Баланс над бездной.

Сначала пришёл запах. Тот самый — тяжёлый, сладковатый, как дешёвый одеколон, смешанный с потом и табачным дымом. Потом звук шагов по коридору. Скрип двери. Смех. — Ну что, принцесса, сегодня ты отработаешь своё содержание… Внутри сна Аямэ знала, что это уже было. Что это прошлое. Но тело нет. Тело снова стало мягким, беспомощным, как тогда. Пальцы плохо слушались, горло сжалось. Один — с тяжёлым дыханием. Второй — с мерзкой ухмылкой. Рука на запоре, другая на её запястье. Запах перегара так близко, что хотелось вывернуть себя из собственной кожи. — Я сказала «нет»… — выдохнула она куда‑то в темноту. Но слова вязли, как будто рот был наполнен грязью. В реальности, в маленькой служебной квартире, её тело выгнулось под одеялом. Дыхание стало рваным. Пальцы сжали простыню так, что та едва не порвалась. Воздух вокруг кровати дрогнул. Сначала едва заметно, как колебание от жара над плитой. Потом сильнее. Пространство вокруг неё начинало сжиматься, будто невидимые пальцы скручивали его в узел. Шкаф у стены едва слышно заскрипел, книжная полка качнулась, чашки на кухне тихо дребезнули без видимой причины. Проклятая энергия, рваная, необузданная, вырывалась из глубины её тела, как вода из прорванной плотины. Контуры комнаты на миг стали размытыми. Словно кто‑то попытался согнуть саму геометрию. На диване Годжо открыл глаза. Он проснулся не от звука, а от искажений. Он чувствовал, как линия пространства ведёт себя неправильно:  не ровно и спокойно, а спиралью закручиваясь вокруг одной точки — кровати. — Вот как, — тихо произнёс он, садясь. — Территория… в первый же кошмар? Он поднялся. Пол под его ногами чуть вибрировал, как струна, не слышно, но ощутимо. Когда он вошёл в комнату, воздух там был другим. Плотный, напряжённый, словно его пытались вывернуть изнутри. Вокруг кровати едва видимая глазу рябь, линии комнаты будто сходились к центру, к телу, свернувшемуся под одеялом. Аямэ металась. Лоб вспотел, губы шептали бессвязные слова. — Не трогай… убери руки… нет… Годжо прищурился, глядя не только обычным зрением, но и через слои техник. Пространство вокруг неё начало смещаться, занавеска чуть потянулась к кровати, как трава к ветру, край коврика поднялся, будто стремясь завернуться в кокон. Зачаток территории. Инстинктивной, защитной. Если дать этому разойтись, то стены не выдержат. Он подошёл ближе, ровно настолько, чтобы не попасть в самую плотную воронку энергии. Голос его стал жёстче, не громче, но отточеннее: — Аямэ. Она не отреагировала. Ресницы дрожали, дыхание сбивалось на всхлипы, которых она бы себе не позволила наяву. Внутри сна руки на её теле становились настойчивее. Кривой рот склонился к уху: — Куда ты денешься, милая? Ты наша. Ты же знаешь… — НЕТ! — крик вырвался у неё одновременно во сне и в реальности. Воздух взорвался. Комната качнулась, словно вагон поезда. Стены на секунду пошли волной, трещина побежала по штукатурке над дверью. — Эй, тихо, — Годжо нахмурился, в его голосе вспыхнула сталь. — Аямэ! Проснись. Он не мог просто тряхнуть её, любое резкое физическое вмешательство сейчас могло вызвать ещё больший выброс. Он сделал шаг вперёд, вошёл в самую плотную воронку, его собственная техника мягко раздвинула искажения вокруг, как воздух, уступающий ветру. Он наклонился к ней, положил ладонь ей на плечо, твёрдо, уверенно, но не грубо. — Аямэ, — резко позвал он, почти приказом. — Это сон. Ты здесь. Со мной. Проснись. Она дёрнулась, распахнув глаза, сначала не фокусируясь. Зрачки расширились, дыхание оборвалось. На секунду она не узнала его и в этом взгляде промелькнул тот же ужас, что и во сне. — Не трогай, — хрипло выдохнула она, автоматически отпрянув к стене. Одеяло сползло с плеч, футболка смялась. — Не смей… Он сразу убрал руку, подняв ладони, словно показывая, он безоружен. — Не трогаю, — спокойно сказал он. — Всё. Ты проснулась. Он чуть наклонил голову. — Смотри. Она моргнула. Звук его голоса пробился сквозь остатки сна. Комната вернулась на место. Рябь воздуха медленно расползалась, стены выпрямлялись, край коврика опустился. — Где… — она судорожно вдохнула. — Где я? — В служебной квартире, — ответил он. — На кровати. В безопасном месте. Он кивнул в сторону окна. — За окном — школа. Не цирк. Эти… не могут войти сюда. Никогда. Её руки дрожали. Пальцы судорожно вцепились в одеяло. — Я снова там была, — прошептала она. — Снова. Как будто всё по‑новой. Она закрыла лицо ладонями. Голос стал сиплым: — Я не могу… Это не прекращается. Он молча смотрел несколько секунд. Внутри промелькнула короткая вспышка злости. Не на неё. На тех, кто когда‑то заставил её тело запомнить этот ужас так глубоко, что даже здесь, под барьерами, он прорывался, ломая пространство. — Нормально, что не прекращается, — тихо сказал он. — Так работает травма. Она не слушается логики. Он сел не на кровать, а сначала на пол, чуть пониже её уровня, чтобы быть не над ней, а сбоку. — Но ты уже не там, — повторил он. — И это не пустые слова. Посмотри вокруг. Он кивнул: — Моя сила здесь. Барьеры школы здесь. Я здесь. И я — не они. Она медленно опустила руки. Глаза блестели, но слёз она не позволяла себе уронить. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга в полумраке. — Тебе пришлось встать? — глухо спросила она. — Я… помешала тебе спать. — Я всё равно сплю вполглаза, — честно ответил он. — Профдеформация. Он скользнул взглядом по стенам, где ещё оставались тонкие следы искажений. — Но признаюсь, масштаб для первого кошмара впечатляющий. Ты только что чуть не сжала эту комнату, как консервную банку. Она сжалась. — Прости… — тихо выдохнула. — Я не контролировала. — Не извиняйся, — жёстко отрезал он. — Ты защищалась, даже во сне. Ты не делала этого ради удовольствия. Он чуть смягчился. — Мы научим тебя призывать такую силу осознанно. Тогда стены уцелеют, а те, кто полезет к тебе без спроса нет. Она тихо фыркнула, почти как короткий нервный смешок. Потом снова посмотрела на него. Взгляд был уже более живой, но всё ещё настороженный. — Сатору… — сказала она после паузы. — Можно я сейчас скажу вещь, которая, возможно, вообще не проходит по правилам твоей очень уважаемой преподавательской жизни? Он чуть поднял бровь. — Уже заинтригован. Она крепче сжала одеяло, потом выдохнула так, будто решалась на нечто ужасно постыдное. — Переляг сюда. Или хотя бы ближе. Я не сошла с ума. Просто… Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Какая конкретная формулировка. — Я старалась, — буркнула она. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы быть загадочной. Он скрестил руки на груди. — А ты в курсе, что обычно ученики не отдают такие распоряжения преподавателям? Она моргнула. — Это распоряжение? — Звучало уверенно. Аямэ нахмурилась, потом совершенно честно сказала: — Я ещё не очень понимаю, как у вас тут работает субординация. В цирке, если тебе страшно, ты просто говоришь тому, кто рядом: «Сядь здесь и не беси меня своим отсутствием». Уголок его губ дрогнул. — Удивительно трогательная школа общения. Она посмотрела на него исподлобья. — Я не специально грубо. Я просто… — она дёрнула плечом. — Когда мне плохо, я становлюсь или очень тихой, или немного тупой. — Это я тоже уже заметил. — Спасибо, очень поддержал. Он тихо хмыкнул. Она отвела взгляд, потом всё-таки договорила, уже тише, честнее: — Во мне правда есть что-то кошачье. Не техника. Просто… я не люблю, когда меня трогают без спроса. Ненавижу, если меня ловят. Но если я сама выбираю, тогда наоборот. Она запнулась, подбирая слова, и от этого прозвучала ещё искреннее. — Я вообще очень тактильная. Просто выборочно. Как дурацкая уличная кошка, которая шипит, если к ней полезли, а потом сама приходит тереться об ногу, как будто ничего не было. Годжо не выдержал и тихо усмехнулся. — Очень самокритичное сравнение. — Зато честное, — буркнула она. Потом, будто решив, что раз уж позориться, то до конца, добавила, — Когда я была маленькая, до цирка, я иногда таскала в дом дворовых кошек. Тётя потом ругалась, а я всё равно прятала их в кладовке, потому что мне казалось, что если кто-то тёплый сопит рядом, то мир не такой мерзкий. Она осеклась и сама будто удивилась, что сказала это вслух. — Вот. Теперь ты знаешь, что в детстве я была идиоткой с антисанитарными наклонностями. — А сейчас ты просто идиотка с зачатком домена, — невозмутимо поправил он. Она фыркнула. На этот раз уже почти нормально. — Отлично. Рада, что мой образ в твоих глазах стабилизировался. Потом снова стала серьёзнее. — Короче, я не хочу сейчас быть одна. И не хочу, чтобы ты делал вид, что это какая-то неловкая тема. Мне страшно. И если ты сядешь ближе или… — она запнулась, но всё-таки заставила себя договорить, — или даже обнимешь чуть-чуть, я не развалюсь. Наоборот. В комнате на секунду стало очень тихо. Он смотрел на неё несколько долгих мгновений. Не как мужчина на девушку, а как человек, который проверяет, действительно ли просьба исходит из ясности, а не из паники. — Ты уверена? — спросил он наконец. Она кивнула почти сразу, потом чуть медленнее добавила: — Да. Но только если это будет по-нормальному. Без вот этого твоего… — она неопределённо пошевелила пальцами, — красивого взрослого напряжения. Годжо уставился на неё. — Моего чего? — Ну этого, — она окончательно смутилась, но уже не отступила. — Когда ты стоишь и молчишь так, будто сейчас либо спасёшь, либо очень эффектно испортишь мне психику. Я не знаю, как это называется. У тебя лицо иногда слишком… высокомерное. Он несколько секунд молчал, а потом коротко рассмеялся. — Потрясающе. Меня ещё никто так точно не оскорблял в три часа ночи. — Я не оскорбляю. Я формулирую запрос. — Очень деловой запрос. Она подтянула одеяло выше к подбородку. — Я после кошмара. Мне можно. Он выдохнул, качнул головой и поднялся. — Ладно, — сказал он. — Но тогда тоже по правилам. Он встал, не спеша, демонстративно спокойно, чтобы она видела каждое движение. — Первое, если тебе хоть в какой-то момент становится не по себе — говоришь сразу. Она кивнула. — Второе, никаких резких движений. — Это уже больше похоже на инструкцию к дикому животному, — пробормотала она. — Я адаптируюсь к метафоре. Он лёг на край кровати поверх одеяла, оставляя между ними немного пространства. — И третье, завтра ты не вспоминаешь эту сцену в формате «я победила сильнейшего мага просьбой сесть рядом». Аямэ, к удивлению даже самой себя, слабо улыбнулась. — Ничего не обещаю. Он покосился на неё. — Узнаю хищника. Несколько секунд они молчали. Потом она осторожно, совсем понемногу подвинулась ближе, как будто проверяла тонкий лёд и остановилась. — Ещё можно одну вещь? — спросила она. — Смотря какую. Она смутилась почти по-детски, но всё же упрямо договорила: — Если уж я сегодня позорно деградировала до уровня испуганного котёнка… можешь положить руку мне на голову? Или… ну… приобнять. Не сильно. Просто чтобы тело поняло, что рядом кто-то свой. Его взгляд смягчился почти неуловимо. — Вот теперь просьба звучит честно. — А до этого как? — Как будто ты пыталась оформить паническую потребность в виде административного приказа. Она возмущённо нахмурилась. — Я была очень убедительна. — О, безусловно. Он поднял руку медленно, давая ей время передумать, и, когда она не отстранилась, осторожно положил ладонь ей на макушку. Пальцы мягко прошлись по волосам, один раз, второй, без давления, без скрытого намёка, просто ровно и спокойно Аямэ выдохнула так, словно из неё выпустили слишком долго удерживаемый воздух. Плечи опустились первыми. — Вот, — пробормотала она в одеяло. — Да. Это… очень правильно. Он чуть сдвинулся ближе и, когда она сама неосознанно придвинулась ещё на пару сантиметров, осторожно обнял её одной рукой поверх одеяла. Не прижимая, а просто обозначая границу, в которой можно перестать быть настороже. Она замерла на мгновение, прислушиваясь к себе, к нему, к комнате, а после расслабилась. Совсем не сразу, по чуть-чуть. Будто тело одно за другим выключало аварийные сигналы. — Так нормально? — тихо спросил он. — Да, — шёпотом ответила она. Потом, после короткой паузы, честно добавила:  — Даже слишком хорошо. Не зазнавайся только. — Постараюсь пережить такое тяжёлое испытание. Она тихо фыркнула. Его рука снова легко прошлась по её волосам. Медленно, в одном ритме. Не как утешение, которое требует ответа. Скорее как подтверждение: ты здесь, я здесь, ничего не происходит, кроме того, что тебе наконец можно выдохнуть. — Сатору… — сонно пробормотала она через какое-то время. — Если я потом опять приду как кошка… не делай вид, что это неожиданно. — Хорошо, — ответил он. — Но если начнёшь царапаться, введу дисциплинарные меры. — Это уже будет превышение учительских полномочий. — Я рискну. Она усмехнулась едва слышно и звук этот был уже совсем сонным. Через несколько минут её дыхание стало ровнее. Энергия в комнате успокоилась окончательно. Искажения ушли, как волна, сошедшая на нет. Пространство снова стало просто комнатой, а не отражением страха. Он ещё долго не спал. Рука всё так же лежала у неё на волосах, а другая удерживала поверх одеяла лёгкое, почти условное объятие. Где‑то на границе восприятия он чувствовал как внутри неё, в самом основании, формируется нечто. Контур, зачаток домена. Но сейчас это был не инструмент боя. Это был инстинктивный кокон. Территория, которая защищает её от мира. И, возможно, когда-нибудь мир от неё.

***

Утро было другим. Не потому, что солнце светило как‑то особенным образом. Свет был самый обычный, чуть блеклый. А потому что Аямэ проснулась с ощущением, что сегодня её жизнь будет не между репетицией и представлением, а между вчера и дальше. Она открыла глаза и в первое мгновение не испугалась. Потолок белый. Лёгкий шум за окном. Тёплый воздух комнаты. И негромкое шуршание в кухне. Знакомое. Она приподнялась и замерла на секунду, пытаясь собрать ночь по кускам. Подушка рядом была чуть смята, одеяло сбилось не так, как бывает, когда спишь один.   Значит, ей не приснилось. Он правда был рядом. Не ушёл, не отстранился, не сделал вид, что ничего не произошло. Мысль пришла тихо и почему‑то сразу успокоила. А следом за ней другая, куда менее удобная. Что именно она помнила из ночи? Кошмар — да. Паника — да. Его голос. Тепло рядом. Чья‑то ладонь в волосах. На этом память начинала стыдливо путаться. Аямэ медленно села, прижала ладонь ко лбу и уставилась в одеяло, как будто оно могло выдать ей недостающие подробности. — Вот же ж блять, — пробормотала она себе под нос. — Надеюсь, я не несла совсем уж позорную хрень. Она быстро умылась, собрала волосы в небрежный пучок и надела вчерашние брюки и топ. Одежда будто уже запомнила её тело и села естественнее. Но смущение, к сожалению, сидело ещё естественнее. На кухне Годжо стоял спиной, разбираясь с чайником. Тёмные очки привычно скрывали его глаза в рассеянном утреннем свете. Рубашка была та же, что и накануне, но закатанные рукава и растрёпанные кончики волос выдавали, что ночь была не совсем по расписанию. — Доброе утро, — сказала она негромко. Он чуть повернул голову. — О, ты проснулась до того, как я решил тебя вытаскивать из постели, — одобрительно заметил он. — Есть надежда, что ты не из тех учеников, которых приходится пинать на тренировку. — Я привыкла вставать рано, — пожала плечами Аямэ. — Цирк не ждал, пока я высплюсь. — Цирк многому тебя научил, — протянул он. — Но кое‑чему придётся переучиваться. Он поставил перед ней тарелку с рисовой кашей и нарезанными фруктами, рядом чашку зелёного чая. — Завтрак чемпиона, — пояснил он. — Сегодня у нас официальное знакомство со школой. Не хочу, чтобы ты упала в обморок от голода прямо перед директором. Он, конечно, добрый, но впечатление это испортит. — Я не падаю в обморок, — фыркнула она, но тарелку придвинула поближе. Она взяла ложку, съела пару ложек, потом ещё одну, а потом, не глядя на него, как бы между делом спросила: — Я… ночью сильно тебя достала? Годжо даже не сразу ответил. — Какой удивительно аккуратный вопрос, — заметил он. — Я ожидал что‑то в духе: «Скажи честно, я опозорилась или нет?» Она медленно подняла на него взгляд. — Ладно. Скажи честно: я опозорилась или нет? Он усмехнулся. — Немного. Аямэ застыла с ложкой в руке. — Сатору. — Не катастрофически, — добавил он. — Скорее… трогательно хаотично. — Это ещё хуже. Он прислонился бедром к столешнице, явно наслаждаясь её мучениями чуть больше, чем следовало бы приличному человеку. — У тебя был сильный кошмар, — сказал он уже спокойнее. — Техника пошла вразнос. Ты чуть не свернула квартиру в узел. Она зажмурилась. — Это я помню кусками. — Потом ты проснулась, поняла, что не в цирке, и некоторое время смотрела на меня так, будто решала, человек я или очередная галлюцинация. — Это тоже звучит не очень. — Потом стало лучше. Он сделал паузу, явно нарочно. Аямэ медленно опустила ложку. — Я ненавижу, когда ты так делаешь. — Как? — Когда замолкаешь посередине и даёшь моему мозгу самостоятельно дорисовать худшее. — Полезный навык для мага, между прочим. Она сощурилась. — Что было потом? Годжо пожал плечами с почти невинным видом. — Ты очень смело нарушила субординацию. Аямэ уставилась на него. — Что я сделала? — Попросила меня сесть ближе. Потом, с некоторыми оговорками и весьма своеобразными формулировками, разрешила быть не жуткой охраной. Она медленно закрыла лицо ладонью. — Нет. — Да. — Нет. — Аямэ, я там был. Она простонала в ладони. — Я же говорила что-нибудь совсем ужасное, да? — Смотря что считать ужасным. Например, ты сравнила себя с уличной кошкой с проблемами доверия. Она медленно убрала руку от лица. — Это хотя бы правда. — Именно поэтому я не спорил. Она пару секунд молчала, потом подозрительно посмотрела на него. — И всё? Он чуть склонил голову. — Нет. Ещё ты очень серьёзно объяснила мне, что не флиртуешь, а «психически помятая для таких сложных жанров». В кухне повисла пауза. Аямэ уставилась в тарелку так, словно собиралась утонуть в каше из принципа. — Потрясающе, — пробормотала она. — Просто великолепно. Какая я, оказывается, многослойная ночью. — Не переживай, — утешил он. — Бывало и страннее. Она подняла на него мрачный взгляд. — Это вообще не утешает. Он тихо хмыкнул, но дальше уже не издевался. — Ты испугалась, — сказал он ровнее. — И честно попросила то, что тебе было нужно. Ничего позорного в этом нет. Она покрутила чашку в пальцах, избегая смотреть прямо на него. — Я помню только куски, — призналась она. — Что ты был рядом. И вроде… гладил меня по голове. — Было такое. — И я не шарахнулась? — Нет. Она коротко кивнула, будто проверяя внутри себя какую‑то сложную мысль. — Значит, я правда этого хотела. — Да, — спокойно сказал он. — И ты вполне внятно это обозначила. Она всё-таки подняла на него глаза. — Я не сделала ничего… слишком? Он ответил не сразу, но без привычной дразнящей интонации: — Нет. Ты не переступила ничего, что не выбрала сама. От этих слов что‑то в её лице заметно разгладилось. Она выдохнула и уже через секунду, не выдержав собственного смущения, буркнула: — Ладно. Тогда будем считать, что это была очень неловкая, но исторически важная ночь. — Отличная формулировка, — одобрил он. — Не смей использовать её где-нибудь ещё. — Уже поздно. Я внутренне записал. Она закатила глаза, но уголок губ всё же дрогнул. Несколько минут они ели почти молча. Утро ещё не успело облепить мир привычной суетой, и от этого звуки казались ярче: ложка о край тарелки, глоток чая, тихий шорох его шагов. Потом Годжо отставил чашку. — Ладно. Расписание сегодняшнего спектакля. — Почему спектакля? — Потому что ты нервничаешь, а я красивый сопровождающий. Всё сходится. Она фыркнула. — Самовлюблённый ты всё-таки человек.  — Спасибо. Он продолжил: — Сначала — директор. Он не кусается. Большую часть времени выглядит как старый, мудрый человек, который слишком много знает, но редко говорит прямо. — Звучит угрожающе. — Немного. Но тебе понравится. Он лучше, чем умеет казаться. Годжо загнул палец. — Потом — небольшой тур по школе. Покажу тебе зал официально, общежитие, пару мест, где ты, скорее всего, будешь периодически спасаться от людей. — Очень нужная информация. — Я забочусь о комфорте учеников. Он загнул второй палец. — И, возможно, если всё пройдёт спокойно, познакомлю тебя с одним очень ответственным, очень полезным и вечно суровым юношей. — С Мегуми, — догадалась она. — Именно. Она помедлила. — А он уже знает про меня? — В общих чертах. — И что именно в его «общих чертах»? — подозрительно уточнила она. — «Девушка из цирка с проблемами, кошмарами и пространственным коллапсом»? Годжо задумчиво склонил голову. — Вообще-то… звучит неплохо. — Сатору. — Ладно-ладно. Он знает, что ты новенькая, сильная, с интересной техникой и не самой простой историей. Этого достаточно. Она ковырнула фрукт ложкой. — А если я ему не понравлюсь? — Это возможно, — спокойно сказал он. — Мегуми в принципе редко выглядит так, будто ему кто-то особенно нравится. Она вздохнула. — Прекрасно. Обожаю мрачных подростков. — Ничего, — утешил он. — Ты тоже производишь специфическое первое впечатление. Она вскинула голову. — Какое ещё «специфическое»? Он посмотрел на неё с безмятежной серьёзностью. — Как будто тебя хочется либо немедленно накормить, либо выдать тебе нож и посмотреть, что будет. Аямэ замерла. Потом, к собственному ужасу, фыркнула в чашку. — Это ужасная характеристика.  — Но точная. Она покачала головой.  — У вашей школы очень странные критерии отбора. — Ты ещё даже не видела основную часть коллектива. Он направился к двери, потом обернулся. — Одевайся теплее, если захочешь. И да, постарайся сегодня не разрушить здание при знакомстве с администрацией. Обычно это считается плохим тоном. Аямэ встала из-за стола, взяла чашку и, проходя мимо него, пробормотала: — Ничего не обещаю. После такой ночи я вообще молодец, что не шиплю на людей. Годжо усмехнулся. — Вот с этого и начнём. С минимального социального прогресса.