Глубина разложения

Я не умер. Он сказал, что я молодец. Что сильные девочки не умирают, они терпят. Я уже не понимал, где заканчивается боль и начинается он. Всё смешалось — его голос, запах перекиси, мокрые тряпки на культях и это новое, пугающее чувство лёгкости там, где раньше были ноги. Он перетащил меня в спальню. Свою спальню. Уложил на кровать, подоткнул одеяло, как ребёнку. Я смотрел в потолок и считал трещины на побелке. Раз, два, три, четыре... На двадцати трёх я сбился и заплакал. Без звука. Просто слёзы текли по вискам в уши, и от этого было щекотно и мерзко. — Тсс, — он сел рядом, провёл ладонью по моему лбу. — Боль пройдёт. Скоро ты привыкнешь к новому телу. — У меня нет тела, — прошептал я. — Ты его отнял. Он улыбнулся. Не той жуткой улыбкой, с которой заносил топор, а тёплой, почти родной. — Я дал тебе новое. Моё. Теперь ты часть меня. Понимаешь? Раньше ты был сам по себе, колючий, дикий, вечно в своём коде, в своих играх. А теперь... теперь ты зависишь от меня. Полностью. Это и есть настоящая близость, Эндрю. Я закрыл глаза. Спорить не было сил.

***

Дни поползли, как улитки по стеклу. Медленно, тягуче, оставляя липкий след отчаяния. Он кормил меня с ложечки. Купал в ванной, поддерживая под спину, чтобы я не захлебнулся. Носил на руках — сначала просто в туалет или на кухню, потом стал сажать к себе на колени, когда работал за ноутбуком. — Смотри, — говорил он, тыкая в экран. — Это твоя игра. Я нашёл твои исходники на флешке. Хочешь, я доделаю? За тебя? — Не трогай, — выдохнул я тогда впервые за несколько дней. — Это моё. Он замер. Осторожно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым, как мокрое одеяло. — Твоё, — повторил он. — А кто ты теперь? Ты даже сходить в туалет без меня не можешь. Какое у тебя может быть "моё"? Я промолчал. Он усмехнулся, закрыл ноутбук и пересадил меня на кровать. — Ладно, не хочешь по-хорошему, будем по-плохому. Я всё равно сделаю из тебя человека. Извини, женщину. Ту, которая мне нужна.

***

Феминизация началась с мелочей. Сначала он просто переодел меня в свою старую футболку. Сказал, что она мне велика, как платье. И это смешно. Я не смеялся. Потом принёс крем для рук. Втирал его в мои ладони, разминал пальцы, которые больше не стучали по клавиатуре, а только судорожно сжимались в кулаки, когда он подходил слишком близко. — У тебя руки должны быть нежными, — бормотал он, массируя мои кисти. — Женскими. Никаких мозолей, никакой грубости. Я смотрел на свои пальцы и не узнавал их. Они действительно становились гладкими. Чужими. Потом началось самое страшное. Он заставил меня смотреть в зеркало. — Смотри, — он держал мою голову за подбородок, поворачивая лицо к отражению. — Видишь? Ты становишься красивее. Ты всегда был красивым, Эндрю, но теперь... теперь в тебе появляется что-то... нежное. Я видел только опухшее от слёз лицо, синяки под глазами, разбитые губы. Никакой нежности. Только боль. — Нет, — прошептал я. — Да, — отрезал он. — Ты просто не привык. Привыкнешь.

***

Он хотел сломать меня. Полностью. До основания. И ломал. Методично, как программист, который правит баги в коде. Убирал всё мужское, всё моё, заменяя своим. Он брил мне ноги. То, что от них осталось. Культи. Водил бритвой по гладкой коже, приговаривая, какая она теперь мягкая. — Женщины бреют ноги, — объяснял он. — Это нормально. Красиво. Гигиенично. Я смотрел на заражение, которое было на ногах: желтые пузыри гноя таращились на меня, красное раздражение гнилой плоти. Меня тошнило от этого зрелища, но тошнить было нечем — он кормил меня ровно столько, чтобы я не умер, но и не набрал сил. Я иногда даже не мог воспринять, реальность это или нет, но все равно они болели. Он покупал мне одежду. Шёлк, кружево, что-то струящееся и лёгкое. Надевал на меня, как на куклу. — Тебе идёт, — говорил он, отходя на шаг и любуясь. — Эти цвета, эти ткани... ты прямо расцветаешь. Я не расцветал. Я увядал. Каждый день я чувствовал, как та часть меня, которая была Эндрю — разработчиком, упрямым одиночкой, просто человеком — съёживалась, умирала, оставляя после себя пустоту. А он заполнял эту пустоту собой.

***

— Знаешь, о чём я мечтал? — спросил он однажды ночью. Мы лежали в постели, он прижимал меня к себе, и я чувствовал его дыхание на затылке. — Я мечтал, чтобы ты принадлежал мне. Не как друг, не просто человек рядом. А полностью. Чтобы без меня ты не мог дышать. Я молчал. Что я мог сказать? — И вот ты здесь, — продолжил он, поглаживая мой живот сквозь шёлк ночной рубашки. — Ты мой. Моя девочка. Моя муза. Я напишу о тебе. Роман, поэму, что-то большое. Ты станешь моим наследием, Эндрю. Моим великим произведением. Он укусил меня за плечо. Не больно, скорее собственнически. Оставил след. — И никто никогда не узнает, какой ценой это далось. Никто не увидит грязи. Увидят только красоту. Нашу любовь. — Это не любовь, — выдохнул я. Он замер. Потом резко развернул меня к себе. Глаза горели безумием. — Не смей так говорить. Ты не понимаешь. Ты просто не способен понять такую любовь, как моя. Это не нежности и не поцелуйчики. Это когда я готов сломать тебе кости, лишь бы ты остался со мной. Когда я готов отрезать тебе ноги, лишь бы ты не ушёл. Это и есть любовь. Настоящая. Больная? Да. Но наша. Он впился в мои губы поцелуем, жёстким, требовательным, высасывающим последние силы. Я не сопротивлялся. Зачем? Это только раззадорит его. Когда он отстранился, я прошептал: — Ты псих. Он улыбнулся. Ослепительно, радостно. — Знаю. И ты мой псих. Навсегда.❤️

***

Я начал привыкать. Это самое страшное. Не сразу, не вдруг. Сначала просто перестал вздрагивать от его прикосновений. Потом перестал плакать по ночам. Потом заметил, что смотрю телевизор и не представляю, как там, снаружи. Мир стал плоским, ненастоящим. А здесь, в этой квартире, в его руках, было... безопасно. Он создал для меня кокон. Жестокий, душный, но безопасный. — Тебе здесь хорошо, — говорил он, расчёсывая мне волосы. Они уже отросли, падали на плечи, и я правда стал похож на девушку. — Ты сыт, ты в тепле, ты любим. Чего ещё желать? Свободы, хотел ответить я. Но слова застревали в горле. Потому что часть меня — та самая, которая выживает любой ценой — начала с ним соглашаться. Снаружи холодно. Там меня никто не ждёт. Там я никому не нужен. А здесь... здесь есть он. Чудовище. Мой тюремщик. Мой мучитель. Моя больная, страшная, единственная любовь. Когда он в очередной раз взял меня, я не закрывал глаза. Я смотрел на него. Смотрел в его безумные глаза, видел там отражение себя — сломанного, переделанного, чужого — и чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Окончательно. Потом он кормил меня с ложечки супом, гладил по голове и шептал, какая я молодец, какая послушная. — Скоро, — сказал он, вытирая мне губы салфеткой. — Скоро ты сама захочешь быть со мной. Не потому, что боишься, а потому, что поймёшь: я — единственный, кто тебя по-настоящему любит. Я кивнул. Не потому, что согласился. А потому, что спорить было нечем. Эндрю, который разрабатывал игры, который гордился своей независимостью, который сбежал от ужасной семьи, — умер в коридоре под ударом топора. Вместе с ногами. Осталась только она. Та, кого он создал. Девочка Эндрю. Его девочка. Я закрыл глаза и провалился в сон. Без снов. Без надежды. Без себя.

***

P.S. Ну вот, как и обещала, четвёртая глава. Здесь больше психологии и давления на бедного Андрюшку, чем кровавого месива во всех предыдущих главах. Думаю, в следующей главе сместить фокус на Ивана, так как 1-ая и 2-ая главы были от третьего лица, а 3-я и 4-ая — от лица Эндрю. Что-то как-то нечестно по отношению к Иванушке, лол.

ОИИИ! И ЕЩЁ ДУМАЮ ПОДПРАВИТЬ ПРОШЛЫЕ ГЛАВЫ ТОЖЕ. Что-то они мне не нравятся 🎻🎻🎻

Если увидите ошибки, сообщайте и не стесняйтесь, пупсики!! 😏

Пишите комменты, мне они только в радость 👅