он. — Очень пушистые, — улыбнулась она. — У них длинная шерсть, но она не сбивается в колтуны, если ухаживать. И кисточки на ушах — как у рыси. Это их фишка. Аш кивнул, не отводя глаз от дороги. Но слушал внимательно — Эва это чувствовала. — Они легко обучаются, — продолжила она, оживляясь. — Командам. Как собаки. «Сидеть», «лежать», даже «апорт» могут приносить, если захотят. У них отличная память. Я читала, что некоторые мейнкуны запоминают до десяти-пятнадцати слов. — Прямо как умная собака в кошачьем теле, — заметил он. — Да! — она чуть повернулась к нему, жестикулируя. — Они ходят на поводке, любят воду — не боятся, как обычные кошки. И они очень привязаны к хозяину. Идут за ним по квартире, лежат рядом, но не навязываются. Как будто говорят: «я здесь, я рядом, я с тобой». Он положил правую руку ей на бедро. Не спрашивая. Просто — сделал. Эва запнулась на полуслове. Она опустила взгляд на его пальцы — тёплые, уверенные. Он погладил её через ткань юбки, легонько, большим пальцем. — Продолжай, — сказал он спокойно, глядя на дорогу. — Я слушаю. Она сглотнула. — Ну... они очень красивые. Морда квадратная, скуластая. Глаза большие — могут быть зелёными, золотыми, янтарными. И хвост пушистый — они им оборачиваются, когда сидят, как клубок. — А окрас? — спросил он, и его пальцы чуть сжались на её бедре. — Мой самый любимый — мраморный, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Тёмные разводы по светлой шерсти. Как узор — он у каждого кота уникальный. Никогда не повторяется. — Мраморный, — повторил он. — И дорого? — Хороший котёнок из питомника — от пятидесяти тысяч, — ответила она. — И выше. С родословной, с прививками, с документами. Но я не ради денег. Я просто... хочу друга. Надолго. Они живут до двадцати лет, если правильно кормить и ухаживать. — Как правильно кормить? — спросил он, и его рука скользнула выше — на внешнюю сторону бедра, поглаживая. — Высокобелковым кормом, — ответила она, сбиваясь. — Идеально — мясо. Или премиум-класс специально для мейнкунов. Важно следить за суставами — они крупные, у них бывает дисплазия. Поэтому глюкозамин и хондроитин в рационе обязательно. Он слушал. Внимательно — ей даже показалось, с огромным интересом. Пальцы его не останавливались — гладили её бедро, иногда сжимали, отпускали, снова гладили. — Ты очень много знаешь, — сказал он, и в голосе не было насмешки. Скорее — одобрение. — Я готовилась, — ответила она. — С двенадцати лет. Читала форумы, смотрела видео, ездила на выставки — тайком, мама не знала. — На выставки? — Да, — она чуть улыбнулась, вспоминая. — Один раз меня особенно впечатлил кот. Мраморный мальчик, его звали Маркиз. Он стоял на ринге такой важный, красивый, умный. Я смотрела на него и думала — когда-нибудь у меня будет такой. — Когда-нибудь, — повторил Аш. Убрал руку с её бедра. Положил обратно на руль. Эва почувствовала холод на том месте, где были его пальцы. — А ты? — спросила она. — Ты говорил, больше по собакам. — Да, — кивнул он. — Овчарка была в детстве. Немецкая. Умная, верная. Сдохла, когда мне было шестнадцать. С тех пор не заводил. — Жалко, — тихо сказала она. — Было, — ответил он. — Давно. Они замолчали. Машина ехала по набережной. Вода справа блестела в лучах заходящего солнца. Чайки кружили над парапетом. — Мейнкун, говоришь, — сказал он задумчиво. — Мраморный. Мальчик. — Да, — ответила Эва, не понимая, к чему он клонит. Он ничего больше не сказал. Только усмехнулся — коротко, загадочно — и добавил газу. Машина рванула вперёд. Аш ушёл почти сразу после того, как они перетащили сумки в квартиру. Он помог поднять их наверх, поставил у кровати, коротко сказал: «Разбирайся» — и уже взялся за телефон, который зажужжал в кармане. — Да, — ответил он, отходя к окну. Голос стал другим — деловым, жёстким. — Не понял, повтори. Когда?.. Так, стой. Я сейчас выезжаю. Через двадцать минут буду. Пусть не рыпаются, я сам разберусь. Да, я сказал — ждите. Ничего не трогайте. Всё. Он сбросил звонок, сунул телефон в карман брюк. Повернулся к Эве. — По делам, — сказал он коротко. — Вернусь поздно. Еда в холодильнике. Не жди. Он взял ключи, пиджак, накинул на плечи. У двери остановился, обернулся. — Не вздумай уйти. — А если я захочу? — спросила она тихо. — Не захочется, — ответил он. И вышел. Дверь закрылась с глухим щелчком. Эва осталась стоять посреди спальни. Внутри всё кипело — от того, как легко он сказал «не жди», как будто она была просто вещью, которую можно оставить и забрать, когда удобно. Как будто она не человек, не девушка, которую он... Она не договорила мысль. Взяла первую сумку и начала разбирать. Она делала это медленно, аккуратно, почти ритуально. Каждую вещь она доставала, расправляла, вешала на плечики. Джинсы — на перекладину. Свитера — сложила стопкой на полку в его шкафу. Тот самый шкаф, где раньше висели только его рубашки, пиджаки, брюки. Теперь между ними появилось её — цветное, мягкое, чужое. Бельё она убрала в выдвижной ящик комода — отдельно от его, хотя он и не предлагал. Ей было неловко думать о том, что их носки будут лежать вперемешку. Кофты на плечиках заняли свободное пространство справа. Юбки — рядом, аккуратно, по длине. Обувь она выстроила внизу, на полу шкафа — кроссовки, туфли, балетки. Пара осенних сапог не поместилась, пришлось поставить их у стены в спальне. Косметика заняла угол на туалетном столике, которого у неё никогда не было. Небольшом, изящном, с зеркалом с подсветкой. Эва посмотрела на своё отражение — уставшее, бледное — и отвернулась. Закончив с вещами, она взяла мягкие игрушки. Их было немного. Несколько — с детства. Маленький заяц с оторванным ухом, которого она когда-то пришила обратно. Синий кит, подаренный Дией на день рождения. И плюшевый медведь в свитере — единственный, кого она брала с собой, когда переезжала в общагу, а потом в свою первую квартиру. Она посмотрела на кровать. Большую. Широкую. С чёрным бархатным изголовьем. Она лежала на ней вчера — под ним. Эва подошла, аккуратно расставила игрушки на подушках. Кита — в центр. Зайца — слева. Медведя — справа. И сама упала на кровать. Прямо на спину, раскинув руки. Смотрела в высокий потолок, на хрустальную люстру, которая переливалась в лучах вечернего солнца. Внутри было пусто. Не больно. Не грустно. Пусто. Как будто она перестала быть собой. Как будто её жизнь разделилась на «до» и «после». И «после» началось не с того момента, как он вошёл в аудиторию. И даже не с той ночи в клубе. А с сегодняшнего утра. Когда он сказал: «Ты теперь будешь жить со мной». И она согласилась. Не словами. Но делом. Вещами. Переездом. Эва закрыла глаза. Полежала так несколько минут. Может, час. Она не знала. Потом села. — Нужно осмотреться, — сказала она вслух, в пустоту. Встала и вышла из спальни. Второй этаж в квартире Аша был большим. Она видела его только мельком — когда он вёл её в спальню, когда она уходила в душ. Теперь у неё было время. Коридор был широким, с высокими потолками. Стены — тёмно-серые, почти чёрные. Пол — паркетная доска, крупная, тёплая. Горели встроенные светильники — мягко, приглушённо. Спальню она уже знала. Дальше по коридору — несколько дверей. Первая оказалась гардеробной. Эва открыла дверь — и замерла. Небольшой шкаф в спальне, куда она только что повесила свои вещи, был лишь малой частью. Настоящая гардеробная оказалась за этой дверью. Комната — не шкаф, а целая комната — с рядами вешалок, полок, ящиков. Рубашки — идеально ровными рядами, по цветам. От белого к чёрному, через все оттенки серого и синего. Пиджаки — отдельно, в прозрачных чехлах. Брюки — на специальных плечиках, с зажимами. Обувь — на отдельных полках, рядами. Кожа блестела, замша была аккуратно почищена. Галстуки — свёрнуты и разложены по ячейкам, как драгоценности. И пустое пространство. Половина гардеробной была свободна. Эва провела пальцами по пустой штанге. «Для меня, — подумала она. — Он оставил место для меня». От этой мысли стало тепло и противно одновременно. Она вышла и закрыла дверь. Вторая дверь вела в офис. Эва толкнула её — и вошла. Комната встретила её запахом кожи, дерева и бумаги. Здесь всё было по-другому — не холодный минимализм спальни, а тёмная, мужская основательность. Стол — огромный, из тёмного дерева, с резными ножками. Массивный. Как будто сделан на заказ. На столе — ноутбук, лампа с зелёным абажуром, стопка бумаг. Ручка — чёрная, тяжёлая. Кресло — кожаное, высокое, с подлокотниками. Полки. Целые стены полок. До самого потолка. Книги — старые, новые, толстые, тонкие. Что-то на латыни, что-то на английском. История. Право. Философия. Рядом — папки с документами, помеченные стикерами. Эва подошла к столу, провела пальцами по столешнице. Дерево было тёплым, гладким, отполированным до блеска. «Он здесь работает. Поздно ночью. Один». Она представила его — сидящим в этом кресле, сдвинув брови, читающим что-то важное. В очках? Она не знала, носит ли он очки. Эва обернулась. Полки. Так много полок. И где-то на полу, у стены — стопка её книг. Она сама принесла их утром, когда собирала вещи. Тетради. Учебники. Художественная литература. Всё, что нужно для учёбы. Она посмотрела на пустую полку. Совсем пустую. Рядом с его книгами. — Думаю, он не будет против, — сказала она вслух. Подошла, взяла стопку. Отнесла к полке. Начала расставлять. Тетради по истории — в ряд. Учебники — по предметам. Любимые книги — Булгаков, Ремарк, Пелевин — отдельно. Она работала аккуратно. Выравнивала корешки. Поправляла неровные стопки. Когда закончила, шагнула назад, оценивая. Пустая полка стала её. Не целая стена — нет. Но её место. Среди его книг, его бумаг, его мира. Эва улыбнулась — первый раз за сегодня по-настоящему. — Красиво, — сказала она. Осмотрела офис ещё раз. Здесь было уютно. Тёмно, тихо, пахло деревом и пылью от старых книг. Ей захотелось остаться здесь — сесть в его кресло, взять какую-нибудь книгу, читать до ночи. Но это было бы слишком. Она вышла, прикрыв дверь. Третья дверь вела в небольшую спальню. Гостевая, поняла Эва. Тут всё было проще — кровать, тумбочка, светильник. Нет личных вещей. Свежее бельё. Чисто. Холодновато. Она закрыла дверь. Спустилась на первый этаж. Гостиная. Кухня. Ванная. Огромные окна, за которыми уже опустилась ночь. Город горел огнями — далёкими, чужими. Эва подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. — Где я? — прошептала она. Никто не ответил. Потом открыла холодильник. Там было много всего. Дорогие сыры, овощи, фрукты, бутылка белого вина. И готовая лазанья — в прозрачной форме, с аппетитной корочкой из запечённого сыра. Эва достала её, поставила в микроволновку. Пока еда грелась, нашла тарелку, вилку, бокал. Налила воды — вино не хотелось. Лазанья оказалась вкусной. Горячей, сытной, с нежным соусом бешамель. Эва ела медленно, чувствуя, как тело понемногу расслабляется. Первый нормальный приём пищи за последние сутки. Закончив, она помыла посуду — тарелку, вилку, бокал, форму из-под лазаньи. Поставила всё в сушилку. Вытерла руки. На кухне стало чисто и тихо. Она выключила свет, прошла в гостиную. Села на огромный диван у окна, взяла пульт. Телевизор включился с полпинка — большой, плазменный, висящий на стене. Эва пролистала каналы. Новости. Не надо. Ток-шоу. Скучно. Какой-то старый фильм — остановилась. Не смотрела. Просто — фон. Голоса, музыка, движение на экране. Она сидела, поджав ноги, обхватив колени руками. В окне отражался ночной город — огни, редкие машины, бесконечное движение чужой жизни. Прошёл час. Потом второй. Эва уже начала клевать носом, когда в замке повернулся ключ. Она вскочила. Дверь открылась. Аш вошёл. Уставший — под глазами тени, лёгкая небритость. Пальто на плечах, в одной руке ключи. В другой — переноска. Плетёная, бежевая, с маленькими окошками по бокам. Эва замерла. Её взгляд упёрся в переноску. А потом — дальше. В другую его руку. Он нёс ещё и лоток. Небольшой, пластиковый, с бортиками. Внутри — пару шариков наполнителя, какие-то пакеты. И короб — плоский, широкий. Аш поставил переноску на пол, лоток рядом, короб сверху. Снял пальто, повесил. Разогнул спину. — Там молоко для котят, — кивнул он на короб. — Заменитель. Корм сухой, лежанка. Всё в коробке. Эва смотрела на переноску. Не могла отвести взгляд. — Там... — начала она, и голос сел. — Открывай, — сказал он. Она опустилась на корточки дрожащими руками. Открыла защёлки. Подняла крышку. Внутри, на мягкой подстилке, сидел маленький котёнок. Смотрел на неё янтарными глазами. Мраморного цвета. Светлая шерсть — и тёмные, чёткие разводы по ней, как застывшие волны. Кисточки на ушах. Лапы — огромные, не по размеру. Мальчик. Она сразу поняла — мальчик. Большая голова, широкие скулы — породное, взрослое, уже сейчас проступающее сквозь детскую пушистость. — Ох... — выдохнула Эва. Она протянула руки, взяла его — осторожно, двумя пальцами под передние лапки, как учили на форумах. Котёнок не испугался. Только повёл носом, обнюхивая её пальцы, а потом уткнулся в ладонь и заурчал. — Ты... — голос дрожал. — Ты настоящий. Она прижала его к груди. Котёнок был тёплым, лёгким — ему было от силы месяца полтора, может, два. Пах молоком и чем-то сладким. — Какой же ты красивый, — прошептала она. — Какой мраморный... Котёнок мяукнул — тонко, требовательно. Эва рассмеялась. Первый раз за последние дни — по-настоящему, от души. Радостно запищала, прижимая его к себе. — Ты мой! Ты теперь мой! Смотри на меня, какой ты... Котёнок смотрел. Янтарные глаза — большие, умные, внимательные. Эва гладила его по голове кончиками пальцев — боялась надавить сильнее, чтобы не сделать больно. Целовала в пушистую макушку, в мягкую щёчку, в нос. — Имя... — спохватилась она. — Тебе нужно имя. Самое лучшее. Я подумаю. Обязательно подумаю. Не торопись. Котёнок зевнул — крошечный розовый рот, острые иголочки зубов — и уткнулся носом ей в шею. Эва встала, всё ещё держа его на руках. Подошла к Ашу. Он стоял, наблюдая за ней. Усталый, спокойный, без усмешки. — Спасибо, — сказала она тихо. Она приобняла его — насколько могла, с котёнком между ними. Одной рукой обхватила его талию, прижалась щекой к груди. — Это моя мечта, — прошептала она. — Ты исполнил мою мечту. Аш не обнял в ответ. Но и не отстранился. — Я знаю, — сказал он. Котёнок между ними мяукнул, будто подтверждая. Эва отстранилась, посмотрела на Аша снизу вверх. Глаза красные, нос покраснел — но она улыбалась. — Как ты его нашёл? — спросила она. — Мраморный мальчик... Аш усмехнулся. Достал из кармана пачку сигарет, но не закурил — только покрутил в пальцах. — Когда поехал по делам, — сказал он, — обзвонил несколько питомников. Пока ехал, пока решал вопросы. Сказал, что нужно найти мраморного мальчика. С кисточками на ушах. С родословной. Чтобы здоровый был, привитый. Не старше двух месяцев. Он сделал паузу, будто вспоминал. — Мои люди нашли три варианта. Я выбрал этого. По фотографии. У него морда шире, чем у остальных. И взгляд умный. Как ты и говорила. Эва смотрела на него, не дыша. — Они поехали, посмотрели, забрали, — продолжил он. — Привезли ко мне, пока я на встрече был. Я уже после дел заехал в зоомагазин. Купил всё, что нужно — лоток, наполнитель, корм для котят, заменитель молока, лежанку. Заодно когтеточку заказал — завтра привезут. И игрушки. Он бросил пачку на стол. — Так что весь процесс занял несколько часов. Ничего сложного. — Ничего сложного... — повторила она тихо. Она смотрела на котёнка — на мраморные разводы на его шерсти, на кисточки на ушах, на огромные лапы. На его сонное, довольное лицо. И не могла поверить. За несколько часов. Пока она спала. Пока она ела лазанью и смотрела телевизор. Он организовал это. Нашёл. Выбрал. Забрал. Купил всё, что нужно. — Почему? — спросила она, не поднимая глаз. — Ты... зачем тебе это? Аш подошёл ближе. Остановился прямо перед ней. Взял её за подбородок, приподнял лицо. — Потому что ты сказала, что мечтаешь, — ответил он. — И я имею привычку исполнять желания того, кто принадлежит мне. Он отпустил её. — Покорми его. И спать. Завтра рано вставать. Он ушёл в душ. Эва осталась стоять с котёнком на руках. Внутри всё кипело — злость, стыд, благодарность, непонимание. Он был невозможен. Он был невыносим. Он был властным, грубым, жестоким. Но он исполнил её детскую мечту. Не за деньги, не за услугу. Просто — потому что она сказала. Котёнок мяукнул. — Знаешь, — прошептала она ему в ухо. — Твой хозяин — ненормальный. Котёнок лизнул её в щёку. Она улыбнулась и пошла разогревать молоко.