Баланс над бездной.

Утро началось не с лекций. И не с тренировочного зала. — Пойдём, — сказал Годжо, появившись рядом с Аямэ в коридоре с тем самым видом, который не предвещал ничего спокойного. — У меня для тебя педагогически сомнительный, но очень красивый план. Аямэ, ещё не до конца проснувшаяся, но уже достаточно знакомая с его интонациями, сразу прищурилась. — Это звучит как ловушка. — Нет, — невозмутимо ответил он. — Это звучит как подарок. Ловушка будет потом. Она хмыкнула и всё-таки пошла за ним. Оружейная встретила их прохладой, сухим запахом дерева, металла и масла.  На стойках, на стенах и в закрытых витринах лежало и висело то, что у обычного человека вызвало бы в лучшем случае уважение, а в худшем — немедленное желание выйти и сделать вид, что он никогда этого не видел. Аямэ замедлила шаг почти сразу. Несмотря на всё, что она уже успела пережить в школе, в оружии до сих пор было что-то особенное: не только опасное, но и интимное. Как будто каждая вещь здесь заранее ждала руки, которая либо станет ей правильной, либо нет. Годжо прошёл вдоль одной из стоек, остановился и достал длинный чёрный футляр. — Я тут подумал, — сказал он, ставя его на стол. — Раз уж ты не просто акробатка, а человек, который в прошлом буквально строил отношения с вертикальной опорой… Аямэ моргнула. — Это сейчас было очень странное описание пилона. — Но точное. Он открыл футляр. Внутри лежал посох. На первый взгляд простой: тёмный, гладкий, без вычурного декора, с лёгким металлическим отблеском у концов. Но даже в покое в нём чувствовалось что-то живое. Аямэ подошла ближе. — О-о, — выдохнула она почти благоговейно. — Это уже красиво. — Подожди, — сказал Годжо. — Он ещё и умный. Она посмотрела на него с подозрением. — В каком смысле? — В таком, что длина у него не фиксированная. Вливаешь проклятую энергию и он удлиняется или укорачивается по воле владельца. На секунду она просто уставилась на посох. Потом медленно подняла глаза на Годжо. Потом снова на посох. А потом выдала с предельной серьёзностью: — Сенсей. Вы нашли для меня магическую палку мечты. Годжо улыбнулся. — Я знал, что ты оценишь. — Нет, я серьёзно. Это же буквально… — она взяла посох в руки, ощущая его вес, баланс, гладкость под пальцами, — это же незаконно удобно. Кто вообще разрешил сделать что-то настолько под меня? — Я, — сказал Годжо. — Я вообще много чего разрешаю в этом мире. Аямэ рассмеялась ярко, открыто, так, как смеялась в моменты чистого, детского восторга, не успевшего ещё превратиться в иронию. Она прокрутила посох в ладонях, сперва осторожно, потом смелее, на уровне инстинкта уже проверяя центр тяжести. — Он идеальный, — сказала она. Потом тут же поправилась: — Нет, не идеальный, это опасно говорить. Но он очень, очень, очень хорош. — Звучит как признание в любви. — Пока только как первый удачный флирт, — серьёзно ответила она. Потом быстро вскинула взгляд на Годжо: — Спасибо. Правда. На этот раз в её голосе не было шутки. Он кивнул так легко, будто это не стоило упоминания, хотя, конечно, стоило. — Пошли на стадион, — сказал он. — Посмотрим, умеешь ли ты обращаться со своим новым романом. Стадион встретил их ветром, открытым пространством и сухим шорохом дорожек под ногами. Утро было ясным; небо над школой казалось слишком мирным для того, что здесь обычно происходило. Аямэ вышла на середину площадки с посохом в руках и на секунду просто замерла, прислушиваясь к телу. Это было почти мгновенно. Оружие не ощущалось чужим. Не идеально своим ещё, для этого нужно время, но уже понятным. Годжо остался чуть в стороне, сунув руки в карманы. — Для начала, — сказал он, — покажи, что ты делаешь без попытки впечатлить меня художественной гимнастикой. Она вскинула бровь. — Сенсей, вы меня ужасно недооцениваете. Я могу впечатлять и без гимнастики. — О, это я знаю. Вопрос в другом: умеешь ли ты работать. — Какая грубость. Но она всё-таки собралась. Сначала просто вращала посох, чтобы поймать инерцию. Потом добавила больше скорости. Посох свистнул в воздухе, описывая чистую дугу, и Аямэ сразу почувствовала, как легко он продолжает мысль тела. Она влила немного проклятой энергии и посох удлинился плавно, почти текуче. Её глаза вспыхнули снова.  — Это так круто, что я сейчас расплачусь. — Не надо. Мне потом писать отчёт. Аямэ фыркнула и, не теряя ритма, вбила посох концом в землю, проверяя устойчивость. И уже в следующую секунду её тело пошло вверх так естественно, будто между стадионом и цирковым прошлым никогда не было разрыва. Она вышла во флаг параллельно земле, потом вскинула ноги в облёт с разворотом, будто она не тренировалась, а ловила в воздухе собственный старый язык тела и подчиняла его новому смыслу. Годжо, наблюдая, чуть склонил голову. — Ну да, — протянул он. — Конечно. Как я вообще сомневался, что ты начнёшь использовать оружие как продолжение пилона. — Это не «как пилон», — отозвалась она, уже наверху. — Это культурный синтез. — Это цирк. Она вытащила посох из земли одним рывком, тут же укоротила его в движении и с разворота пошла в серию коротких, быстрых и резких ударов. Годжо ушёл от всех так легко, что это почти оскорбляло. Не изматываясь, не напрягаясь. Просто смещаясь на полшага, на полдоли секунды, на то самое бесконечно раздражающее расстояние, где он уже не там, где был, но ещё недостаточно далеко, чтобы это выглядело как нормальное уклонение. — Вы невыносимы, — сказала Аямэ сквозь зубы, снова заходя на удар. — Знаю. Она ударила ещё раз — шире, быстрее, добавляя энергию в ускорение посоха. Он опять ушёл. — Нет, правда, — сказала она уже злее. — Это невозможно. — Добро пожаловать в мою биографию. Она рыкнула совсем по-настоящему и снова удлинила посох прямо в движении, меняя дистанцию в последнюю секунду. На этот раз Годжо пришлось отклониться заметнее. Аямэ сразу оскалилась в улыбке. — Ага! — Не «ага», — спокойно ответил он. — Это всё ещё не попадание. — Но уже моральная победа. — Очень маленькая и очень моральная. Она пошла снова воткнув посох в землю, забравшись на него выполнила один быстрый оборот, потом ещё, уже больше по наитию, чем по заданию.  Ветер подхватил нижние пряди её волос, форма натянулась по телу в движении, и на секунду это действительно было слишком красиво, чтобы быть просто тренировкой. Годжо заметил это и, разумеется, решил испортить. В тот момент, когда Аямэ снова забралась выше, привычно перехватив опору коленом и рукой, он шагнул ближе и легко, почти подло, выбил основание посоха из стабильного положения. — Сенсей! Она не успела перестроиться. Точнее, почти успела, но не до конца. Мир качнулся слишком резко. И в следующую секунду она уже падала: не высоко, но достаточно внезапно, чтобы тело не успело сделать вид, будто всё так и было задумано. Годжо поймал её сразу. Одной рукой под спину, другой под бёдра, легко, уверенно, как будто для него это вообще не требовало усилия. Но для Аямэ времени вдруг стало как будто больше. Слишком близко, резко и отчётливо. Она уставилась на него сверху вниз. Точнее, теперь уже наоборот, снизу вверх, потому что висела у него на руках самым неловким и очевидным образом из возможных. Её ладонь машинально вцепилась в ткань его формы у плеча. — Это было подло, — сказала она тихо. — Это было обучающе.  — Нет, подло. — Одно другому не мешает. Но голос у него тоже стал чуть ниже. Аямэ вдруг очень остро поняла, насколько близко его лицо. Насколько спокойно он её держит. Насколько легко для него это выглядит и насколько не легко почему-то становится ей. Щёки предательски потеплели. — Вы, — сказала она, стараясь вернуть себе хотя бы часть обычной язвительности, — специально ждали момент, когда можно будет изящно поймать меня на руки? Уголок его губ дрогнул. — Хаясэ, не льсти себе. Я ждал момент, когда ты снова решишь, что высота делает тебя неуязвимой. — Это почти оскорбительно разумная версия. — Спасибо. Она не шевелилась ещё секунду дольше, чем следовало бы. Потом сама это поняла и тут же неловко прокашлялась. — Можно меня уже поставить? А то это начинает выглядеть как очень странная иллюстрация к нарушению педагогической дистанции. — Можно, — сказал он. Но не сразу. Сначала очень аккуратно опустил её на землю, не отпуская резким движением, а дождавшись, пока она действительно поймает равновесие. Когда её ноги коснулись покрытия, Аямэ тут же отступила на полшага, убирая волосы за ухо слишком быстрым жестом. — Всё нормально, — сказала она. — Конечно. — Я вообще не смутилась. — Разумеется. Она прищурилась. Годжо улыбнулся очень явно довольный тем, что она теперь смотрит на него чуть настороженнее обычного. — Если хочешь, можем записать в учебный журнал: «ученица успешно освоила новый посох, частично освоила падение, не до конца освоила собственное лицо после поимки». — Я вас сейчас ударю. — Вот это уже правильный настрой. Продолжим. И она действительно продолжила. С чуть более горячими щеками и менее ровным дыханием. И с очень опасным новым знанием о том, что его руки оказываются там, где её тело почему-то запоминает их слишком хорошо.

***

После уроков воздух казался особенно лёгким. Дорожка за пределами школьной территории шла плавным уклоном вниз, мимо ограды, редких деревьев и длинных полос уже остывающего асфальта. Колёса лонгбордов мягко шуршали по поверхности, иногда чуть громче входя в поворот, иногда почти бесшумно, когда удавалось поймать особенно ровный ритм. Аямэ ехала чуть впереди, потом сбрасывала скорость, позволяя Юдзи поравняться с ней, потом снова уходила дальше не соревнуясь, а играя.  Волосы, собранные наполовину, давно растрепались ветром; выбившиеся белые пряди то лезли в лицо, то отлетали назад. На поворотах она чуть ниже опускала корпус, работая телом так естественно, будто лонгборд был не доской, а ещё одной версией её собственного равновесия. Юдзи поймал её ритм быстро. Он вообще двигался так, как двигаются люди, которые с детства доверяют своему телу и не думают о нём отдельно от себя. Без лишнего напряжения, без осторожной зажатости новичка: легко, живо, с тем самым удовольствием, которое невозможно подделать. Они пролетели ещё один длинный участок, потом почти одновременно сбросили скорость у более спокойного отрезка дороги. Аямэ оттолкнулась ногой, снова набирая ход, посмотрела на него через плечо и, не скрывая улыбки, закончила мысль, с которой, очевидно, начала ещё несколькими секундами раньше: — …и я, значит, просыпаюсь в полной уверенности, что на меня наконец-то упало проклятие. Юдзи повернул к ней голову на ходу. — Подожди. Что? Аямэ коротко рассмеялась, ловко переставляя ногу на доске. — Нет, серьёзно. Самое ужасное пробуждение в моей жизни. Я спала в вагончике, никого не трогала, у меня был последний мандарин. Последний, Юдзи, это важная деталь. И вдруг чувствую, что на мне кто-то сидит. Она вскинула руку, изображая вес этого «кого-то». — Я открываю глаза, а на мне сверху мартышка. Настоящая. Маленькая, наглая, с абсолютно бандитской мордой. И она, пока я соображаю, что вообще происходит, спокойно чистит мой последний мандарин. Юдзи уже начал смеяться. Аямэ, заметив это, тут же оживилась ещё сильнее. — Причём не просто чистит. С выражением лица человека, который считает, что это я влезла в её завтрак. Она так точно изобразила чужую невозмутимую наглость, что самой стало смешно. — И ты знаешь, что было хуже всего? — продолжила она, чуть замедлившись, чтобы не потерять мысль. — Я даже не сразу закричала. Я сначала просто лежала и смотрела на неё, потому что мозг честно пытался решить: это ещё сон, нервный срыв или меня реально грабит обезьяна. Юдзи расхохотался уже в голос. Аямэ довольно покосилась на него и качнулась на доске чуть шире, поймав новый плавный поворот. — А потом из окна снаружи появляется довольная рожа нашего дрессировщика и говорит: «О, проснулась? Она тебя выбрала». Она на секунду даже прикрыла глаза от возмущения, снова проживая эту несправедливость. — Выбрала! Как будто это не он запустил её ко мне через окно, пока я спала, псих ненормальный. Ветер снова толкнул пряди ей в лицо. Она сдула одну с губ, всё ещё смеясь на остатке рассказа, и добавила уже почти с оскорблённым достоинством: — И самое мерзкое — мандарин она доела полностью. Даже не поделилась. Юдзи всё ещё смеялся, качнувшись на лонгборде чуть в сторону от новой волны хохота. — Нет, подожди, — выдохнул он. — То есть тебя буквально ограбила мартышка? — Не просто ограбила, — поправила Аямэ с возмущённым достоинством. — Униженно ограбила. С визуальным контактом. Юдзи снова фыркнул. Они проскользили ещё немного вниз по дороге, потом выровнялись на более спокойном участке. Вечерний свет уже мягчел, асфальт под колёсами шумел ровно и убаюкивающе, а тело после уроков наконец двигалось не для пользы, а просто потому, что не могло не двигаться. Аямэ оттолкнулась ногой, набирая чуть больше скорости, и продолжила уже с тем особым азартом, который появлялся у неё, когда история нравилась ей самой. — Ну, я, конечно, этого так не оставила. Юдзи покосился на неё с интересом. — Даже не сомневаюсь. Она вскинула подбородок, явно довольная собой. — У этого дрессировщика был попугай. Очень умный, очень мерзкий и с отличной памятью на чужие интонации. И вот я недели две подкармливала эту пернатую тварь яблоками, чтобы он начал ко мне нормально относиться. — Уже звучит как преступление с подготовкой, — заметил Юдзи. — Это и была подготовка, — невозмутимо ответила Аямэ. — Потому что потом я научила его говорить имя любовницы нашего дрессировщика. Юдзи чуть не сбился с доски. — Чего? Она повернулась к нему через плечо, глаза у неё уже смеялись. — Но не просто имя. Это было бы слишком скучно. Я научила его говорить это так, чтобы даже самый наивный человек сразу понял: там не рабочие отношения. Юдзи смотрел на неё уже не просто весело, а почти с благоговейным ужасом. — Аямэ… — Что? Я старалась. — Что именно он говорил? Она хмыкнула, вспоминая. — Что-то вроде: «Мика, не сейчас, жена рядом», — с торжественной невинностью произнесла она. — И ещё пару вариаций в том же духе. Я очень тщательно работала над программой. Юдзи уставился на неё. Потом всё-таки засмеялся снова коротко, неверяще. — Это ужасно. — Спасибо. Она явно ожидала, что он будет смеяться дольше, и по инерции продолжила уже с той же бодрой интонацией: — Самое смешное, что попугай выдал это не при мне. Я вообще была в соседнем секторе, когда у них там всё взорвалось. Его жена сначала не поняла, потом переспросила. Попугай повторил. Потом ещё раз. И, насколько я поняла по крикам, у кого-то в тот вечер очень резко закончилась семейная стабильность. Юдзи уже не смеялся так свободно, как секунду назад. Улыбка ещё оставалась, но стала неровнее. Аямэ, не заметив этого сразу, продолжала: — Он потом на меня орал так, будто это я лично его в чужую постель толкнула. Прямо орал-орал, на весь служебный сектор. А начальство… Она запнулась всего на миг, подбирая формулировку, как будто это была просто не самая важная часть истории. — Ну, начальству, конечно, тоже не понравилось. Меня наказали. Юдзи нахмурился. — Как? Она пожала плечом слишком легко. — Да ерунда. Заперли в вагончике на два дня почти без еды, сняли с выступлений на неделю и ещё заставили потом отрабатывать за троих. Ничего нового, в общем. Колёса продолжали шуршать по асфальту. Где-то вдалеке каркнула птица. Аямэ проехала ещё несколько метров, прежде чем наконец почувствовала, что рядом стало как-то иначе тихо. Она чуть повернула голову. Юдзи больше не смеялся. Он ехал рядом, всё так же ровно держа баланс, но в лице у него уже не было той лёгкости, которая жила там минуту назад. Только сжатая челюсть и очень знакомая ей тень. Та, которая появлялась, когда он слышал о чьей-то боли и не мог сделать вид, что это просто история. Аямэ моргнула. — Что? Он не ответил сразу.  Потом очень осторожно спросил: — Ты сейчас это рассказываешь как смешную месть? Она открыла рот. И только тут, как бывает иногда, смысл собственной истории вернулся к ней снаружи, чужими ушами. Мартышка. Попугай. Любовница. Крики. Запертый вагончик. Почти без еды. Снятие с выступлений как наказание, будто она была не человеком, а инвентарём. Она невольно сбросила скорость. Лонгборд под ней зашелестел медленнее. — Я… — начала она и осеклась. Потому что сначала действительно рассказывала это как байку. Как одну из тех цирковых диких историй, которые внутри системы казались почти  нормальными, если не вдумываться слишком долго. — Ну, — сказала она уже тише, — в моменте это правда было смешно. Ну… с попугаем. Юдзи смотрел на неё так, что от его взгляда вдруг стало неловко не потому, что он осуждал, а потому, что он не смеялся там, где раньше смеялся бы вместе с ней. — А всё остальное — нет, — сказал он. Это не было сказано жёстко. Скорее слишком прямо. Аямэ отвела глаза вперёд, на дорогу. Ветер уже не казался таким лёгким. — Наверное, — пробормотала она. Потом, помолчав, добавила с кривой усмешкой, в которой самой слышалась фальшь: — У меня, кажется, сбита шкала нормальности. Юдзи выдохнул через нос и тоже немного сбросил скорость, чтобы ехать совсем рядом. — Да, — сказал он мягко. — Но это не твоя вина. Она ничего не ответила сразу. Только стояла на доске чуть ниже, чем раньше, и смотрела вперёд, будто дорога внезапно стала требовать больше внимания. Потому что вот так на ходу, между ветром, асфальтом и смехом, до неё вдруг действительно дошло, что некоторые истории она научилась носить слишком легко. Не потому, что они были лёгкими, а потому, что иначе их было бы не унести вообще.

***

После прогулки и душа общежитие стало совсем другим. Не школьным, а почти домашним. Коридоры притихли, за дверями комнат шуршала обычная вечерняя жизнь, где-то негромко текла вода, кто-то прошёл босиком до кухни и обратно, кто-то хлопнул шкафчиком, потом снова всё улеглось в ту уютную, немного сонную тишину, которая бывает только поздно вечером. На кухне горел тёплый свет. Аямэ сидела на стуле, забравшись на него с ногами и обняв колени. После душа волосы у неё были распущены и ещё не до конца высохли, белые пряди мягко ложились на плечи и спину. На ней была тонкая майка на бретелях и пижамные штаны с сердечками: настолько домашние и трогательные, что в любой другой обстановке она, возможно, постеснялась бы выйти в таком даже до чайника. Но сейчас было уже всё равно. Юдзи выглядел не лучше в хорошем смысле этого слова: широкая домашняя футболка, мягкие штаны, чуть растрёпанные после душа волосы и тот расслабленный, мальчишеский вид, который бывает у человека, если день наконец официально закончился. На столе между ними стояли кружки и что-то быстрое к чаю — не полноценный ужин уже, а ночной компромисс между «я не голодный» и «я сейчас умру, если не съем хоть что-нибудь». Разговор сначала шёл легко, почти лениво. Они начали с прогулки, потом почему-то свернули обратно к учёбе. — Я всё ещё думаю, — сказал Юдзи, ковыряя ложкой что-то в своей кружке, — что половину наших конспектов пишут люди, которые ненавидят подростков. Аямэ, не поднимая головы от чая, фыркнула. — Половину? Очень оптимистично. — Нет, серьёзно. Вот зачем писать «проклятая энергия циркулирует в системе индивида через осознанный контроль негативно окрашенного ресурса», если можно просто сказать: «если ты нервный, но умный, у тебя есть шанс»? — Потому что тогда магический мир рухнет без ощущения собственной важности. Юдзи рассмеялся. — Да! Вот именно. Тут всё звучит так, будто если сказать проще, проклятие выиграет. Аямэ отпила чай и покосилась на лежащую рядом тетрадь. — Мне ещё нравится, как они всё время делают вид, что есть какая-то чёткая граница между «поняла» и «не поняла». Хотя по факту это обычно: «вроде поняла, но если сейчас попросят объяснить, я начну плакать». — Это вообще мой основной метод обучения, — признался Юдзи. — Выглядеть так, будто я понял достаточно, чтобы меня не трогали до завтра. Она подняла на него взгляд. — И как, работает? — Удивительно долго. — Пугающая система. Они ещё немного посидели так с полудурацкими жалобами на учёбу, с попытками вспомнить, кто из преподавателей объясняет хуже всего, с почти серьёзным спором о том, можно ли считать домашку формой проклятия низкого уровня. — Можно, — уверенно сказала Аямэ. — Тогда тетрадь — это сосуд, — подхватил Юдзи. — А дедлайн — особая степень. — Всё, — выдохнул он. — Мы разгадали систему. Аямэ так засмеялась, что чуть не расплескала чай. После этого разговор стал ещё тише. Не потому, что им нечего было сказать. Просто уже не нужно было заполнять всё словами. Юдзи в какой-то момент поднялся, чтобы взять ещё воды, потом вернулся и встал рядом с ней у стола, заглядывая в её тетрадь. — Нет, смотри, — сказал он, наклоняясь ближе. — Если здесь написать проще, то даже я пойму завтра утром, а это уже критерий качества. Аямэ тоже посмотрела в записи. — «Даже я» — это сильное оскорбление себя. — Это трезвая оценка. — Тогда, может, вот так, — она взяла ручку и зачеркнула строчку. — Короче. Менее ужасно. Всё ещё мерзко, но уже хотя бы по-человечески. — О, да. Вот это уже легче. Они стояли рядом слишком естественно, чтобы кто-то из них это заметил сразу. Тёплый свет кухни, запах чая, влажные после душа волосы, тихий вечер,  ощущение, что день уже почти аккуратно сложен и ничего нового в него не вломится. Юдзи, не особенно думая, положил руку ей на плечо в простом дружеском жесте, чуть опираясь, пока вчитывался в строчку. И в следующую секунду всё сломалось. Его пальцы на её плече вдруг сжались иначе. Слишком сильно. Слишком чуждо. А потом рука дёрнулась, как будто её рванули не мышцы, а что-то изнутри, и зубы вонзились ей в предплечье быстрым, жёстким, почти животным движением. Аямэ взвизгнула не так громко, как в первый раз с Сукуной, а куда злее и тут же рявкнула: — Да чтоб тебя в аду хором рожали, мразота! Юдзи отшатнулся мгновенно. Контроль вернулся к нему так быстро, что на лице ещё секунду назад жила чужая, непонятная пустота, а теперь уже был только он: ошеломлённый, побледневший, с ужасом смотрящий то на неё, то на собственную руку. — Блять — нет, нет, прости, прости! — выпалил он почти сразу. — Я не… это не я, я не хотел, чёрт, Аямэ… Она уже прижимала ладонь к укусу, глядя на руку так, будто сейчас лично её оскорбили на биологическом уровне. — Я, — сказала она с убийственным спокойствием, за которым ещё дрожала ярость, — очень надеюсь, что это был не ты, потому что если ты так дружишь, то у тебя чудовищные социальные навыки. Юдзи выдохнул рвано, почти болезненно. — Пластырь. Надо пластырь, или Сёко, или хотя бы… — он заметался взглядом по кухне, как будто из воздуха сейчас можно было достать идеальное решение.  — Подожди, я сейчас найду что-нибудь .  — Не надо, — отрезала Аямэ. Он замер. Она уже выпрямилась, всё ещё зажимая руку, и лицо у неё было не столько испуганное, сколько яростно собранное. — Я сама. — Но… — Юдзи. Он тут же заткнулся. Не потому, что обиделся. Потому что услышал: сейчас ей важнее не помощь, а контроль над собственным телом и ситуацией. Она сделала вдох, потом ещё один, и уже чуть ровнее добавила: — Всё нормально. Не нормально, конечно, но… я справлюсь сама. Юдзи опустил взгляд. — Прости, — сказал он снова, уже тише. — Я правда не успел даже понять, как это случилось. Аямэ посмотрела на него внимательнее. На его вину. На злость на самого себя. На то, как он всё ещё держит собственную руку чуть в стороне, будто на секунду перестал ей доверять. И злость в ней чуть сместилась. Перестала быть направленной в него. — Я знаю, — сказала она наконец. Голос всё ещё был жёсткий, но уже без прежнего лезвия. — Просто это… пиздец как мерзко. Юдзи коротко, убито кивнул. — Да. Тишина между ними стала неловкой только на миг. Потом Аямэ посмотрела на свою руку, потом снова на него и с мрачной искренностью произнесла: — Передай своему внутреннему древнему уроду, что если он хотел привлечь внимание, то мог выбрать способ менее собачий. У Юдзи вырвался почти нервный смешок. — Я… не уверен, что могу передавать ему сообщения в таком формате. — Очень жаль. У меня к нему много слов. Он всё-таки чуть улыбнулся — криво, устало, виновато. Это помогло ровно настолько, чтобы вечер не развалился окончательно в один странный, липкий ужас. Аямэ отступила на шаг. — Ладно. Я пойду обработаю это сама. Юдзи выпрямился. — Точно сама? Она посмотрела на него долгую секунду, потом кивнула. — Да. Просто… дай мне пару минут без новых сюрпризов. Он явно хотел добавить что-то, но не стал. У двери кухни они замедлились почти одновременно. — Спокойной ночи, — сказал Юдзи первым. Голос всё ещё был виноватый, но уже не сломанный. Аямэ поправила волосы свободной рукой, всё ещё держа укушенную чуть напряжённо. — И тебе. Постарайся больше никого не жрать до утра. Он даже поморщился. — Жестоко. — Заслужил не ты. Но досталось тебе. — Это честно. На этот раз она всё-таки едва заметно хмыкнула. Потом развернулась и ушла в сторону своей комнаты. Юдзи постоял ещё секунду у кухни, глядя ей вслед, а потом медленно двинулся в свою сторону с той тяжестью в плечах, которая бывает только у человека, слишком хорошо знающего, что натворил не он, но расплачиваться за это всё равно приходится ему.

***

Дверь за спиной закрылась тихо. Щелчок замка прозвучал почему-то громче, чем должен был. Аямэ не сразу включила свет. Несколько секунд просто стояла в полумраке своей комнаты, всё ещё держа укушенную руку чуть напряжённо, будто тело само не хотело подпускать к этому месту даже воздух. Потом всё-таки щёлкнула выключателем. Комната встретила её тем же, чем всегда: аккуратной кроватью, лампой у стены, полкой, на которой уже обжились её мелочи, мягким пледом, брошенной на стул формой. Всё было на месте. Всё было знакомым. И от этого почти обидно нормальным. Как будто день не имел права закончиться так странно. Она медленно подошла к столу, положила телефон, потом подтянула с плеча тонкую лямку майки чуть выше, чтобы лучше увидеть место укуса. След уже проступил. Полукруг зубов на светлой коже — злой, чёткий, с краснеющими краями. Не рваная рана, не что-то катастрофическое. Но именно это и раздражало сильнее: укус выглядел почти бытово. Почти по-человечески. Хотя ничего человеческого в нём не было. Аямэ уставилась на него, и внутри медленно поднялось то самое чувство, которое приходит не сразу после боли, а секундой позже. Отвращение. — Тварь, — сказала она тихо. Слово прозвучало слишком сдержанно для того, что ей хотелось на самом деле. Она открыла ящик, достала аптечку, потом пошла в ванную. Свет там был ярче, холоднее. В зеркале она увидела себя целиком: распущенные волосы, тонкие бретели, сердечки на пижамных штанах, злой блеск в глазах и укус на руке. Картина была настолько абсурдной, что ей почти захотелось рассмеяться. Милая девочка в домашней пижаме, которую укусило древнее проклятие через лучшего друга. Она намочила вату антисептиком и прижала к коже. Зашипела сквозь зубы. — Отлично, — пробормотала она. — Просто прекрасно. Великолепный, блядь, вечер. Жжение было терпимым. Но именно эта обычность снова бесила. У боли не было права быть такой понятной. Такой земной. Как будто всё это можно было свести к банальному: промыть, обработать, заклеить пластырем и жить дальше. Она аккуратно промокнула кожу ещё раз и на секунду замерла, опираясь ладонью о край раковины. В памяти очень ясно всплыл момент на кухне. Если бы Сукуна заговорил, усмехнулся, бросил очередную гадость — это было бы хотя бы понятно как форма издевательства. Но он ничего не сказал. Просто укусил. Как зверь, напоминающий, что может дотянуться. У Аямэ холодок прошёл по спине. Он влез не в её мысли. Не в разговор. Не в пространство вокруг. А в тело. Она закрыла глаза и медленно выдохнула. Затем наклеила пластырь с чуть большей резкостью, чем было нужно, потом уставилась на своё отражение снова. — Не смей делать из этого что-то большее, — сказала она себе вполголоса. Голос в кафельной тишине ванной прозвучал почти чужим. Потом вернулась в комнату, села на край кровати и только там позволила плечам чуть опуститься. Тело устало. Она легла поперёк кровати, не укрываясь, не выключая свет, и уставилась в потолок. В голове звучало слишком много всего сразу: смех на прогулке, тяжёлый взгляд Юдзи после её истории, тёплая кухня, его рука на плече, боль и его виноватое «прости». И где-то под всем этим — тёмное, неприятное знание: Сукуна сделал это не случайно. Она не понимала зачем. Но именно это и было самым плохим. Если бы был понятен смысл, было бы проще злиться. А так оставалась только чужая воля, оставившая на ней след и ушедшая обратно в темноту, не объяснив ничего. Аямэ повернула голову к окну. Снаружи ночь уже окончательно легла на школу. Спокойная, почти мирная.  И это тоже казалось насмешкой. Она села медленнее, чем нужно, потянулась к лампе и всё-таки не выключила её. Свет оставался маленькой, упрямой защитой от слишком живого воображения. Потом Аямэ подтянула ноги на кровать, обняла колени одной рукой и ещё долго сидела так в тишине, уже не злая, не растерянная, а просто настороженная. Как кошка, которую однажды слишком резко тронули и теперь она знает, что дверь всё ещё заперта, комната её, ночь тихая, а тело всё равно помнит чужие зубы.