Глубина разложения

***

Мы познакомились в сети. Я тогда только выпустился из школы и начал работать на себя. Денег едва хватало, жил на спонсорские донаты, но это было моё дело, моя игра — и я был счастлив. Он представился Иваном. Ровесник, почти, я старше на пару лет, но это ничего не значило. Наши переписки были... тёплыми. Я ловил себя на том, что перечитываю его сообщения по несколько раз. У него был дар подбирать слова — правильно, красиво, не как все эти «привет, как дела?». Потом выяснилось, что мы живём в одном городе. Мир тесен. Мы решили встретиться. Перед самой встречей я в очередной раз порвал с теми, кого называют «родными по крови». Я не хочу о них вспоминать. Скажу только одно: они — плохие люди. Ужасные монстры, которые готовы перегрызть глотку любому за кусок пожирнее или просто так. Жить с ними — хуже ада. Наша первая встреча вышла немного неловкой, но запоминающейся и приятной. Договорились в парке — спокойно, зелено, бесплатно. Май, последние тёплые деньки. Мы просто бродили по дорожкам, говорили ни о чём, смотрели на собак и стариков на скамейках. Было хорошо.

***

Дни полетели — за игрой не замечал, как сменяются недели. Я наконец-то снял более-менее нормальное жильё. Небольшой домик на отшибе. Идеально для интроверта: тихо, никакого городского шума, соседи — их практически нет, но всё равно они были спокойными. Всё было бы идеально, если бы не финансы. Деньги таяли, а новая игра ещё не вышла даже на альфу. Нужно было что-то решать. Искать жильё ещё дешевле? Идти работать в общепит? Я готов был из кожи вон вылезти, но обратно к «предкам» — никогда. Ни за что. Я пытался наладить с ними отношения, но каждый раз обжигался. Они — это прошлое, которого я не хочу касаться. И тут — будто просвет. Иван зашёл ко мне в гости, и мы снова разговорились о моих делах. Он предложил разделить со мной это бремя. Взять хотя бы часть на себя, чтобы мне стало легче. Просто пожить у него какое-то время, не думать об аренде, доделать игру. Я отказывался. Долго, упрямо, до последнего. Не люблю, когда лезут в моё, даже с добром. Но он смотрел так, будто действительно переживает. И я сдался. Я знал его квартиру. Однушка в спальном районе, купленная не так давно. Был там всего раза два: помогал с коробками, когда он въезжал, и потом на Блокси-колу заходил. Обычная человечная помощь. Я не знал, чем это всё закончится. Не знал, что его «помощь» — лишь способ затащить меня в клетку. Я не видел, какой безумной, выматывающей душу была его зависимость от меня.

***

Моё тело всё ещё била крупная дрожь. Я чувствовал себя использованным. Грязным. Осквернённым. Впервые в жизни меня унизили так, что хотелось выть в голос, по-звериному. Я вцеплялся в остатки рассудка ногтями, но чувствовал, что уже потерян. Вряд ли я когда-нибудь смогу отмыться от этого. Его поцелуи жгли кожу, как клейма. Оставляли липкую слизь омерзения. Я не мог пошевелиться. Просто лежал, глядя в одну точку, пока он делал то, что хотел. Он остановился, только когда немного пришёл в себя, выдохшись. — Я сейчас вернусь. — его пальцы нежно, даже ласково, погладили мой подбородок. Я распахнул глаза. В комнате горел свет — приглушённый, но после темноты, в которую я проваливался, он казался ослепительным. Свет! Значит, дверь... Свобода! Я дёрнулся, потянулся к ручке, но в этот момент вошёл Иван. В руках он держал тарелку. Еда. Та, что я готовил пару дней назад, кажется. Отбивные, расплавленный сыр сверху, пюре. Для друга. Для того, кого считал другом. — Ты была хорошей девочкой, — его голос звучал ровно, буднично. — Послушной. Но в следующий раз не дёргайся. Я ведь не хотел тебя бить, но ты сам виноват — отвернулся. Он поставил тарелку на пол передо мной. Ни вилки, ни ложки. Я сгрёб еду руками и начал жадно есть, давясь кусками. Иван смотрел сверху вниз. В его глазах горел тот самый голод, от которого меня сейчас мутило, но мне было уже всё равно. — Я ведь забочусь о тебе,— сказал он тихо, когда я почти доел. Ты должен это понимать. Там, снаружи, тебя никто не ждёт. Там только холод и пустота. А здесь... здесь я есть. Я буду кормить тебя. Буду лечить. Буду любить. Даже когда ты сам себя ненавидишь. Он присел на корточки, вытер мне подбородок тыльной стороной ладони. От его прикосновения захотелось отшатнуться, но я заставил себя сидеть смирно. — Ты просто ещё не понял, как тебе повезло, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Скоро поймёшь. Скоро ты сам захочешь быть со мной. Всегда. Он улыбнулся, встал и вышел, оставив меня одного в темноте.

***

Я не знал, сколько времени прошло, но по ощущениям — дни или недели. Я всё время находился в его квартире, никогда не выходя из неё. Колотые раны начали гноиться, явно заражение в них распространялось. Его насильственные натиски сближения не прекращались. Каждый раз одно и то же. Удары. Сближение. Ласки. Так было по кругу. Но в последнее время он стал чаще разговаривать. Не со мной — с самим собой. Или с кем-то, кого он видел во мне. — Знаешь, Андрюш, я тут подумал, — начал он однажды вечером, сидя напротив меня, сев на колени. — Ты ведь всегда был таким… закрытым. Таким колючим. В игре своей сидел, в коде ковырялся. А я смотрел на тебя и думал: ну почему ты не хочешь принять помощь? Почему не хочешь принять меня? Я молчал. Говорить было бесполезно. В горле пересохло, губы потрескались. — А потом я понял, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё холодело. — Ты просто не в том теле родился. Понимаешь? Если бы ты был женщиной, ты бы не строил из себя героя. Ты бы позволил мне заботиться. Ты бы был слабой. Красивой. Моей. Я дёрнулся, но цепь на ноге звякнула, напоминая, где я и кто я теперь. — Не дёргайся, — он погладил меня по щеке, и я почувствовал, как ногти царапают кожу. — Я всё продумал. Всё, до мелочей. Но сначала ты должен усвоить один урок. Урок послушания.

***

Той ночью я решил, что лучше смерть, чем это. Лучше разбиться головой об стену, лучше задохнуться, чем ещё один день в его руках. Цепь. Старая, ржавая. Звено у самого пола было почти перетёрто — я заметил это пару дней назад, когда он перетаскивал меня с места на место, как мебель. Я ждал, пока он уснёт. В ту ночь он выпил больше обычного. Не сильно, но достаточно, чтобы уснуть крепче. Я слышал его ровное дыхание. Руки дрожали, но я начал работать. Пальцы содраны в кровь, ногти сломаны, но я тянул, тянул это чёртово звено, молясь всем богам, которых никогда не было в моей жизни. Хруст. Металл поддался. Я замер, прислушиваясь. Иван не шелохнулся. Сердце колотилось где-то в горле. Я на четвереньках, стараясь не дышать, пополз к прихожей. Мои вещи? Да плевать. Деньги? К чёрту. Просто дверь. Просто ручка. Я встал, ноги подкашивались от слабости и голода. Повернул замок. Свобода. Воздух в подъезде показался самым сладким, что я когда-либо вдыхал. Я побежал к лифту, спотыкаясь, падая, снова вставая. Вылетел на улицу. Ночь, холодно, я босой, в одной футболке и трениках, но это было неважно. Я бежал к остановке. Там люди. Там помощь. Я уже видел огни припаркованной маршрутки. Уже открыл рот, чтобы закричать... И тут удар в спину сбил меня с ног. Лицом в асфальт. Хруст собственных зубов. Кровь во рту. — Куда же ты, глупая? — его голос, спокойный, почти ласковый, прозвучал прямо над ухом. — Я же говорил: ты никуда не денешься. Ты теперь часть меня. Часть моего наследства. Он схватил меня за волосы и потащил обратно. По асфальту, через лужи, через грязь, через окурки. Я пытался отбиваться, царапал его руки, но он был сильнее. Намного сильнее. В подъезде он остановился, чтобы перевести дух, и посмотрел на меня сверху вниз. — Эндрю, Эндрю, — покачал он головой, как разочарованный родитель. — А я ведь хотел по-хорошему. Хотел сделать тебя красивой. Но ты не оставляешь мне выбора.

***

В коридоре он бросил меня на пол и ушёл в свою комнату. Я слышал, как он что-то ищет. Я пытался встать, но тело не слушалось. Шок, боль, страх — всё смешалось в один сплошной комок агонии. Он вернулся не с ножом и не с молотком. В руках у него был пожарный топор. Красная рукоять, блестящее лезвие. Тот самый, который он берёг. Этот топор дал ему покойный отец. — Знаешь, сколько раз я смотрел на этот топор и думал о тебе? — спросил он задумчиво, взвешивая его в руке. — О том, как было бы хорошо, если бы ты не мог уйти. Никогда. Я попятился, забиваясь в угол у вешалки. Моя кровь с ног оставляла на полу скользкие следы. — Иван, не надо, — прохрипел я. Голос сорван, в горле пересохло, но я пытался. — Пожалуйста. Я… я не буду больше. Я всё сделаю. Только не надо. — Поздно, Андрюш, — он покачал головой, и в его глазах блеснуло что-то, отчего у меня сердце остановилось на мгновение. — Ты сломал моё доверие. Теперь я должен быть уверен, что ты никуда не уйдёшь. Никогда. Он подошёл ближе. — Ноги тебе больше не нужны, — продолжил он всё тем же спокойным, почти лекторским тоном. — Женщине они ни к чему. Женщина должна быть дома. На кухне. В постели. А ноги… ноги — это лишнее. Это соблазн. Я попытался ударить его ногой, попал по колену. Он даже не покачнулся. Только вздохнул, как учитель над безнадёжным двоечником. — Не зли меня, девочка. Замах. Я закричал ещё до того, как топор коснулся меня. Но крик не помог. Первый удар пришёлся чуть выше щиколотки левой ноги. Я услышал этот звук — влажный, хрустящий, как будто рубишь сырую ветку. Лезвие вошло в плоть, раздробило кость и застряло в деревянном полу. Меня вырвало желчью — прямо на себя, на пол, в лужу хлынувшей крови. Боль была такой, что я перестал дышать. Просто открыл рот и не мог вдохнуть. Мир сузился до красного пятна перед глазами. Эту боль нельзя было сравнить с теми ножевыми ранениями. Нет. Это клеймо уже на всю жизнь. Он выдернул топор, и моя левая ступня осталась лежать отдельно. Она дёрнулась пару раз — нервы, наверное, — и замерла. Кровь хлестала так, что я слышал, как она капает на пол. Кап-кап-кап. Как сломанный кран. Иван посмотрел на топор, на меня, на культю. — Одна есть, — констатировал он с удовлетворением. — Аккуратно получилось. Я переживал, что не рассчитаю силу. Я заорал. Заорал так, что, наверное, разбудил всех соседей. Но никто не пришёл. Никто не вызвал полицию. Никому не было дела до криков из квартиры на пятом этаже. Он зажал мне рот рукой. Я попытался укусить, но зубы скользили по его ладони, не находя опоры. — Тише, маленькая, тише, — шептал он, гладя меня по голове свободной рукой. — Я рядом. Я здесь. Я никому тебя не отдам. Он перешагнул через мою отрубленную ногу, как через лужу, и снова занёс топор. Второй удар я почти не почувствовал. Шок был слишком сильным. Организм просто отключил часть рецепторов, решив, что с меня хватит. Я видел, как топор опускается на правую ногу, как лезвие входит в плоть, как брызги летят на стену, на его лицо, на мою футболку. Но боли не было. Только странное, ватное онемение. Он отрубил её с первого раза. Профессионально, чисто. Как мясник, который знает, где проходят суставы. Топор со звоном упал на пол. Иван отошёл на шаг, полюбоваться. Кивнул сам себе, довольно, как художник, закончивший картину. — Идеально, — выдохнул он. — Прямо как я и хотел. Симметрично. Красиво. Он подошёл ко мне, присел на корточки. Я лежал в луже собственной крови, не в силах пошевелиться, глядя в потолок. Две мои ноги валялись в стороне. Странно, но я смотрел на них и не узнавал. Будто они никогда не были моими. — Теперь ты никуда не уйдёшь, Андрюш, — прошептал он, заправляя мне прядь волос за ухо. — Теперь ты всегда будешь здесь. Со мной. Ты даже не представляешь, как я счастлив. Он поцеловал меня в лоб. Губы были тёплыми и мягкими, как у матери, целующей больного ребенка. — Сейчас я обработаю раны, чтобы ты не умер. У нас с тобой впереди целая жизнь. Я научу тебя быть женщиной. Я научу тебя быть счастливой. Ты мне веришь? Я не ответил. Я смотрел в потолок и чувствовал, как жизнь утекает из меня вместе с кровью. Медленно. Тягуче. Как патока. Он ушёл на кухню, вернулся с аптечкой, полотенцами, водой. Начал обрабатывать культи, перевязывать, останавливать кровь. Делал он это аккуратно, профессионально, несмотря на то, что он занёс мне инфекцию при колотой ране. Но будто всю жизнь только и делал, что отрезал людям ноги и лечил их потом. — Я горжусь тобой, — говорил он, накладывая повязку. — Ты так мужественно всё перенёс. Ну, то есть, женственно. Ты понимаешь. Я закрыл глаза. И впервые за долгое время я не хотел умирать. Не потому, что появилась надежда. А потому, что я понял: смерти не будет. Будет только это. Только он. Только его руки, его голос, его безумие. День за днём. Ночь за ночью. Пока я не сломаюсь окончательно. Пока не стану той самой «девочкой», которую он так хочет из меня сделать. Я открыл глаза и посмотрел на него. Он сидел рядом, гладил меня по голове и улыбался. — Спи, моя хорошая, — прошептал он. — Завтра будет новый день. И мы начнём всё сначала. Я закрыл глаза. В коридоре горел свет. Моя кровь медленно впитывалась в деревянный пол, становясь частью этого дома. Частью его. Частью меня. И я знал: это только начало.

***

Короче, я рада, что дописала эту главу. Я работала над ней и когда голова была дурная, и когда жизнь подкинула столько сюрпризов, что просто ужас!

P.S. Простите, что ничего особо нового не придумала — сюжетно она перекликается со второй частью. Но, блин, это было необходимо, чтобы двигаться дальше. Конечно, я могла написать, что у него были попытки сбежать, но все они не увенчались успехом. Однако мне хотелось немного раскрыть личности персонажей в их текущем состоянии. Надеюсь, мне это удалось передать 😉. Обещаю, 4-ая глава раскроет ещё больше интересных штучек, которые будут происходить 😏. Но ещё... я решила, что вместо Ивана (как я писала во второй части) буду снова писать от лица Эндрю. Потому что немного не рассчитала свои силы. И ещё! Наверное, вместо мини-фанфика, как я изначально хотела, буду писать миди. К сожалению, я не делала никаких черновиков и пометок, чтобы ориентироваться в сюжете — из-за этого мне трудно. Но в следующие разы я уже буду знать!

Если увидите ошибки, сообщайте и не стесняйтесь, пупсики!! 😏

Пишите комменты, мне они только в радость 👅