Прямо сейчас ты мой

      Дым лениво поднимался от ковра, всё еще тлея на том самом месте, где испарился Вокс. Люцифер сверлил это пятно взглядом. Его лицо превратилось в непроницаемую маску — хотя какая, к черту, разница, если смотреть на него было уже некому?       Это вышло… хреново.       Пожалуй, превращать тему секса в шутку было не самой блестящей идеей. Нет, учитывая всё, что он узнал об Искорке, это было абсолютно провальной затеей — но разве эти грешники не упражняются в подобных сальных подколах каждую грёбаную секунду? Он постоянно слышал это там, внизу, на заднем плане. «Отсоси то», «трахни в это» — бесконечный поток пошлятины.       Но откуда ему было знать, что Искорка так среагирует? В конце концов, он оставил приказ открытым для интерпретации! Встань на колени и открой рот — перед королем это вполне можно трактовать как требование лести! Смирения, поклонения, тотального подчинения! Это не его вина, что образ Искорки, стоящего перед ним на коленях, незваным гостем промелькнул в голове, когда он заглянул в этот безумный пульсирующий глаз. И уж точно не его вина, что Искорка страдает от тех же порочных мыслишек, что типичны для его паршивого вида.       И… и Искорка это заслужил! Он заслужил гнев своего господина!       …Правда ведь?       В глазах Морнингстара всё ещё тлела ярость, окрашивая их в алый, но она была лишь прикрытием для пустоты разочарования, разливающейся внутри.       Какую бы отмазку Искорка ни придумал, он всё равно пытался взять под контроль разум своего короля. Он доказал, что он — всего лишь еще один мерзкий, эгоистичный грешник. К своему стыду, Люцифер поймал себя на мысли, что втайне надеялся: Искорка окажется чем-то большим.       Нет, у него есть полное право чувствовать себя преданным! Этот кусок электрического мусора пытался захватить его разум! Пытался прогнуть Короля Ада под свою волю, требовать… бог знает чего от него требовать. Ничего, кроме эгоистичного, жестокого, властолюбивого огрызка грязи — каким он всегда себя и показывал. Возвращение к старым привычкам… это ведь не первый раз, когда он пытался пленить своего короля, будь то тело или разум, и часть Люцифера знала, что рецидив возможен. Конечно, он должен был поставить Искорку на место!       …Тогда почему кажется, что это он всё запорол?       Повернув голову, он наткнулся взглядом на утку, одиноко сидящую на столе — там, где её оставил Искорка. Трудно было уложить в голове, что всего мгновение назад, пока всё не полетело к чертям, тот с таким энтузиазмом рассуждал о партнерстве…       В его словах ведь не было ничего опасного, так? На самом деле, Люцифер был в душе согласен с каждым словом. Их партнерство могло бы стать отличным, их совместные творения — зрелищем, достойным восхищения. Он, Люцифер — высший сорт, да и его ручной Оверлорд, честно говоря, тоже не из жопы руки имеет. Что плохого в том, чтобы признать это?       — Мать твою, Искорка, — он рассеянно убрал волосы с лица, зацепив пальцем кончики растущих рогов. Когда они успели вылезти? Он и не заметил. — Может, если бы ты не дрожал так над своей уязвимостью, что готов взорвать целый город, лишь бы не позволить себе секунду искренности!..       Но разве это не было правдой и для него самого? Эта мысль выкачала всё праведное негодование из его напряженной спины, оставив лишь апатию.       — Какого хрена ты пытался сделать, ты, звенящий придурок? — простонал он в пустоту комнаты. — Что бы ты там ни хотел, почему ты просто не попросил?       Разве он, в пределах разумного, не старался обеспечить нужды Искорки? Даже в самом начале, когда это было лишь осточертевшей обязанностью?       Когда он впервые прокрался в радиобашню и столкнулся с фигурой, пригвожденной к темноте на фоне заколоченных окон… когда он понял, кто именно болтается на этих проводах… ни для кого не секрет, что его первой реакцией было развернуться и уйти. Сделать вид, что ничего не видел.       А с чего бы ему поступать иначе? Он ничего не был должен этому телевизороголовому грешнику, у которого хватило наглости заточить его и выкачивать силу. Этому самодовольному выскочке, который посчитал себя вправе бросить вызов самому Королю Ада и заставить его истекать кровью. Нет, гордость Люцифера требовала оставить смертного на произвол судьбы.       Но затем до него донеслась отчаянная мольба — как раз в тот момент, когда он вспомнил, где находится. Прошептанные слова, в которых было явно больше паники, чем плана.       Я сделаю всё, что захочешь.       Разве Чарли не убедила его, что грешники могут меняться? Разве он не живет в отеле своей дочери, где вся концепция строится вокруг второго шанса?       Люцифер любил свою маленькую принцессу и хотел верить в неё, поддерживать её мечту. Если бы он позволил старой обиде диктовать свои действия, разве это не стало бы доказательством того, что она ошибается? Разве это не показало бы, что он не верит в исправление грешников? Хуже того — разве это не показало бы, что и он сам не способен измениться?       Что бы сделала Чарли, будь она на его месте? Зная, как она тоже пострадала от безжалостных когтей Искорки, неужели она бы бросила его?       Ради мечты Чарли больше, чем ради слов Искорки, он обернулся.       Несмотря на то, что он был опутан проводами и почти не мог двигаться, Искорка изо всех сил пытался протянуть к нему руку — бессловесная, отчаянная просьба скрепить сделку рукопожатием. Грешники постоянно заключают сделки, продавая души по самым идиотским причинам. Люцифер презирал эту экономику — всего лишь ещё один способ, которым грешники привязывают себя к собственным страданиям.       И вот грешник умоляет его о сделке.       Люцифер подошёл к пленнику под аккомпанемент сиплых просьб — и, когда Искорка перестал так сильно «искрить», он взял эту руку, хотя знал, что никакой сделки не будет. Он выжег провода, не ожидая ничего взамен. В этот единственный мимолетный момент он проявил к грешнику больше заботы, чем за последние несколько сотен лет, и это одно — он надеялся — доказывало правоту Чарли.       Искорка рухнул мгновенно: ноги не держали, он не мог даже голову поднять. Он был в отключке несколько дней.       При первом взгляде было неясно, насколько сильно был разворочен спасенный Оверлорд. Когда Люцифер срезал лохмотья одежды и смывал кровь с разорванной кожи, он опешил от масштаба увечий. Отвращение росло с каждой новой находкой, с каждым пятном запекшейся крови на пальцах, с каждым тяжелым вдохом Искорки, который звучал как предсмертный хрип. А еще эта теневая дрянь, запертая в груди Искорки, выедающая там себе уютное гнездышко.       Грешники — поистине омерзительные создания, верно? Люцифер никогда не презирал их сильнее, чем в те моменты, когда перебинтовывал изломанное тело Искорки.       Промывая каждую рану, накладывая неумелые повязки, он ни секунды не сомневался, что этот разрушенный демон в его постели не исполнит уговор. Такой задиристый ублюдок, как Искорка, воспротивится первой же команде и тут же поймёт, что никаких цепей нет. Не имея обязательств, он свалит обратно в своё убогое существование, и Люциферу будет горько от того, что вера Чарли оказалась напрасной, разбитой той самой душой, которую она надеялась спасти.       Но он… не ушёл.       Искорка добровольно надел цепи с первой же команды.       Причини себе боль — этот ужасный, подлый приказ.       Люцифер не хотел, чтобы его первое распоряжение было таким жестоким, но Искорка сам спровоцировал его своей агрессией. К тому же, он был уверен, что оверлорд воспротивится. Любой демон, у которого есть хоть капля инстинкта самосохранения, даст отпор, если ему велят калечить себя.       Искорка не просто не сопротивлялся — он подчинился мгновенно. С каким-то пугающим рвением. Он начал раздирать своё несчастное тело, всхлипывая от боли, но не останавливаясь, пока его не принудили физически. Только потому, что Люцифер так сказал. Потому что он верил, что связан сделкой.       И Люцифер поклялся самому себе: он не позволит себя обставить. Пока Искорка соблюдает условия их липового контракта, он тоже будет их чтить. Если Искорка готов носить эти призрачные цепи, то и Люцифер скует себя в ответ. Больше никогда он не позволит простому смертному превзойти себя. О чем там Искорка просил его в той комнате?       Помоги мне.       Ну, он и помог.       Он предложил безопасность, зализал его раны, даже выжег тень Красного Парня к чертям собачьим, а Искорка продолжал беспрекословно выполнять каждый приказ, который только мог себе вообразить. Вместе они построили маленькое святилище для падшего оверлорда, пока тот зализывал свои травмы.       Сначала его бесило, что в его личное пространство вторгся один из тех отбросов, которых он так презирал. Но теперь, когда в комнате не было ни постоянного сияния экрана Искорки, ни жужжания его вентиляторов — только это черное пятно на ковре — комната казалась огромной. Пустой. Гнетуще тихой.       Рухнув на диван, Люцифер закинул руку на лоб.       Проклятье. Он не планировал привязываться.       Хуже того, он видел, что всё к этому идёт. В мелочах, которые делал Искорка, в том, как его колючая оболочка со временем потихоньку размягчалась, в том, как мастерски он переделал утку, чтобы та ходила и крякала как живая… но больше всего — после того, как они танцевали. Впервые этот грешник звучал по-настоящему расслабленным. Счастливым. И его выразительная морда (лицо, экран — какая разница!) выдавала всё это слишком явно, чтобы игнорировать. Люцифер пытался дистанцироваться после, но образ этого восторга, вспыхнувшего ярким светом, засел в голове. Через пару дней он бросил попытки держаться подальше.       Искорка невыносим. Сварливый, колючий, грубый, бестактно-проницательный, зацикленный на себе… и смешной. Умный — и на язык, и на руки. Стойкий перед лицом ужасов, которые он невольно транслировал на своем экране. Удивительно глубокий и чертовски неловкий под этим слоем напускного сарказма. Куда более проницательный, чем имел право быть, учитывая, сколько времени он тратит на самолюбование.       И до боли неуверенный. Как бы он ни пытался это скрыть, его выдавала реакция на комплименты: даже самая жалкая крупица похвалы заставляла его экран сиять, а антенны — радостно подергиваться.       Тень той души, которой он был, когда держал Люцифера в стеклянной банке. Лишь малая часть прежней силы, но при этом — почему-то — он стал более настоящим.       В комнате было так тихо. Поразительно, как он не замечал вечного тихого гудения систем этого Телеголового, пока оно не исчезло. Слегка сдвинув руку, Люцифер уставился в пространство невидящим взглядом.       Ты просто не собирался мне говорить? — горький голос Искорки эхом отдавался в голове, полный насмешки.       — Не раньше, чем ты поправишься, — прошептал он тихо-тихо. — Ты оставался только потому, что думал, будто обязан. Если бы ты ушёл тогда, ты бы вышагнул прямо на бойню. Олень ведь всегда тебя искал, не так ли? И какой бы в этом был смысл?       Тишина осуждала его. Люцифер съежился под её весом.       — Я видел это. Ты показал мне столько всего, помнишь? Слишком много всего. Я не собирался позволить тебе вернуться в это дерьмо, тупица. Если я мог это остановить, — уголок его рта дернулся вверх, обнажая острые клыки. — Ты разве не должен меня благодарить?       Застывшие лица смотрели на него с портретов вдоль стены, не предлагая ничего, кроме своего безмолвного суждения в нарисованных улыбках. Несколько секунд он смотрел на старый семейный портрет: на Лилит и её мудрость; на Чарли (о боже, как же он скучал по временам, когда она была такой крохой!) и её еще не раскрытый потенциал. А затем он по очереди окинул взглядом всех остальных Грехов.       Я попросил у тебя секрет взамен, — обвиняло воспоминание об Искорке. — Это был бы чертовски хороший секрет. Почему не сказал тогда?       Люцифер скривился, глядя на портреты.       — Ну же, мистер Цепкость. Я же сказал, я плохо дружу с алкоголем. Ты не можешь ждать от меня таких разговоров, когда у меня в голове каша.       Ответа не последовало. Само собой, ведь там никого не было. Впервые за несколько недель Люцифер вернул себе своё пространство, и это ощущалось абсолютно неправильно.       Его собственное лицо ухмылялось ему с семейного фото — беззаботное. Он заглянул в свои собственные нарисованные глаза, сморщив нос от отвращения. Опять он «помог слишком сильно». Опять убедил себя, что знает, как лучше, и ничего хорошего из этого не вышло. Прямо как с тем дерьмовым митингом Искорки. Прямо как с Эдемом.       Поднявшись на ноги, Люцифер схватил утку со стола и швырнул её в одну из многочисленных брошенных куч хлама, украшавших комнату. Неподвижный воздух, когда-то бывший его верным спутником, теперь душил.       Вспышка пламени — и в его руке материализовался посох. Один взмах, и он уже в своем костюме и шляпе, волосок к волоску. Шаркнув подошвой сапога по выжженному пятну на ковре, он начертил вокруг него круг ангельской магии. Ожог на ткани разошелся, расширяясь наружу и превращаясь в портал.       Дьявол прыгнул в сияющее золотое кольцо, в очередной раз убегая от последствий своего высокомерия.

***

      — Пап?       Люцифер едва поднял голову от барной стойки, когда Чарли присела рядом. Он почти не двигался с момента прибытия, просто растекся по полированному дереву; стакан молока стоял нетронутым у его запястья. Вокруг грешники сплетничали, давили тараканов, занимались своими «отельными» делами — он не обращал на них внимания, и они, в свою очередь, обходили его стороной.       — Хе-е-ей, сучка, — даже его голос звучал вяло, хотя он честно попытался изобразить радость ради неё. — Что слышно у моей любимой… э-э… как там теперь твоя должность называется?       Чарли одарила его своей обезоруживающей улыбкой, рассказала, как ей нравится практиковать терапию на грешниках, и пустилась в отчёт о делах своего проекта искупления. Люцифер изо всех сил старался слушать, правда старался, но его рассеянный разум постоянно соскальзывал в сторону. В итоге он почти полностью отключился, вставляя лишь случайные «ага» и «угу», когда дочь делала паузу, чтобы перевести дух. Похоже, этого хватало: она сияла, и от этой улыбки по комнате буквально разливался солнечный свет.       Боже, у неё точно улыбка матери.       Наконец подняв голову, Люцифер попытался улыбнуться в ответ, хотя в его взгляде сквозила меланхолия. Сам того не замечая, он коснулся пальцами правой руки кольца на левой, мягко поглаживая его. Напоминая себе, что оно всё еще здесь. Утешения это приносило мало, но мало — это лучше, чем ничего.       — У тебя так хорошо получается, милая, — сказал он, когда она, наконец, закончила свой монолог. Её глаза загорелись ещё ярче от его поддержки.       — Спасибо, пап. И… спасибо, что веришь в меня, — она положила руку на его ладонь, останавливая его пальцы на золотом ободке. — Я знаю, ты считаешь, что грешники не стоят заботы, но… для меня много значит то, что ты всё ещё даёшь всему этому шанс.       — Серьёзно? Конечно да! — наконец-то в его голосе появилась привычная харизматичная бодрость, пусть и натянутая. — Ты же знаешь, я всегда поддержу твои мечты, крошка, — сдерживать цинизм становилось всё труднее. — Я просто надеюсь, что никто из твоих… э-э… заключённых? Заключенные тебя не подведут.       Чарли тихо рассмеялась.       — Они гости, пап, а не заключенные. И я полностью в них верю, я доверяю им, они все…       Что именно Чарли им доверяла, Люциферу узнать не довелось: чей-то замотанный голос (подружка Чарли, скорее всего — она ведь пугающе гиперактивна, да?) позвал её со стороны стойки регистрации.       — Прости, пап, — она виновато улыбнулась, — мне пора. Увидимся позже!       Проводив её нежным взглядом, Люцифер подпер щеку рукой и, наконец, потянулся к своему молоку. Сделал глоток.       Чёрт побери. Комнатной температуры. Он поморщился, но всё равно допил.       Тени начали сгущаться рядом с ним, пока он прихлебывал свой «недо-сыр», складываясь в тошнотворно знакомую форму. Губа Люцифера презрительно дернулась, когда Красный Парень материализовался из черноты со своей неизменной радушной ухмылкой и посохом под мышкой.       — Угх. Это ты, — проворчал король, и его голос был буквально пропитан неприязнью. Он скосил глаза на незваного гостя, посмевшего прервать его упоительное самобичевание. — Почему ты всегда припираешься?       Красный Парень (он же Радиодемон, чтоб его) вежливо наклонил голову.       — Хм? Я просто иду туда, где нужен как хозяин отеля, — его вечная улыбка была натянута до предела. Опасно. — В любом случае, от меня сейчас больше толку, чем от некоторых в последнее время, не находит-те?       Когда его вопрос был благополучно проигнорирован, Аластор продолжил как ни в чем не бывало:       — Какая редкая удача — видеть, как наш благосклонный монарх решился выбраться из своей конуры. — Он лениво крутанул трость и упер её в пол между ног, небрежно навалившись сверху. Этот наглый, издевательский тон заставил Люцифера инстинктивно оскалить зубы. — И правда, подарок судьбы. Чему мы обязаны честью созерцать ваше королевское величие?       Весь ощетинившись, Морнингстар отодвинул стакан с прокисшей жижей обратно на стойку, спрыгнул со стула и уже собрался было уйти, но следующие слова пригвоздили его к месту.       — Впрочем… да, полагаю, тебе теперь совершенно нечем заняться, раз сигнал сменился.       Люцифер медленно обернулся, глядя на Аластора с глубоким подозрением.       — …Ты о чём вообще болтаешь?       В этой улыбке не было ни капли дружелюбия, а в мурлыканье искаженного радио-голоса — и подавно.       — Неужели ты думал, что я не замечу… сожителя в твоей комнате? Серьёзно? Ты же скрытен, как вспышка холеры, — оскал стал еще шире, — и почти так же приятен.       Люцифер отшатнулся от этого садистского восторга и выдавил из себя подобие ответной улыбки, хотя это больше походило на судорогу. Какой смысл теперь прикидываться дурачком? Не тогда, когда Искорка сбежал.       — Мм? Думаешь? Что, ошивался под моей дверью, как извращенец, да, Посыльный?       — Хозяин! И, пожалуйста, не стоит. Ты ведь не считаешь меня настолько невоспитанным, чтобы входить в чужую спальню без приглашения? — Аластор переплел пальцы, явно наслаждаясь дискомфортом короля. Лицо Люцифера осунулось еще сильнее — ведь это звучало именно как то, что Аластор обязательно бы сделал. — То, что у некоторых здесь есть прискорбная привычка нарушать границы, ещё не значит, что меня нужно мазать той же краской. Но должен признать, я удивлён, что наш, ха-ха, общий друг задержался там так надолго.       Беспощадные красные глаза Аластора ожесточились. Люцифер прищурился, отвечая взглядом на взгляд. Он молчал, но Радиодемона это не смутило.       — Он ведь ужасно вульгарное существо, не так ли? Такой громкий и аляпистый. Он просто не может не разбрызгивать свет и шум в любом пространстве, которое занимает. — Аластор с напускным безразличием принялся изучать свои ногти. — Я был достаточно любезен, чтобы однажды отплатить ему тем же… на случай, если он вдруг забыл, в чьем здании он устроил себе ночлег.       Брови Люцифера сошлись на переносице. Он уже открыл рот, чтобы напомнить, что это вообще-то здание Чарли, а не этого заносчивого громкоговорителя, но Аластор, как обычно, не затыкался.       — И всё же этот постоянный, раздражающий шум затих сегодня поутру… и вот ты здесь!       Тени зашевелились у ног Аластора, а в его холодных глазах промелькнул намек на настроечную таблицу.       — Так мне полагать, что твой краденый гость наконец-то соизволил откланяться?       Люцифер хранил гордое молчание. Видимо, расценив это как подтверждение, Аластор в восторге хлопнул в ладоши.       — Превосходно! О, я прямо-таки дрожу от предвкушения. Хотя… — его лицо помрачнело, а взгляд вспыхнул угрожающим алым. — Признаюсь, я… в замешательстве. Чего именно ты пытался добиться, влезая в мои дела? Я думал, тебе плевать на низших грешников?       — Так и есть, — отрезал Люцифер. — Вы все — презренная грязь. Грызите друг другу глотки, мне-то что, но я провожу черту на пытках, когда они происходят под крышей моей маленькой девочки.       В воздухе на секунду взвизгнули помехи, полоснув по ушам Люцифера, а затем сменились приятным, хоть и немного хриплым джазом. Аластор картинно поправил лацканы пиджака с таким видом, будто ему «совершенно плевать», что по всем законам жанра означало — ему не плевать ни капельки.       Подавляя брезгливость, Люцифер отвернулся. Он чувствовал, как за его глазами разгорается огонь, и не хотел давать Аластору повода для триумфа. Но удержаться от шпильки он просто не смог:       — Удивлён, что ты еще не бросился за ним вдогонку. Ты ведь был в таком отчаянии, когда я испортил тебе веселье?       Радушный смешок Аластора заставил каждый защитный инстинкт в теле Люцифера взвиться на дыбы.       — Ммм, ты остаёшься всё таким же смехотворно наивным. Но моя дорогая маленькая коробочка с картинками предсказуема до тошноты. — Длинные пальцы благоговейно скользнули вверх по трости, словно лаская любимого питомца. — Зачем тратить время и силы на бессмысленную погоню? Как глупо. Это сделало бы меня похожим на того импульсивного, эмоционального дурака, на это моё безвкусное квадратноголовое бельмо на глазу. В отличие от него, я не зацикливаюсь на одном грешнике, делая это смыслом своей жизни.       Тени коснулись краев барной стойки, подбираясь к брошенному стакану. Остатки молока мгновенно свернулись — так же быстро, как Люцифер отпрянул от мурлыканья Аластора, пропитанного извращённый привязанностью.       — Нет, не стоит беспокоиться; он вернется сам. Я терпеливый человек, а предвкушение убийства — это половина удовольствия… особенно когда речь идет о добыче, которая так красиво поёт, оказавшись в ловушке…       Несмотря на зловещую убежденность в этих словах, переходящую в какой-то мечтательный экстаз… несмотря на то, что Аластор прямо заявил о своих кровавых намерениях… Люцифер почувствовал, как внутри него что-то чуть-чуть отпустило. Тень меланхоличного облегчения расцвела за его собственной ехидной ухмылкой.       — Ну, надо же, какой ты у нас Мистер «Я-Всё-Знаю».       Может, Аластор и думал, что у него всё схвачено, но нервная дрожь в животе Люцифера утихла. Это было горькое, но всё же облегчение: какие бы иллюзии ни питал этот улыбчивый псих, Люцифер-то знал — Искорка не вернётся.       А значит, по крайней мере сейчас, он был вне досягаемости этих когтистых теней.

***

      Воксу было невероятно легко перемещаться электричеством без проводника, если он видел цель, и почти невозможно, если нет. Несясь вслепую в виде заряда, он всегда инстинктивно искал что-то, что могло бы его направить — камеру, телевизор, человека.       У него не было плана, когда он вылетел из спальни Люцифера. Ни цели, ни направления. Чёрт, до того самого момента, как его тело превратилось в чистую энергию, он даже не был уверен, что всё еще способен на это. Последний раз он пробовал в той радиобашне, раз за разом поджаривая себя в попытках зажечь искру в мертвой камере.       Но он потерял самообладание, а слепая ярость — куда более безрассудный водитель, чем его привычный осторожный прагматизм. Может, поэтому он приземлился в уличный фонарь прямо перед отелем, проскользил вниз по столбу и материализовался на тротуаре.       Испуганный писк сбоку привлек его внимание. Там стоял какой-то незнакомец — кожаная, звероподобная хреновина с выпученными глазами. Похоже, бедолага не ожидал внезапного появления Оверлорда. Плечи Вокса агрессивно напряглись.       — Какого хера уставился?!       — Н-ничего, я ничего не видел, клянусь!       По венам Медиа-демона пробежала волна азарта. Он не растерял хватку — одного его присутствия хватило, чтобы этот жалкий троглодит оказался на грани паники. Он так давно не чувствовал себя таким могущественным. Слишком давно. Слишком, мать его, долго он провисел на щупальце Аластора, а потом — на поводке Люцифера.       В мгновение ока яростный оскал вернулся. Поводок, которого никогда не существовало.       Он сам защелкнул на себе этот ошейник и выбросил ключ. И если бы Люциферу, судя по всему, не надоело с ним возиться, Вокс бы всё ещё оставался там.       И вот теперь он стоит на углу улицы, одетый в пушистый свитер с утенком, выглядит нелепо и чувствует себя полным дураком. И у него есть свидетель. Этому несчастному грешнику сейчас предстоит осознать, что это — худший день в его посмертной жизни.       Как только фигура дернулась, чтобы бежать, Вокс снова превратился в чистую энергию, прокладывая маршрут сквозь воздух. Поиск пути к заземлению был для него таким же естественным, как дыхание, и жертва едва успела вскрикнуть, прежде чем в нее ударила молния. Вокс шагнул прямо из дымящегося кратера, стряхивая с плеч пепел; его одежда была перепачкана следами недавней расправы.       Как же приятно, когда тебя боятся. Почти так же приятно, как когда тебя обожают.       Посмотрев на свой испорченный наряд, Вокс поморщился. Его не будут ни бояться, ни обожать, если увидят в этом нелепом утином прикиде. Лучше не задерживаться. Взгляд на отель, где радиобашня возвышалась над городом, только подтвердил это. Скрытая тревога пробежала по его проводам при виде этого зловещего вещательного центра. Он подавил это чувство, заставил себя отвернуться и попытался унять дрожь в руках. Спокойствие. Концентрация.       Это не побег. Это тактическое отступление. Он не был чёртовым трусом.       Он не убегал.       Уличные фонари мигали, а камеры безопасности на мгновение давали сбой, когда он проносился сквозь них, пробиваясь к последнему убежищу.       Путешествовать так было быстро, но утомительно. Превращение физической оболочки в энергию требовало усилий, и обычно Вокс ограничивался короткими дистанциями. Длинные прыжки приберегались для крайних случаев.       Этот способ передвижения был быстрым, но утомительным, у этого метода был чертовски приятный бонус — полная невидимость для большинства демонов. Так что, если тени Аластора внезапно не научились считывать электромагнитные импульсы, от этой конкретной угрозы он был застрахован. За исключением тех кратких мгновений, когда ему приходилось выныривать из потока, чтобы сверить координаты, но он никогда не задерживался в реальности дольше доли секунды — ровно столько требовалось, чтобы навестись на монументальную громаду башни Ви.       И всё же, он чертовски растерял форму. Несколько недель без использования способностей (не считая жалких искр статики между пальцев, но это не в счёт) ощутимо ударили по его ресурсам. К тому моменту, как он пронёсся сквозь фонари к внутреннему двору своей драгоценной башни, системы начали сигнализировать о перегрузке.       По крайней мере, просачиваясь внутрь через один из мониторов с рекламой Ви.тек, он почувствовал нечто знакомое. Он знал архитектуру сетей башни Ви лучше, чем изгибы собственного тела. Он растёкся по проводам, сталкиваясь с потоками сигналов. Сама квинтэссенция Ви.тек Вокс.тек ласкала его процессор, и он принял это ощущение, словно объятия старого соратника.       Пульсируя сквозь здание, касаясь самых границ цифровых данных, он наконец осознал: он дома.