Баланс над бездной.

Документ был коротким. Слишком коротким для того, чтобы так сильно менять внутреннее равновесие. Аямэ перечитала строчку ещё раз. Потом ещё. Потом медленно подняла глаза от листа, будто надеялась, что если посмотреть на мир поверх бумаги, слова на ней как-то перестанут быть такими абсурдными. — Пред-первый ранг? — переспросила она. — Это… вообще не ошибка? Яга сидел за столом, как всегда тяжёлый, прямой, не располагающий к надежде на розыгрыш. — Нет, — сказал он спокойно. — Это предварительная оценка на основании отчёта по миссии, наблюдений преподавателей и анализа твоей техники в текущем состоянии. Он не делал пауз ради драматизма. Именно поэтому каждое слово звучало весомее. — Формально это ещё не окончательное присвоение. Но фактически — признание потенциала уровня выше среднего для твоего этапа подготовки. Аямэ снова посмотрела в лист. Чёрные печатные строки не изменились. Не смягчились. Пред-первый ранг. Это звучало уже не как школьная бумага. Как метка. Как ярлык, который вешают не на человека целиком, а на его опасность, полезность и перспективу. У стены, чуть в стороне, стоял Годжо. Прислонившись плечом, с привычным видом человека, который вроде бы здесь просто присутствует, но на самом деле замечает каждую микрореакцию в комнате. — Если тебя это утешит, — сказал он, — у части Совета после твоего отчёта действительно дёрнулся глаз. Аямэ медленно повернула к нему голову. — Это должно меня утешить? — Меня утешает, — невозмутимо отозвался он. Яга бросил на него короткий взгляд из разряда «не мешай мне быть директором», но спорить не стал. Аямэ сжала документ чуть сильнее. Гордость пришла первой — короткой, почти детской вспышкой. Потому что это всё-таки было признание. Не снисходительное «молодец, девочка». Не поблажка. Не тёплое поглаживание по голове за старание. Официальная оценка силы. Её силы. Но следом почти сразу поднялось другое. Недоверие к самой себе. И то неприятное, тихое напряжение, которое всегда приходило, когда на неё начинали смотреть слишком внимательно. — Я ведь правда только начала, — сказала она наконец. Не возражая, скорее пытаясь вслух сопоставить внутреннее ощущение с бумагой в руках. — Именно, — отозвался Годжо. На этот раз в его голосе было меньше шутки. — Ты только начала и уже инстинктивно смещаешь опору под целью, держишь энергию в движении и не рассыпаешься в реальном бою. Для системы это достаточно веский повод начать нервничать и писать красивые формулировки. Яга сцепил руки на столе. — Речь не только о потенциале, Хаясэ. Речь о темпе. Такие оценки не выдают из любопытства. Она опустила взгляд на бумагу. В груди было тесно от слишком разных чувств сразу. Это радовало. Это тревожило. И это раздражало тем сильнее, чем яснее становилось: ранг — это не просто цифра в деле. Это ожидания. Нагрузка. Чужие прогнозы. Опять на меня смотрят, подумала она. Но теперь — не как на девочку, которую надо куда-то пристроить. Как на силу. И, может быть, именно это было даже тяжелее. — Мне надо радоваться? — спросила она после паузы. Годжо хмыкнул. — Желательно. Яга ответил серьёзнее: — Тебе надо понять, что это меняет. С этого момента требования к тебе будут другими. Она вскинула глаза. — То есть теперь мне официально нельзя быть глупенькой? Уголок губ Годжо дёрнулся. Яга вздохнул так, как умеют только взрослые мужчины, давно смирившиеся с тем, что молодёжь существует. — Теперь тебе придётся быстрее учиться на собственных ошибках, — сказал он. — Звучит менее мило, чем хотелось бы. — Зато честно, — сухо заметил Годжо. Аямэ снова перевела взгляд на строку. Пред-первый ранг. Слишком высоко. Слишком рано. И всё же где-то глубоко внутри — правильно. Не потому, что она уже стала кем-то великим. А потому, что сама уже чувствовала: то, что просыпается в ней, не останется маленьким. Это понимание не принесло покоя. Но выпрямило спину. Она аккуратно сложила документ вдвое. — Ладно, — сказала тихо. Потом подняла голову уже ровнее. — Тогда я постараюсь соответствовать. Хотя бы без слишком позорных провалов на старте. — Вот это уже хорошая амбиция, — заметил Годжо. — Не сглазьте. — Я? Никогда. Яга поднялся из-за стола, давая понять, что формальная часть разговора закончена. — Свободна, — сказал он. — Но привыкай: теперь за твоим прогрессом будут следить внимательнее. Это не было угрозой. И от этого звучало неприятнее. Аямэ кивнула и развернулась к двери. Годжо оттолкнулся от стены и пошёл следом. Только когда они вышли в коридор и дверь кабинета закрылась за спиной, она выдохнула чуть заметнее. — У тебя сейчас лицо человека, который одновременно хочет гордиться, спрятаться и укусить кого-нибудь за лодыжку, — заметил Годжо. Она покосилась на него. — Очень точная и очень унизительная формулировка. — Зато экономит время. Несколько шагов они прошли молча. Потом Аямэ всё-таки призналась: — Мне не нравится, когда на меня так смотрят. — Знаю. — Будто я уже не совсем человек, а удачное вложение ресурсов. Годжо чуть повернул к ней голову. За тёмными очками глаз не было видно, но внимание ощущалось отчётливо. — Поэтому тебе и нужно как можно раньше самой понять, кто ты и как собираешься этой силой распоряжаться, — сказал он. — Иначе это с удовольствием решат за тебя. Она сжала сложенный лист в пальцах. — Очень вдохновляюще. — Я сегодня вообще в ударе. Она хмыкнула, но уже без настоящего раздражения. Потому что под всем этим — под официальной формулировкой, под чужими глазами, под новыми ожиданиями — жило ещё кое-что, чего она не могла не признать. Ей было приятно. Страшно приятно. Почти до глупости. Потому что впервые кто-то увидел в ней не просто выжившую. Не просто удобное тело, которое можно выставить на свет и заставить работать. А силу, которую нельзя не признать.

***

Школа очень быстро доказала Аямэ, что даже к чудовищам, проклятиям и странным учителям привыкнуть легче, чем к тому факту, что здесь буквально на каждом углу может ждать что-то новое. Со второкурсниками получилось именно так. Сначала она увидела их издали в коридоре, потом во дворе, потом уже ближе, в один из дней, когда Годжо с тем подозрительно довольным видом повёл её в тренировочный зал и заявил, что «пора расширять социальный круг, пока ты окончательно не решила, что первокурсники — это весь мир». Аямэ вошла в зал последней, привычно собранная, но всё ещё слегка настороженная. Потом увидела Панду. И совершенно неэстетично вскрикнула: — Нихера себе! Все сразу обернулись. Панда моргнул. Аямэ уставилась на него во все глаза, вскинула ладонь, будто собиралась извиниться, но вместо этого выдала с предельно серьёзным лицом: — Простите, просто… это очень хороший костюм. Очень. Даже слишком. У нас в цирке таких реалистичных не было. На несколько секунд повисла тишина. Юдзи согнулся пополам первым. Нобара закрыла лицо рукой. У Маки едва заметно дёрнулся уголок рта. Панда посмотрел на Аямэ с выражением, в котором уже читалась усталость человека, проходившего через это не впервые. — Это не костюм, — сказал он. Аямэ моргнула. Потом прищурилась. Посмотрела ещё раз уже внимательнее, почти профессионально, будто искала молнию, швы или хотя бы голову актёра внутри. Ничего не нашла. — Подожди, — медленно сказала она. — Ты… правда Панда? — Да. Она замолчала, переваривая это с таким видом, будто мир только что без предупреждения сменил жанр. Потом её взгляд метнулся к Годжо, потом снова к Панде. — Так, подожди, — ещё серьёзнее сказала она. — То есть директор реально… сделал Панду? — Аямэ, — с опасной интонацией начала Нобара. Но было уже поздно. Аямэ вскинула палец, будто сама пыталась дойти до сути по шагам: — Нет, я сейчас не в плохом смысле. Я пытаюсь понять семейную динамику. Если он тебе как бы отец, то ты его называешь директором, или… папой, или… Она запнулась буквально на долю секунды, но всё же закончила с убийственной серьёзностью: — …папочкой? На этот раз засмеялись уже почти все. Юдзи чуть не сел на пол. Нобара простонала: — Нет. Нет, нет, нет. Зачем ты договорила именно до этой формы? Панда медленно прикрыл морду лапой. — Нет, — ответил он с достоинством. — Но спасибо. Теперь этот кошмарный вопрос действительно будет жить во мне вечно. — Я просто должна была уточнить, — честно сказала Аямэ. — Конечно должна была, — мрачно пробормотала Нобара. — Потому что ты не умеешь жить спокойно. — Это правда, — весело подтвердил Юдзи. После Панды Аямэ почти сразу переключилась на Тоге. Он стоял чуть в стороне, тихий, собранный, с этой своей странной, плотной тишиной вокруг, которая не выглядела застенчивостью. Скорее как заранее натянутая граница. Для Аямэ это, разумеется, оказалось прямым приглашением немедленно туда сунуться. Она подошла на полшага ближе и прищурилась. — Так, — сказала она. — А ты почему молчаливый и красивый с таким подозрительным видом? Это врождённое или тебя так школа испортила? Тоге моргнул. — Лосось. Аямэ замерла. — Это… «отстань» или «доброе утро»? — Тунец с майонезом. Она обернулась на остальных. — Он сейчас со мной флиртует, угрожает или предлагает обед? Панда хмыкнул. Юдзи уже снова смеялся. Нобара махнула рукой. — Сдайся. Это Инумаки. Ты его нормально не раскрутишь с первого раза. Аямэ снова посмотрела на Тоге и очень серьёзно сказала: — Ладно. Но я к тебе ещё вернусь, человек-начинка-онигири. Тоге, кажется, даже чуть улыбнулся глазами. А потом она увидела Маки. И вот тут её настроение почти сразу переключилось. Не в страх, а во внимание. Маки Зенин была из тех людей, рядом с которыми тело само начинало вести себя собраннее. Никакой лишней мягкости, никакой случайной расслабленности. Собранные в хвост волосы, очки, прямая спина и взгляд человека, который слишком давно понял, что рассчитывать в первую очередь надо на себя. — Это та самая новенькая? — спросила Маки у Годжо, без особого интереса в голосе, но и без пренебрежения. Просто оценивающе. — Та самая, — легко подтвердил он. — Хаясэ. Пред-первый ранг. Уже кусается, уже двигает пространство, уже считает себя довольно впечатляющей. — Я так не говорила, — сразу отозвалась Аямэ. — Но подумала. — Может быть. Маки скользнула по ней спокойным взглядом. И именно в этой сухости Аямэ почти сразу уловила что-то знакомое. Сдержанность. Ту форму жёсткости, под которой иногда прячется человек, давно отучивший себя быть удобным, но не разучившийся быть надёжным. — Дерёшься чем? — спросила Маки. — Телом, — честно сказала Аямэ. Потом, подумав, добавила: — Иногда ещё полом. — Многообещающе, — сухо заметила Маки. Годжо хлопнул в ладони. — Отлично. Значит, будем бить друг друга во имя образования. Он повернулся к Аямэ. — И сразу предупреждаю, Хаясэ: Маки очень сильная физически. Очень. Так что не зазнавайся только потому, что ты умеешь красиво летать и угрожающе делать шпагат. — Я не зазнаюсь, — сказала Аямэ. Нобара кашлянула так выразительно, что это само по себе было комментарием. Юдзи отвернулся, пряча улыбку. Мегуми просто закрыл глаза на секунду, как будто экономил силы. — Я сказал «не зазнавайся», — повторил Годжо уже веселее. — А не «соври мне в лицо». — Сенсей, вы чудовище. — Но правое чудовище. Они вышли на татами. Остальные остались по краю достаточно близко, чтобы Аямэ всем телом ощущала: на неё сейчас будут смотреть. Маки взяла в руки боевой шест. Не рисуясь. Просто как человек берёт вещь, которая давно стала продолжением его тела. Аямэ встала напротив, чуть пружиня в коленях, уже на автомате уходя в свой знакомый баланс. — Готова? — спросила Маки. — Нет, — честно ответила Аямэ. — Но это ведь никого никогда не останавливало. Уголок губ Маки дрогнул. — Уже лучше. Начали они быстро, без церемоний. Маки пошла вперёд первой — коротко, точно проверяя дистанцию, потом ударила шестом сверху, не в полную силу, но достаточно жёстко, чтобы сразу стало ясно: это не дружеский танец. Аямэ ушла в сторону почти на инстинкте. Её тело тут же зажило в привычной логике движения: она повернулась, проскользнула и ушла с линии. — Она реально танцует, — шепнул Юдзи. — Она выживает привычным ей способом, — тихо сказал Мегуми. Маки не тратила время на восхищение. Второй удар пошёл сбоку, третий — в ноги, четвёртый — ложный, чтобы вскрыть реакцию. Аямэ отвечала своим уже понятным стилем: не ломала темп в лоб, а обтекала его. Уходила из-под давления, скользила по касательной, иногда буквально в последний момент. Пару раз её ладони коснулись пола, и движение сразу переливалось в новый угол атаки — почти акробатический, но злой. Она зашла через низ, выбросила ногу в развороте, потом ушла в стойку на руках и с разворота попыталась выбить Маки из ритма. Юдзи аж подался вперёд. Панда одобрительно гуднул. Тоге тихо сказал: — Лосось. Но Маки была не из тех, кого сбивают красивыми неожиданностями. Она читала траекторию. Читала саму привычку Аямэ двигаться эффектно там, где можно было бы двигаться просто жёстко. Через несколько обменов она резко сократила дистанцию. И вот тут стало хуже. Потому что в ближнем бою разница в сухой физической мощи сразу стала заметна. Маки не просто была сильнее — она была плотнее. Её сила не вспыхивала рывками, а стояла в теле как основа. Аямэ ещё пыталась выворачиваться, сбрасывать угол, играть ритмом, но Маки уже поймала её. И через секунду Аямэ уже оказалась на мате. Но даже падение она отработала красиво, перекатом, не отдав телу разбиться. Но всё равно на мате. А Маки над ней. — Стоп, — сказал Годжо. — Победа Маки. И очень полезный жизненный урок для Хаясэ о том, что пластика не заменяет массу. — Сенсей, — с пола мрачно сказала Аямэ. Юдзи хрюкнул от смеха. Нобара фыркнула. Аямэ села и уставилась на всех с таким по-детски оскорблённым лицом, будто у неё только что отобрали право быть главной в собственном внутреннем театре. — Это было нечестно, — заявила она. Маки посмотрела на неё сверху вниз. — Конечно, — сказала она сухо. — Мир вообще редко играет честно. Вставай. И протянула руку. Аямэ посмотрела на неё, потом всё-таки взялась за ладонь и поднялась, всё ещё с явной, почти смешной обидой на лице. — Я почти поймала темп, — пробормотала она. — Почти, — согласилась Маки. — Но ты слишком любишь красиво двигаться. Это было сказано без издёвки, а прямо и жёстко. И почему-то от этого не хотелось спорить. — А это плохо? — спросила Аямэ, всё ещё тяжело дыша. Маки поправила хват на шесте и пожала плечом. — Нет. Пока ты не начинаешь любить это больше, чем победу. Аямэ замолчала. Потому что фраза попала. Маки это тоже заметила, но не стала добивать. Только чуть сдвинула очки и добавила уже спокойнее: — У тебя хороший бойцовский инстинкт. И сила есть. Но если против тебя встанет кто-то, кому плевать на твою грацию, тебе придётся научиться быть жёстче, проще и злее. — Злее я умею, — буркнула Аямэ. — Верю, — сказала Маки. — Проще, похоже нет. Юдзи тихо прошептал Нобаре: — Это сейчас была моральная казнь.  — И абсолютно заслуженная, — так же тихо ответила та. Аямэ бросила на них взгляд. — Я всё слышу. — Прекрасно, — сказала Нобара. Маки уже отошла на шаг, давая ей пространство прийти в себя, и именно в этом было то, что Аямэ заметила с самого начала: под грубостью у неё действительно жила доброта. Не мягкая и ласковая, но настоящая. Та, которая не сюсюкает, а помогает тебе стать крепче, даже если сначала это ощущается как удар по самолюбию. Годжо подошёл ближе, сунув руки в карманы. — Ну что, Хаясэ? — спросил он сладко. — Всё ещё не зазнаёшься? Аямэ подняла на него очень мрачный взгляд. — Сейчас начну. Из принципа. — Отлично. Значит, жива. На этот раз даже она не удержалась от короткого фырканья. Бок ныл, плечо тянуло, гордость была задета самым тупым и детским образом. Но внутри, под этой обидой, уже начинало собираться другое. Азарт. Понимание. И очень чёткое, почти злое желание в следующий раз продержаться дольше. А возможно и уложить Маки самой.

***

После тренировки Аямэ не пошла к себе. Даже не особенно думала, куда именно идёт. Просто ноги сами понесли туда, где в последнюю неделю у неё почему-то всё чаще получалось дышать ровнее, чем в других местах. К учительской. Дверь была приоткрыта. Годжо сидел у окна, полубоком к свету, с какими-то бумагами в руках и в своих тёмных очках. Вид у него был подозрительно мирный, как у человека, который либо действительно работает, либо очень талантливо изображает это на случай свидетелей. Он услышал её шаги ещё до того, как она вошла полностью. — Хаясэ, — сказал он, не поднимая головы. — Если ты пришла жаловаться на Маки, предупреждаю сразу: я на её стороне. Аямэ молча закрыла за собой дверь, подошла ближе и остановилась прямо перед ним. Только тогда он всё-таки поднял голову. И почти сразу убрал из голоса обычную игровую лёгкость. Потому что да: она была не в слезах, не в истерике, не сломанная, но расстроенная по-настоящему. Слишком тихая и собранная снаружи, чтобы не разваливаться внутри. — О, — сказал он уже мягче. — Всё настолько плохо? Аямэ посмотрела на него исподлобья. — Я проиграла. — Это я заметил. — Не так. Он чуть наклонил голову. Она отвела взгляд в сторону и мрачно выдала: — Я проиграла и ещё узнала о себе что-то неприятное. Это вообще двойное унижение. Уголок его губ дрогнул.  — Маки талантлива в сфере травмирующей честности. — Это не талант. Это преступление. Годжо отложил бумаги на стол. — Садись. Она села. Но не на стул напротив. А прямо на пол рядом с ним, почти у его ноги, как будто это вообще было самым логичным решением в мире. Годжо посмотрел вниз. Потом снова на неё. — Хаясэ. — М-м? — Ты сейчас очень нагло нарушаешь субординацию. Она подтянула к себе одно колено и уткнулась в него подбородком. — Я расстроенная. Мне можно. — Какая удобная юридическая позиция. — Спасибо. Несколько секунд она молчала. Потом сказала, не поднимая глаз: — Меня даже не то обидело, что она меня уложила.  — А что тогда? Аямэ поморщилась так, будто сама формулировка была ей неприятна. — То, что она увидела это сразу. Что я всё ещё… — она повела рукой в воздухе, злясь на слова, — всё ещё слишком думаю, как выгляжу со стороны. Даже когда дерусь. Даже когда не должно быть до этого вообще никакого дела. Годжо слушал молча и это тоже было у него формой внимания: не перебивать, пока она сама дойдёт до сути. — Как будто у меня в теле до сих пор застряла эта идиотская привычка, — продолжила Аямэ уже тише. — Делать не просто хорошо. А ещё и так, чтобы на это посмотрели. Чтобы это было… красиво. Чисто. Эффектно. Будто если уж жить, то обязательно в свете. — Учитывая твой бэкграунд, — заметил он, — это не самый шокирующий симптом. Она бросила на него мрачный взгляд. — Сенсей, я тут вообще-то страдаю. — Я вижу. И очень бережно структурирую твои страдания. Она тихо фыркнула. Но совсем чуть-чуть. Потом снова сникла. И в следующую секунду сделала то, что, кажется, сама до конца не продумала. Просто подвинулась ближе и осторожно прислонилась виском к его колену. Не театрально или провокационно, а совершенно по-детски. Как человек, у которого закончились внутренние подпорки, и он молча выбрал внешнюю. Годжо замер всего на мгновение. Потом выдохнул почти неслышно. — Хаясэ, — сказал он. — Я знаю, — пробормотала она. — Это опять нарушение субординации. — Очень грубое. — Угу.  — И ты продолжаешь. — Угу. Он покачал головой так, будто давно уже проиграл эту конкретную битву. Потом всё-таки опустил руку ей на голову. Не сразу начиная гладить, а просто давая почувствовать вес ладони, разрешение, присутствие. И только потом пальцы медленно прошлись по волосам, по выбившимся после тренировки прядям, очень легко и спокойно. Аямэ закрыла глаза. — Вот, — сказала она тихо. — Именно это мне и было нужно. — Поразительно. А словами через рот ты это оформить не могла? — Могла. — И? — Мне лень, — честно ответила она. — Я устала, побили мою гордость и чуть-чуть меня. — Чуть-чуть тебя — это допустимо. Гордость даже полезно иногда. — Вы ужасный. — Но с рабочими руками. Она опять тихо хмыкнула. Пауза стала мягче. За окном уже темнело, в коридоре кто-то прошёл мимо, в школе жила обычная вечерняя жизнь, а внутри учительской всё как будто чуть замедлилось. — Сенсей, — спросила она через некоторое время, не открывая глаз, — а можно тупой вопрос? — У тебя сегодня абонемент. — Если я в бою выгляжу слишком красиво… это значит, что я плохой боец? — Нет, — ответил он сразу. — Это значит, что у тебя пока слишком заметен старый язык тела. Она чуть нахмурилась. — Это как? — Как акцент, — сказал Годжо. — Ты уже говоришь на новом языке. Но старые интонации всё ещё слышны. Аямэ переварила это в тишине. — Фу, — сказала потом. — Умно. Не люблю, когда вы умно отвечаете. — А как надо было? «Нет, солнышко, ты идеальна»? Она открыла один глаз и очень серьёзно посмотрела на него снизу вверх. — Ну… можно было хотя бы попробовать. — Абсолютно исключено. Она снова уткнулась лбом в его колено. — Жестокий человек. — Стабильный человек. Пальцы у неё на юбке чуть сжались. Потом она вдруг спросила совсем неожиданно, с той своей нелепой искренностью, которая всегда приходила в самые странные моменты: — А вам когда-нибудь говорили что-нибудь такое, после чего хотелось лечь лицом в пол и больше не существовать? Годжо даже усмехнулся. — Регулярно. Я просто слишком красив, чтобы долго лежать. — Ненавижу, что это прозвучало убедительно. — Благодарю. Она вздохнула, потом чуть повернула голову, теперь уже прижимаясь к его ноге щекой удобнее, словно окончательно решила, что раз позориться — то с комфортом. — А если серьёзно? Он помолчал секунду. — Да, — сказал он уже без шутки. — Конечно. Особенно когда тебя критикуют в той точке, где ты и сам про себя всё понимаешь, но надеялся, что никто не заметит. Аямэ открыла глаза. Это попало точно.  — Вот, — шепнула она. — Именно так. — Я знаю. Снова наступила тишина. На этот раз уже не неловкая, а работающая. — И что потом делать? — спросила она. — Сначала дуться, — ответил он. — Это важный этап. — Я уже. — Вижу. Потом использовать. — В смысле? Он чуть наклонился вперёд, продолжая гладить её по волосам. — Маки не сказала, что твоя красота в бою мусор. Она сказала, что сейчас ты местами подчиняешься ей больше, чем ситуации. Это разные вещи. Аямэ слушала очень внимательно. — Ты не обязана становиться грубой, тяжёлой и прямолинейной только потому, что кто-то сильнее тебя именно так, — продолжил он. — Тебе не надо выжигать из себя всё изящное. Надо сделать так, чтобы оно работало на тебя, а не управляло тобой. Она долго молчала. Потом очень тихо сказала: — То есть мне не надо переставать быть собой. — Ни в коем случае, — сказал Годжо. — Это будет чудовищная потеря материала. Она фыркнула уже заметнее. — Опять издеваетесь. — Поддерживаю в доступной тебе форме. — У вас отвратительная доступная форма. — Зато ты на неё отлично реагируешь. Аямэ наконец чуть отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. Глаза у неё всё ещё были расстроенные, но уже не потухшие. — А можно ещё один тупой вопрос? — Конечно.  — Если я сейчас просто совсем нагло попрошу… ещё немного вот этого, — она неопределённо качнула головой, намекая на его руку в её волосах, — это будет очень позорно? Годжо посмотрел на неё несколько секунд. Потом абсолютно серьёзно ответил: — Невыносимо позорно. Она сразу сникла. И в ту же секунду он добавил: — Так что, к счастью для нас обоих, разрешено. И снова мягко провёл ладонью по её волосам. Аямэ выдохнула так, будто именно этот воздух держала в себе весь вечер. Потом, уже совсем тихо, почти сонно от усталости, сказала: — Знаете… вы иногда подозрительно удобный человек. — Иногда? Какое оскорбительное занижение заслуг. — Не зазнавайтесь. — Поздно. Она улыбнулась — маленько, устало, но по-настоящему. И осталась сидеть у его ног ещё немного, уже не пытаясь казаться ни сильной, ни взрослой, ни собранной. Просто девочкой, у которой сегодня болело самолюбие, гудели мышцы и очень сильно хотелось, чтобы рядом оказался кто-то, в чьём присутствии можно не держать спину идеально ровной каждую секунду. А Годжо, как ни странно, именно этим человеком и оказался.