Баланс над бездной.

Домой они шли пешком. Город к вечеру стал мягче: витрины уже светились теплее, редкие прохожие двигались чуть медленнее, а воздух пах пылью, сырой листвой и едой из маленьких заведений, мимо которых Годжо проходил с видом человека, способного купить всё меню, но почему‑то не желающего. Аямэ шла рядом, сначала молча. День был длинным и каким‑то слишком плотным: Яга, школа, Мегуми, разговоры о проклятиях, барьерах, обучении. Её голова уже начинала слегка гудеть от новой реальности. Но молчать слишком долго она всё равно не умела. — Слушай, — сказала она наконец, глядя куда‑то вперёд. — Ты сегодня слишком много смеялся надо мной. Теперь я должна рассказать о себе что‑нибудь такое, после чего я буду выглядеть менее жалко. — О, — оживился Годжо. — Это обещает быть отличным контентом. Продолжай. Она сощурилась. — Ненавижу, как ты слушаешь чужие унижения с энтузиазмом. Он только довольно улыбнулся. Аямэ фыркнула и всё-таки начала: — У нас в цирке был клоун. Его звали Накамура, но все звали его просто Пончик. — Уже люблю этого человека. — Не перебивай, — строго сказала она. — Он был жуткий снаружи и очень добрый внутри. Ну, в основном. Иногда в нём просыпался демон мелкого бытового террора. Годжо сунул руки в карманы. — Всё ещё звучит как отличный мужчина. — Однажды после вечернего выхода я так вымоталась, что даже до вагончика не дошла. Легла прямо за кулисами на сложенный мат и вырубилась. Она уже сама начала улыбаться, вспоминая. — Просыпаюсь от того, что надо мной что-то оглушительно бабахает. Я реально думала, что умерла, и ад почему-то оформлен как цирковое закулисье. Годжо тихо рассмеялся. — А это был Пончик? — Ага. Этот идиот стоял надо мной с хлопушкой и ржал так, что сам чуть не сел на ящик с реквизитом. А я с перепугу вмазала ему коленом в бедро, вскочила, поскользнулась на ленте и влетела лицом в бархатный занавес. Годжо уже смеялся в голос. — Подожди, — сказал он, прижимая ладонь к груди. — Подожди. То есть ты пережила цирк, насилие, пространственные искажения, Ягу… и чуть не проиграла занавесу? — Не просто занавесу, — мрачно уточнила Аямэ. — Очень тяжёлому, бордовому и пыльному занавесу. Он смеялся уже совершенно без стыда. — А он что? — Пончик? — Она закатила глаза, но тоже не сдержала смех. — Упал на пол. Буквально. Сел и начал задыхаться от счастья, потому что, цитирую, «никогда не видел, чтобы человек просыпался так художественно». — Знаешь, — сказал Годжо, всё ещё усмехаясь, — я бы, пожалуй, понял его чувства. — Предатель. — Наблюдатель искусства. Она толкнула его плечом — легко, почти по‑дружески. — С тех пор, — продолжила она, — я пару недель проверяла всё вокруг, прежде чем лечь спать. Мат, шторы, ящики, потолок, клоунов, уровень возможного предательства в воздухе… — Очень здравая привычка. — Да. Но потом всё равно однажды уснула на рулоне старого ковра. Он повернул к ней голову. — Почему ты вообще спала в таких местах? Аямэ пожала плечами, и за лёгкостью жеста мелькнуло что‑то старое, привычное. — Потому что иногда за кулисами было безопаснее, чем там, где взрослые решали, кто и кому что должен. А маты хотя бы не разговаривали. На секунду между ними стало тише. Годжо не пошутил сразу. Только посмотрел на неё сбоку, коротко, внимательнее, чем раньше. Потом всё-таки сказал мягче обычного: — Логичный выбор. Она кивнула, будто сама удивилась, как легко это признала. Они прошли ещё несколько шагов. Смех уже улёгся, но внутри у неё всё ещё тепло отдавался тот дурацкий эпизод с хлопушкой, с клоуном, с бархатной пылью и тем странным ощущением, что даже среди циркового ужаса иногда были люди, которые умели просто рассмешить. И именно поэтому она не сразу поняла, что что‑то изменилось. Сначала совсем слабо. Будто воздух у правого плеча внезапно стал холоднее. Не улично-холоднее, а иначе. Как если бы кто-то открыл дверь в подвал, которого здесь не было. Она замедлилась. Годжо заметил это мгновенно. — Что? — спросил он уже без смеха. Аямэ не ответила сразу. Её взгляд прилип к старой лавке у края маленького парка, мимо которого они как раз проходили. Лавка была самая обычная: облупившаяся зелёная краска, влажные доски, кучка жёлтых листьев под ножками. И всё же над ней, возле самой спинки, что‑то висело. Сначала мозг отказался понимать, что именно. Словно грязный комок ткани. Или спутанный клубок чёрных нитей. Или детский рисунок кошмара, который кто‑то зачем‑то вытащил в реальность. У него была перекошенная, почти человеческая морда без чётких черт, длинные тонкие отростки вместо рук и слишком много влажного, тёмного блеска там, где не должно было быть глаз. Аямэ резко вдохнула. — Это… — выдохнула она. — Это оно? Проклятие дёрнулось, будто почувствовав её взгляд. И вот тогда страх действительно добрался до тела раньше, чем до мысли. Она шарахнулась в сторону так резко, что почти действительно влетела в Годжо, в последний момент вцепившись пальцами в его рукав, вместо того чтобы буквально запрыгнуть на него, как перепуганное животное. — Это, — очень быстро сказала она, — очень мерзко. Просто для протокола. Годжо перевёл взгляд на лавку. — А, — спокойно отозвался он. — Да. Низкоранговое. Совсем мелочь. Аямэ уставилась на него. — Мелочь?! — Для меня. — Ужасная формулировка. Проклятие снова дёрнулось, будто собираясь сползти с лавки в их сторону. Аямэ инстинктивно ещё сильнее сжала ткань его рукава. — Оно нас видит? — Уже да. — И что оно делает? — В данном случае? — Годжо чуть склонил голову, разглядывая существо так равнодушно, будто перед ним был не сгусток человеческой мерзости, а особенно неприятный пакет на ветке. — Пытается существовать мне назло. — Сатору, я сейчас серьёзно. — Я тоже. Он поднял руку легко, почти лениво, и сделал едва заметное движение пальцами. Даже не жест — намёк на жест. Воздух дрогнул. Проклятие не взорвалось, не распалось, не закричало. Оно просто исчезло так быстро, будто кто‑то стёр кляксу с поверхности мира. Холод над лавкой пропал. Остались только листья, сырое дерево и её собственное дыхание, почему‑то ставшее слишком громким. Несколько секунд Аямэ смотрела в пустоту, где оно только что было. Потом медленно подняла голову на Годжо. — Это было очень нечестно.  — Что именно? — То, как быстро ты это сделал. Я даже не успела морально подготовиться. — Для низкорангового проклятия твоя моральная подготовка была бы оскорбительно избыточной. Она отпустила его рукав и только тогда поняла, что вообще вцепилась в него. Сразу отдёрнула руку. — Сделаем вид, что этого не было,— сказала она с достоинством. — Конечно, — серьёзно согласился Годжо. — Ты просто исследовала качество ткани моего пиджака. Аямэ провела ладонью по лицу. — Оно было реально отвратительное. — Поздравляю. Ты официально увидела своё первое проклятие. — Если они все такие, я уже заранее недовольна профессией. — Не все, — сказал он. — Некоторые хуже. Она остановилась. — Зачем ты вообще сказал это вслух? — Чтобы у тебя были реалистичные ожидания. Она ещё раз посмотрела на лавку, теперь уже пустую. — А этот холод… это всегда так? Годжо кивнул. — Не всегда именно холод. Иногда давление. Иногда липкость в воздухе. Иногда ощущение, что место стало неправильным. У каждого мага восприятие чуть своё. У тебя, похоже, тело хорошо чувствует искажение пространства ещё до того, как мозг успевает его назвать. Она медленно кивнула, вслушиваясь в остаток ощущения под кожей. — Я сначала подумала, что меня просто продуло. — Тоже рабочая диагностическая версия. — Издеваешься? — Немного. Но ты всё равно молодец. Ты заметила его раньше, чем оно успело сделать хоть что-то. Она перевела на него взгляд. — Когда-нибудь я тоже буду так? Раз — и нет мерзости? — Когда-нибудь, — сказал он. — Только, подозреваю, у тебя это будет не «раз — и нет», а что-то заметно более эффектное. — Надеюсь, не в стиле «чихнула и сложила парк». Он посмотрел на неё и усмехнулся. — Рад, что ты ничего не забываешь. Они снова пошли дальше. Город вокруг действительно казался другим. Не потому, что дома стали выше или люди иными. Просто теперь в каждом перекрёстке, в каждой тени, в каждой слишком тихой скамейке могло скрываться что‑то ещё. И мир внезапно оказался не плоским, а многослойным, с изнанкой, которую раньше от неё прятали. Некоторое время Аямэ молчала, переваривая это. Потом тихо спросила: — А если бы я была одна? Годжо ответил не сразу.  — Тогда ты бы, скорее всего, просто почувствовала, что место плохое, и ушла бы. Обычные люди так и делают. Маги отличаются не только тем, что видят. А тем, что остаются. Она задумалась над этим. — То есть вся ваша работа — это в каком-то смысле привычка не уходить? Он покосился на неё. — Неплохая формулировка. Она чуть пожала плечами. — Иногда я случайно умная. — Очень случайно. — Да ну тебя. Он чуть улыбнулся, а потом добавил уже тише: — Главное — не позволяй никому решать, зачем ты остаёшься. Она посмотрела на него внимательнее, но ничего не ответила. Они шли дальше, и вечерний свет постепенно превращал окна домов в тёплые оранжевые квадраты.

***

К вечеру квартира снова стала тихой. Не тревожной тишиной, как в первую ночь, а уже другой. Обжитой, с намёком на порядок. На кухне ещё держался запах чая, в прихожей стояли её кроссовки, у стены лежала сумка, а на полу возле кровати уже успели появиться вещи, которые незаметно делали пространство её: резинка для волос, раскрытый дневник, ручка, брошенная небрежно, но так, чтобы потом точно найти. Аямэ сидела на полу, поджав под себя ноги, прислонившись боком к кровати.  Дневник лежал у неё на коленях, и она писала быстро, иногда замирая на полуслове, будто пыталась не просто записать день, а уложить его внутри так, чтобы он перестал распирать изнутри. «Яга меня проверял. Сатору, конечно же, знал и молчал. Мегуми не страшный. Просто выглядит так, будто родился уже уставшим. Первое проклятие отвратительное. Я почти запрыгнула на Годжо, но юридически это недоказуемо». Она перечитала последнюю строчку, недовольно сощурилась, но всё-таки оставила. В другом углу комнаты Годжо взял телефон, что-то быстро набрал большим пальцем, потом ещё раз посмотрел на экран, как человек, который уже всё решил и теперь просто сверяет время. — Аямэ, — сказал он. Она не сразу подняла голову. — М-м? — Мне нужно будет уехать. Ручка замерла. Она посмотрела на него снизу вверх. Он стоял у окна, уже в очках, одной рукой убрав телефон в карман. — Сейчас? — спросила она. — Да. К Мегуми. Её лицо мгновенно стало внимательнее. — Из-за задания? — Да, — спокойно ответил он. — Но ничего критичного. Я бы не оставлял тебя одну так просто, если бы дело было плохим. Она закрыла дневник, оставив палец между страниц, чтобы не потерять место. — С ним всё нормально? Годжо чуть склонил голову, и в этом движении была та самая терпеливая уверенность, которой он пользовался, когда хотел, чтобы его словам поверили без лишней паники. — Да. Просто хочу лично проверить, как всё прошло, и заодно не дать ему слишком рано почувствовать себя мучеником профессии. Аямэ невольно фыркнула. — То есть спасаешь его от его собственного лица? — Именно. У него опасная склонность смотреть на мир так, будто он уже несёт на плечах чужие грехи. Она тихо постучала ручкой по обложке дневника. — Я просто… — начала и чуть поморщилась, подбирая слова. — Он мне показался хорошим. Не хочется, чтобы с хорошими сразу что-то случалось. Годжо посмотрел на неё внимательнее, чуть мягче. — Это нормальная реакция, — сказал он. — Но Мегуми крепче, чем кажется. И осторожнее, чем любит показывать. Она кивнула, успокаиваясь, но не до конца. Он, конечно, это заметил. — Кроме того, — добавил он уже легче, — я еду именно потому, что предпочитаю, чтобы мои ученики оставались живыми и раздражающими как можно дольше. — Очень трогательная педагогическая позиция. — Я стараюсь. Он подошёл ближе, остановился у стола, бросил взгляд на её дневник и, к счастью, не стал читать через плечо. Вместо этого достал из сумки небольшую коробку и положил её рядом с ней на пол. Аямэ посмотрела на коробку, потом на него. — Что это? — Сюрприз из мира базовой человеческой цивилизации, — ответил он. — Открывай. Она отложила дневник в сторону и осторожно подняла коробку. Внутри лежал новый телефон. На секунду она просто уставилась на него, не двигаясь. — Сатору… — Твой старый уже дышит на ладан, — сказал он. — Он тормозит, трещит, выглядит так, будто пережил маленькую войну и не простил это никому. Для жизни в школе, общежитии и в целом в XXI веке тебе нужен нормальный телефон. Она провела пальцем по краю коробки, всё ещё не до конца веря. — Это… мне? — Нет, Яге. Конечно тебе. Аямэ подняла на него глаза и в них было столько чистого, незащищённого удивления, что он даже не стал шутить сразу. — Я… — Она выдохнула, потом неожиданно встала с пола так быстро, будто сидеть стало невозможно. — Спасибо. Правда. Это… очень много. Он чуть махнул рукой, будто хотел сбить пафос прежде, чем он успеет разрастись. — Не драматизируй. Завтра Идзити заедет за тобой утром и отвезёт в торговый центр. Купишь всё, что нужно для переезда в общежитие: одежду, бытовые мелочи, зарядки, косметику, всё, на чём задержится твой взгляд и что ты, как обычно, постесняешься попросить. Аямэ моргнула. — Подожди. Это тоже уже решено? — Да. — А меня спросить? — Я сейчас спрашиваю, — невозмутимо ответил он. — Ты хочешь переехать в общежитие без необходимых вещей и с телефоном, который может умереть от одного эмоционального сообщения? Она открыла рот. Закрыла. Потом очень серьёзно сказала: — Это был нечестно хороший аргумент. — Я знаю. Она снова посмотрела на новый телефон у себя в руках, потом на него. И в этот раз благодарность ударила глубже, потому что дело было не в вещи. А в том, что он снова подумал о том, о чём она сама ещё не успела подумать. Или успела, но привычно решила, что перебьётся. — Спасибо, — повторила она уже тише. — Правда. За всё это. Он улыбнулся — не широко, а как-то короче и теплее. — Привыкай, Хаясэ. Иногда о тебе будут заботиться. Не обязательно отбиваться каждый раз. Она опустила взгляд на коробку, потом снова подняла его и вдруг сказала, чуть неловко, но очень прямо: — Тогда… наверное, теперь ты не Сатору. Он приподнял бровь. — А? — Сэнсэй, — произнесла она, будто примеряя слово на вкус. — Раз уж я официально принята, с телефоном, общежитием и всем этим пугающе взрослым сервисом. Уголок его губ дрогнул. — Надо же. Повышение статуса. — Не зазнавайся, — буркнула она. — Это всё ещё с испытательным сроком. — Суровая ученица мне досталась. — Какой преподаватель, такая и карма. Он тихо усмехнулся. Потом взглянул на часы. — Ладно, мне пора. Дверь никому не открываешь. Если что-то почувствуешь странное — звони. Теперь у тебя хотя бы будет с чего. Она кивнула, уже серьёзнее. — Хорошо… сэнсэй. Он на секунду задержался, будто тоже отметил этот сдвиг, но никак его не прокомментировал. Только кивнул в ответ и направился к двери. Уже в прихожей Аямэ окликнула его: — Сэнсэй? — М-м? Она стояла посреди комнаты босиком, с дневником под мышкой и коробкой от телефона в руках. Немного растерянная, немного упрямая, всё ещё не привыкшая к тому, что её жизнь меняется так быстро. — Я не сломаю этот тоже, — сказала она очень серьёзно. — Постараюсь. Годжо рассмеялся. — Вот это и есть настрой, который я хочу видеть в учениках. Дверь за ним закрылась не резко, а спокойно. Квартира снова притихла. Аямэ постояла ещё пару секунд, слушая эту тишину, потом медленно вернулась на своё место на полу. Положила рядом новый телефон, открыла дневник на той же странице и после короткой паузы дописала ещё одну строку: «Кажется, у меня теперь есть сэнсэй. Это всё ещё звучит странно. Но уже не плохо». За окном город жил своей обычной вечерней жизнью. Внутри квартиры было тихо, ровно и почти по‑новому надёжно. И этой ночью одиночество уже не выглядело как пустота. Скорее — как пространство, в котором она понемногу начинала оставаться собой.