Прямо сейчас ты мой

      Время тянулось. Вряд ли это были часы. Скорее дни. А по ощущениям — годы.       Вокс не рискнул снова пытаться связаться с башней Ви. В его отчаянном положении было лучше тешить себя мыслью, что звонки обрываются из-за плохого сигнала или радиопомех, чем получить подтверждение: напарники решили оставить его здесь. Признать, что его отбросили. Бросили.       К тому же, он просто не мог заставить себя показаться им в таком виде. Эта жалкая, хрупкая оболочка, эта пародия на совершенство. Не после...       Не после всего.       Большую часть времени он проводил, вися в одиночестве в гулкой тишине. Слушал гудение собственного тела, пытающегося прийти в норму, и наблюдал за тенями, которые отбрасывал его собственный бледно-голубой свет. Пытался не потеряться в лабиринтах собственной головы.       Оставаться наедине со своими мыслями было пыткой. Вокс никогда не ладил с тишиной.       Отсутствие шума для него было пустотой, которую нужно заполнить — светом, звуком, аплодисментами. Даже запершись в своей аппаратной, он имел сколько угодно мониторов для компании, сколько угодно сетевых подключений, которые посещал как старых друзей. Шум. Изображение. Отвлечение. Без этого он быстро становился дерганым и тревожным. Теперь же его единственной компанией были отголоски того, что было раньше, того, что должно было быть, и, что самое пугающее, — того, что может последовать дальше.       Вокс ненавидел одиночество.       К несчастью — или к счастью? — его редко оставляли одного надолго. Он уже начал бояться звука хлопающего люка, не в силах сдержать инстинктивную дрожь, когда слышал удар дерева о дерево.       Аластор был крайне недоволен его сломанным голосом. Он пыхтел и ворчал: «Как ты можешь быть звездой радио, если звучишь так, будто проглотил звукорежиссёра, ты, бестолковый болван?», а затем потратил добрую часть часа, пытаясь вызвать сброс голосовых настроек, заталкивая щупальце тени Воксу в глотку.       Это не сработало, и это был, пожалуй, ближайший момент, когда он видел Аластора теряющим самообладание. Вокс находил в этом огромное удовлетворение.       Но Аластор был истинным профессионалом, который быстро пришел в себя. В следующий раз он радостно сообщил Воксу, чтобы тот не беспокоился о своем испорченном голосе — в конце концов, вопли помех — это все еще вопли, и существуют другие способы передать сцену аудитории без изображения. Не волнуйся, старина, мы что-нибудь придумаем!       Слова были успокаивающими, почти добрыми. Тон же — каким угодно, только не таким.       Несколько раз Аластор заходил просто проверить провода, весело напевая себе под нос и используя свои тени, чтобы закрепить те, которые, по его мнению, Вокс мог расшатать. Вокс держал экран выключенным во время этих визитов, не желая привлекать лишнее внимание и надеясь, что Аластор сочтет его отключенным.       Но однажды его лицо все же непроизвольно вспыхнуло от шока и унижения: когда наглые отростки неумолимой тени поползли вверх по его ногам, а Аластор рассмеялся над его тщетной попыткой сжать бедра.       Конечно, Аластор был осторожен и никогда не касался его напрямую. Разве что когда вырывал из него куски, или пускал кровь слишком крепким хватом, или тыкал снисходительным пальцем в экран, чтобы доказать свою правоту. По нему ползали лишь теневые прихвостни, проверяя кабели у самого тела; их крошечные когти царапали темно-синюю кожу там, где лохмотья одежды оставляли её открытой.       Неужели он всегда так избегал прикосновений? Вокс с горечью пролистывал в памяти целую библиотеку их встреч за эти годы. Его собственные пальцы на плечах Аластора; его попытки схватить Аластора за руку в моменты возбуждения; его пальцы, сжимающие этот острый подбородок, чтобы заставить улыбающуюся голову подняться и выслушать его злорадство.       Всегда его инициатива.       Как там Аластор его назвал? Чёртов извращенец. Слишком поглощен собственной харизмой, чтобы заметить; слишком уверен в своем обаянии, чтобы остановиться, даже если бы и заметил. Неужели это действительно его так сильно беспокоило?       Ты должен был просто сказать. Тебе следовало сказать мне, и я...       Вокс намеренно перегрузил систему, пропустив по уставшим конечностям очередной мучительный разряд, лишь бы не додумывать эту мысль.       Его собственное электричество все еще било больнее, чем тени Аластора. Пиррова победа, но все же победа. Получи, ты, кусок дерьма.       Охранный дрон оставался на столе. Пару раз Аластор похлопывал его слишком уж демонстративно, словно пытаясь привлечь к нему внимание Вокса. Он знал этот сценарий: улыбайся на камеру. Устрой шоу. Все смотрят.       Вокса это не особо волновало. Даже с поджаренными схемами и взбесившимися процессами не нужно быть гением, чтобы понять — штука не работает. Честно говоря, он сомневался, что Аластор вообще знает, как ее включить; этот человек принципиально отказывался знакомиться с чем-то более современным, чем дисковый телефон.       Будь он в здравом уме, он бы задумался, зачем Аластор вообще притащил его сюда. Будь он в здравом уме и при своем цинизме, он бы пришел к выводу, что дрон здесь только для того, чтобы спровоцировать его на попытку побега через искру, и что он выполнил свою задачу в первые пять минут.       Мягкие шаги заставили его неохотно вернуться в реальность, хотя его завистливый взгляд все еще задержался на дроне. Аластор снова расхаживал вокруг него, небрежно крутя тростью, словно дирижер марширующего оркестра.       Электрические мурашки пробежали по позвоночнику, когда Аластор зашел ему за спину. Он ненавидел не иметь возможности видеть Радиодемона, ненавидел это давление — знать, что тот там, но не иметь возможности предугадать, что будет дальше. Словно зрение могло предложить хоть какую-то значимую защиту в таком состоянии.       Голубая статика собралась на его антеннах. Страх. Нет — ужас. Тихий, всепроникающий ужас.       Толстое, извилистое щупальце тени, сочащееся злобой, скользнуло под рубашку, обвивая его дрожащее тело в тошнотворной ласке, потираясь о перегруженную кожу, словно изучая его.       Закрыв глаз, Вокс сосредоточил все внимание на дыхании. Направить энергию в несущественные процессы. Повысить яркость экрана, напрячь аудиорецепторы, ловя малейший шум — что угодно, лишь бы снова не ударить самого себя током.       Щупальце отстранилось, оставив после себя лишь след слизи, и Аластор шагнул перед ним, постукивая тростью по половицам. С неприятным хрустом Радиодемон наклонился, изогнув шею под невозможным углом, чтобы встретить понурый взгляд Вокса своей задумчивой улыбкой.       — Что это мы делаем? — В голосе звучало неприкрытое веселье, дополненное издевательским закадровым смехом. Медиа-Оверлорд промолчал. — О боже, никакого остроумного ответа? Это на тебя совсем не похоже. Ты слишком эмоциональный дурак, чтобы сейчас строить из себя стоика, Вокс. Что, боишься почувствовать что-то слишком... хм-хм... интенсивно?       В ответ он встретил лишь пустой, остекленелый взгляд.       Аластор, ничуть не смущенный, небрежно смахнул пылинку со своего микрофона, продолжая изучать Вокса, словно тот был редкой бабочкой, пришпиленной к пробковой доске.       …Скоро он начнет. У его ног уже нетерпеливо копошились порождения теней и зеленой злобы, мечущиеся в предвкушении пролитой крови. Они всегда собирались, когда Аластор был в азарте — мерзкие маленькие паразиты, выпрашивающие объедки. В те времена, когда Вокс еще водил компанию с Радиодемоном, до того самого вечера в баре, он видел, как многих самопровозглашенных Оверлордов эти куклы разрывали на куски в своей ненасытной жажде.       Грудь Вокса сдавило, и он отвел взгляд.       Много ли в нем осталось того, что еще можно сломать? Только гордость? Он распрощался с ней еще тогда, когда подключил себя к ядерному реактору на грани расплавления, надеясь, что его мощности хватит, чтобы стереть всякий след его собственной глупости. Нет, от Вокса не осталось ничего, кроме одержимого упрямства и твердой решимости выгрызть хотя бы крошечный кусочек победы. Он бы сам удавился после битвы, если бы не нужда увидеть этого гребаного оленя поверженным рядом с собой.       Один багровый коготь скользнул между узлом галстука-бабочки и воротником рубашки, ослабляя узел, пока окровавленный шелк не упал на пол вместе с парой осколков его разбитого лица. Вокс напрягся, но пытаться отстраниться было бесполезно: палец, окутанный шевелящимися тенями, продолжил свой путь вниз, легко прорезая шерстяные нити жилета и распарывая рубашку пуговица за пуговицей.       Холодный воздух обжег обнаженную кожу, всё еще липкую после недавних ласк теневого щупальца. Борясь с дрожью, он выдал дерзкую ухмылку.       — Если ты хотел видеть меня голым — ха! — надо было просто попросить. Этот свитер стоил целое состояние. — Никакой реакции. Он высокомерно выпятил грудь. — Нравится то, что видишь? Смотри подольше, Ал.       — Не льсти себе, — парировал Аластор так же легко и пренебрежительно, как если бы Вокс просто предложил угостить его выпивкой. — Мой интерес лежит глубже... внутри. Утоли моё любопытство, дружище.       Снова его палец поднялся и замер у основания грудины Вокса, прямо по центру. Следующие слова были произнесены шелковистым, угрожающим шепотом, и Вокс не смог бы сдержать содрогание, даже если бы попытался.       — Что там у тебя внутри этого безвкусного тела? Провода или кости? ...Может, выясним это вместе?..       И кончик когтя вонзился внутрь, разрезая плоть, как бумагу.       В ограниченном поле зрения Вокса посыпались оповещения об ошибках; каждая его система кричала в протесте, пока Аластор методично вскрывал его от ключиц до пупка. Где-то там, затерянный в панических помехах и реве тревоги, который слышал только он сам, он смутно осознал слова: «И то, и другое, как любопытно». Затем из его треснувшего экрана повалил дым, пойманное электричество хлынуло через перегруженное тело, и он милосердно отключился.       К сожалению, экстренная перезагрузка дала ему лишь секунды передышки. Процессор запинался, но возвращался в рабочий ритм, и Медиа-демон слишком отчетливо ощутил пальцы Аластора, скользкие от крови, которые бесцеремонно раздвигали края свежей раны. Жуткий звук вырвался из него — наполовину рвотный позыв, наполовину испуганный вопль, — когда когтистая тень проникла внутрь, проталкиваясь между ребрами, скользя сквозь перепутанные схемы, обвиваясь вокруг легких, сжимая их так, что он не мог дышать...       — Ага! — так же внезапно, как и появилось, вторжение прекратилось. Аластор вытирал руку окровавленным платком с видом легкой досады, словно просто пролил на себя вино. — Вот и твой предел.       Медленно его внимание переключилось с плодов его трудов, где кровь смешивалась с хладагентом и судорожными искрами его собственных теней, на искаженное лицо Вокса, застывшее на синем сообщении об ошибке.       — Ну же, возьми себя в руки. — Трость Аластора постучала слева от глубокого разреза, в ответ раздался тяжелый всхлип его игрушки и треск перегруженных систем.       Казалось, Медиа-Оверлорд был не в состоянии отвечать. Когда, наконец, дисплей вернулся к привычным пиксельным чертам, его глаз был полузакрыт и расфокусирован, подсветка тусклой, а каждый хриплый вдох давался с огромным трудом.       Аластор отступил назад, чтобы полюбоваться плодами своего искусства. Да, в таком состоянии Вокс вызывал куда меньше раздражения: распростертый и беспомощный, облаченный в обрывки одежды, медленно истекающий кровью.       Сплетение проводов и костей, обнаженное ужасной раной, было... неожиданно чудесным. У Аластора чесались руки снова погрузиться туда и исследовать, найти предел, где заканчивается органика и начинаются технологии, проверить, сколько он сможет вырвать, прежде чем Вокс перестанет кричать и окончательно отключится...       Его хищный оскал расширился, сияя золотом в темноте.       Как жаль, что этот человек выдерживает так мало, прежде чем дойти до состояния бесполезности. Это было бы таким идеальным вступлением к его трансляции, задало бы нужный тон. Какая расточительность — позволить его тщательному, точному разрезу начать затягиваться до того, как Аластор будет удовлетворен...       А! Какая идея — почему она не пришла ему в голову раньше? Радиодемон хмыкнул, пораженный собственным блеском.       Протянув когтистую лапу, окутанную тенью и зелёным пламенем, он потянулся к ране Вокса. На мгновение проклятая змееподобная тень жадно обвилась вокруг его запястья, прежде чем скользнуть внутрь обнаженного тела Теледемона, обволакивая искрящиеся провода и разорванную плоть, расходясь по всей открытой ране. Вокс один раз сильно дернулся в конвульсии; хриплый кашель вырвался из истерзанного горла, и он снова обмяк.       Одна бровь приподнялась.       — Ты там жив, хм?       Тишина.       Нетерпеливо цыкнув, Аластор отвернулся. Ничего не оставалось, кроме как налить себе виски, пока этот «идиотский ящик» закончит буферизацию. Один из редких односолодовых сортов достойной выдержки, нечто, чем стоит насладиться. О да, насладиться.       Лед звякнул о стекло, омываемое янтарной жидкостью. Аластор взболтал виски в стакане, а затем поднял его в саркастичном тосте в сторону своего пленника.       — За упущенные возможности. — Тихий смешок. — О, но ты ведь не понимаешь меня, не так ли?       Ничего.       Аластор потягивал напиток, облизывал зубы, наблюдая за обмякшей фигурой, как голодный лис наблюдает за прыгающим кроликом. Еще один глоток, и затем, голосом тихим, как шелк, скользящий по осенним листьям, но тяжелым от презрения:       — Ты же знаешь, что заслужил это.       Как жаль, что Вокс его не слышит.       Если бы не репутация, он, вероятно, был бы доволен, просто наблюдая за тем, как саморазрушение Вокса идет своим чередом, не пачкая рук. Всегда такой кричащий, такой вульгарный во всем, что делал — конечно, Вокс превратил бы свой срыв в такое же публичное и чрезмерное зрелище, как и свою неудачную попытку захвата власти. Всё, что нужно было делать Аластору — это сидеть и смотреть, впервые став зрителем.       Если бы не репутация.       Вокс запечатал свою судьбу в тот миг, когда его провода обвились вокруг рук Аластора. С каждым публичным заявлением о том, как он «побил» Радиодемона, о том, что у «гребаного оленя нет гребаного хвоста», он, сам того не зная, покупал себе дополнительное время в качестве звезды великого шоу-возвращения Аластора.       Тени беспокойно плясали, пока глаза Аластора, похожие на радиошкалы, светились голодом. Каждая клеточка его существа покалывала от предвкушения. Его первое шоу без цепи Рози на шее — о, он был просто в восторге.       Может быть, ему стоит приготовить для Вокса особенный подарок? Маленькое «спасибо» за то, что он был таким послушным, невольным болваном и так идеально танцевал под дудку Аластора?       Хлюпающий звук привлек его внимание, и он бросил взгляд на истерзанную фигуру, висящую в паутине мертвых кабелей. Единственный глаз стал чуть ярче, то фокусируясь, то расплываясь; визуальный шум искажал обычно безупречный экран, прерываясь то тут, то там вспышками несвязанных образов.       Программы?       Темная комната, залитая мягким, призрачно-синим светом тысячи мерцающих экранов. Спальня, затянутая дымом, с панорамным видом на город и клинически-утилитарным декором, в котором не было места комфорту. Резкие тени и холодный блеск металла создавали атмосферу подавленности. В воздухе витало напряжение, смешанное с запахом озона и статики. Знакомый бар, знакомая выпивка в знакомом бокале. И очень знакомое смеющееся лицо.       Ах. Воспоминания.       Медиа-Оверлорд шевельнулся с тихим стоном.       — По-покончи с этим…       Одна острая бровь Аластора изогнулась.       — Ты победил… — голос Вокса звучал абсолютно сломленным, и это было восхитительно. — Это ведь… то, чего ты… чего ты… хоте… хотел. Верно?       Аластор приставил руку к уху, поставил стакан на стол и практически вприпрыжку вернулся к своему пленнику.       — Что-что, дорогой? Тебе придется говорить громче!       Он с превеликим пафосом наклонил голову к тускнеющему свету экрана. По разбитой поверхности плясали искры, но теперь Вокс был слишком слаб, чтобы выдать разряд, способный вызвать хотя бы неприятное покалывание.       — Ты победил, — повторил телевизионный демон, и его статический голос был едва слышен. — Я проиграл. Я пр… я проиграл, я…       И он затих в конвульсии.       Вертя в руках посох и окруженный теневыми символами, Аластор немедленно начал праздновать свой триумф, заливаясь смехом.       Набалдашник микрофона ударил Вокса по спине так сильно, что тот закачался на своих проводах — безжизненный силуэт, висящий в темноте. Он даже не всхлипнул.       — Вот и всё! Должен признать, я был почти впечатлен твоей стойкостью! — Аластор снова опустил посох на Вокса, на этот раз на его раненое плечо, и разбитый экран коротко мигнул. — Кажется, такая жалость — спешить к финальному акту, не так ли?       — Покончи с этим, — снова прошептал Вокс. Улыбка Аластора стала еще шире.       — О, я так и сделаю, — и он прозвучал пугающе искренне, — но сперва… хм, да, я думаю, я устрою тебе выходной, старый друг. Зачем торопить грандионый финал? Завтра ты так чудесно выступишь для всей Пентаграммы, что я считаю справедливым угостить тебя твоим собственным развлечением. Частный предпоказ, так сказать!       Взмахом руки и вспышкой зелёного света запыленный радиоприемник снова ожил, на этот раз изрыгая жестяной, зернистый звук, который Вокс узнал слишком хорошо. Он закрыл глаз, чтобы погрузить комнату во тьму, жалея, что не может так же легко отключить свои аудиорецепторы. — Наш бренд — совершенство, — сказало радио его собственным голосом, прерываясь белым шумом там, где Аластор склеил разные дни и разные разговоры. — Я самый могущественный грешник в Аду!       — Тебе нравится? — трость Аластора постучала по поврежденной стороне его головы; он почти не почувствовал этого. — Идею я подсмотрел у тебя, конечно же. Бесвкусному кино в духе «картинки для масс» придали истинный радио-блеск! — Не Лилит! Не Аластор! Не Ви!.. Это мой момент!.. Я бог этих мест! — хвасталось радио.       Вокс услышал цоканье шагов, глухой удар открывающегося люка.       — Спи крепко, дорогуша. Увидимся завтра. — Свист обратной связи, который мог быть смешком. — Сладких снов. — Покончи с этим, — мягко передразнивало его радио, тошнотворная имитация его собственного голоса, шепчущая его собственные слова в темноту. — Я проиграл.