Баланс над бездной.

Спарринг с Юдзи начался почти как шутка. Общая тренировка уже подходила к той приятной стадии, когда все были достаточно разогреты, чтобы становиться разговорчивыми, и достаточно уставшими, чтобы тупить чуть больше обычного. Воздух в зале пах потом, тканью формы и тёплым деревом. Юдзи первым отбросил в сторону полотенце и широко ухмыльнулся: — Давайте. Мы с Аямэ ещё ни разу нормально один на один не дрались. Надо же узнать, кто кого. — Ты уверен? — сухо спросил Мегуми. — Ты забываешь, что она двигает пол под ногами. — А ты забываешь, что я — машина, — оскалился Юдзи. — И мне интересно. Нобара, хрустнув пальцами, ухмыльнулась: — Я за. Всегда приятно посмотреть, как кто-то падает на задницу. Главное, чтобы красиво. Годжо, до этого лениво наблюдавший за упражнениями, вскинул голову. — Я тоже за, — сказал он. — Но с оговорками. Он уже собирался продолжить, когда взгляд вдруг зацепился за плечо Аямэ. Та стояла в спортивном костюме, а не в форме, и как раз дёрнула плечом, поправляя толстовку. Ткань сползла ровно настолько, чтобы показать край телесного пластыря на коже. Годжо замолчал на долю секунды. — Хаясэ, — произнёс он чуть тише. — Это что у тебя? Аямэ мгновенно вскинула руку к плечу и подтянула ткань обратно. — Ничего, — ответила она так же быстро. — Бытовой идиотизм. Юдзи рядом едва заметно напрягся. Годжо перевёл взгляд с неё на Итадори, потом обратно. Ничего не сказал при всех, только произнёс ровно: — После тренировки. И этого было достаточно, чтобы Аямэ внутренне скривилась. Потому что этот тон означал: он не забудет, не отпустит и ещё вернётся. — Так, — продолжил Годжо уже обычным голосом. — Никаких доменов, никаких экстремальных искажений пространства. Это спарринг, не война. Он повернулся к Юдзи: — Итадори, не давай Сукуне повода. Веди себя прилично. — Да понял я, понял, — отмахнулся Юдзи, почесав затылок. — Просто бой. Никакого “короля”. В воздухе, однако, всё равно что-то дрогнуло — как тонкая нота, едва слышная, но всё же неприятная. Они вышли в центр татами. Аямэ встала в стойку не особенно героически, потому что если уж честно, кулаки Юдзи пугали её вполне искренне. Сам Юдзи напротив стоял шире, устойчивее, с поднятыми руками и той светлой физической уверенностью, которая всегда у него была. — Готова, Хаясэ? — спросил он, улыбаясь. — Нет, — честно ответила она. Потом вздохнула. — Но ты же всё равно полезешь. Нобара фыркнула. Юдзи рассмеялся. Годжо коротко дал сигнал. Они двинулись. Юдзи шёл прямолинейно, но не тупо. Его сила была другим полюсом от её телесной хитрости: тяжёлая, честная, без украшений. Первый его выпад Аямэ встретила не блоком, а скольжением. Он бросил прямой в челюсть и она ушла в сторону, позволив кулаку пройти по касательной, параллельно прикрывшись предплечьем. Даже так разница в массе отозвалась в кости. — Ай, блин, — выдохнула она, уже уходя вбок. — Это даже не полный удар! — возмутился Юдзи. — Тогда у тебя чудовищные представления о милосердии! Она не ответила сразу. Сначала читала ритм. Смотрела, как он дышит, как переносит вес, как заходит с корпуса. Юдзи двигался с удивительной скоростью для такого телосложения. Его ноги работали мощно, корпус прямо, без вычурности. Он чуть задыхался, но не терял этой своей солнечной спортивной наглости. — Эй, ты вообще собираешься бить? — поддразнил он, когда она в третий раз ушла от связки, не нанося своих ударов. — Я оцениваю масштабы бедствия! — огрызнулась Аямэ. — Это тоже тактика! — О-о, — присвистнула Нобара. — Мне уже нравится её подход. Юдзи снова пошёл в атаку. Теперь серией быстрых коротких ударов по корпусу. Один Аямэ встретила ладонью, сместив кулак чуть внутрь траектории, и тут же скользнула в мёртвую зону под его локоть, почти к боку. Но вместо красивого боевого входа, которым можно было бы потом гордиться, она почти споткнулась о собственный же шаг, вывернулась, ушла вниз и в последний момент исправила это перекатом по мату. Со стороны выглядело так, будто она и хотела именно так. На деле — нет, но сработало. Она вынырнула сбоку, резко ткнулась плечом ему в грудь, бедром подрезала опорную ногу и тут же, почти на четвереньках, отползла из зоны ответного захвата. — Господи, — выдохнула Нобара со смехом. — Она дерётся как цирковая авария. — Я всё слышу! — возмутилась Аямэ, не глядя. Юдзи уже смеялся на ходу. — Ты вообще нормальная?! — Нет! Зато живая! Он пошёл на неё снова. Она ушла в шпагат слишком резко, почти от испуга, пропуская удар выше головы. Потом перекатилась. Потом, видя, что он снова сокращает дистанцию, не особенно красиво, но очень быстро поползла в сторону на ладонях и коленях, заставив его на долю секунды просто растеряться от абсурдности траектории. И именно в эту долю секунды Аямэ прочитала то, что ей было нужно: его опору. Его привычку доверять полу. Тонкая волна искажения ушла под его ступни — совсем неброско, почти на миллиметр. Для другого человека — ничто. Но для Юдзи, работающего на взрывной силе, это был микросбой, достаточный, чтобы тело потеряло идеальный контроль. Он качнулся. Аямэ почувствовала это всем телом. Она сорвалась в разворот, почти из падения, поймала момент и выдала вертушку с ноги. Удар пришёлся чисто. Пятка прилетела в висок и линию челюсти, ровно в тот момент, когда Юдзи уже был смещён. Голова дёрнулась. Тело качнулось. И он рухнул на мат. В зале на секунду стало тихо. Аямэ замерла, уставившись на него огромными глазами. — Ой, — сказала она. Потом ещё тише: — Ой нет. Юдзи не поднимался. Только грудь тяжело дёрнулась один раз. И этого хватило, чтобы весь её боевой запал мгновенно смыло паникой. — Да нет, нет, нет, — пробормотала она и рванулась к нему на колени. — Юдзи? Эй. Я же не так сильно, да? Ну скажи, что я не так сильно! Не дожидаясь ответа, она положила ладонь ему на грудь, просто проверить, чувствуется ли дыхание, живой ли он, не убила ли она друга в дурацком спарринге. Сердце ударило под её рукой слишком резко. Тело Юдзи дёрнулось. Пальцы взметнулись вверх и сомкнулись на её запястье. Аямэ вскинула голову. И сразу попыталась вырваться. Потому что глаза, которые открылись на лице Итадори, уже не были его глазами. На лице и теле прорисовались полосы. Она дёрнулась ещё раз, по-настоящему испуганно, но он не отпустил. Не так, чтобы причинить боль. Хуже — с явным пониманием, что ей страшно, и с явным удовольствием от этого знания. — Ох, — протянул он, и голос разрезал воздух. — Как же приятно наконец-то вдохнуть без этого сопливого мальчишки у руля. В зале стало тесно, а аура стала другой. Давящей. Горькой. Неправильной. Аямэ замерла не потому что собралась, а потому что испугалась. По-настоящему. Её ладонь всё ещё лежала у него на груди, пальцы чувствовали бешеный, неровный удар сердца, на котором уже ехала чужая сущность. — Вставай, — тихо сказал Годжо, не двинувшись с места. — Итадори сейчас не дома. — Не спеши, — лениво произнёс Сукуна, не отводя взгляда от Аямэ. — Мне здесь весьма… интересно. Он резко сел, не отпуская её запястье, и дёрнул чуть ближе. Не настолько, чтобы прижать, но достаточно, чтобы нарушить дистанцию. Аямэ сразу попыталась отпрянуть. Безуспешно. — Пусти, — выдохнула она. Голос прозвучал плохо. Тонко. Слишком честно. Сукуна смотрел на неё с той хищной внимательностью, от которой внутри у неё всё сжималось в холодный ком. — Ты, — протянул он, рассматривая её как знакомую игрушку. — Опять устраиваешь спектакль, девочка? — Я не… — она сглотнула. — Убери руку. Он усмехнулся. И, к её удивлению, действительно отпустил. Она сразу отшатнулась на шаг назад. Почти позорно быстро. И сама это поняла. Сукуна, конечно, тоже. — Я не тот, кто не умеет отпускать, — сказал он. — В отличие от твоих предыдущих “хозяев”. Удар в память был точным. Перед глазами вспыхнула рука на щеколде, цирковой вагончик, смех, запах. Проклятая энергия вокруг дрогнула. Аямэ побледнела. И в этот раз страх был уже не только телесным. Он стал глубже: старым, липким, мерзким. — Ох, вот это… — Сукуна прищурился, будто вдыхая аромат. — Страх, ярость, отвращение… Хаясэ, ты по-прежнему пахнешь войной. — Не подходи, — сказала она слишком быстро. Сама услышала, как жалко это прозвучало. И от этого внутри стало ещё противнее. Сукуна поднялся медленно, не торопясь. Как царь, который знает, что никто не ударит, пока он выпрямляется. Годжо прищурился, но не сдвинулся с места. Рука у него уже была в полушаге от активации техники, но он ждал. Он знал, что у Сукуны есть ограничение по времени. Знал, что если тот попытается перейти грань — не успеет закончить движение. И всё же позволял говорить. Лучше увидеть интерес до конца, чем гадать о нём позже. — Знаешь, что самое смешное? — продолжил Сукуна, подходя чуть ближе к Аямэ, но пока не заходя в её пространство настолько, чтобы это стало прямой угрозой. — Ты сделала это, чтобы не убить, чтобы дестабилизировать. Он усмехнулся. — А в итоге так красиво выбила мальчишку из седла, что я даже тронут. Аямэ сглотнула. — Трогательнее тебя я ещё никого не встречала, — выдавила Аямэ, пытаясь удержать голос ровным. — Особенно, когда ты вываливаешься из чужих щёк. — Остро, — признал он. — Мне это нравится. Нобара коротко втянула воздух — то ли от удивления, то ли от желания нервно засмеяться. Сукуна усмехнулся шире. Он медленно протянул руку не к ней, а к полу. Пальцы коснулись татами, и воздух вокруг дрогнул похожим, но иным искажением. Пространство вспыхнуло рябью, как вода от камня. На долю секунды всё в зале — стены, люди, стойки с оружием — стало будто чуть ближе, чем должно быть. У Аямэ по спине пошёл холод. Потому что это было похоже. Не так, как у неё. Глубже. Страшнее. Но похоже. — Чувствуешь? — спросил он. — Это то, чем ты играешь, котёнок. Только ты пока трогаешь лишь край. Он поднял взгляд. — Твой род… когда-то умел больше. Годжо напрягся. — Твой… что? — выдохнула Аямэ. Она не хотела, чтобы голос дрогнул. Но он дрогнул. Сукуна засмеялся. Низко. Глухо. Так, что звук будто вибрировал в стенах. — Ох, вот это прекрасно. Никто тебе не сказал? Он повернул голову чуть в сторону Годжо, не глядя прямо, но явно ощущая его присутствие. — Даже твой любимый учитель не в курсе. Мило. — Поясни, — голос Годжо стал холоднее. Сукуна склонил голову набок. — Ты думаешь, я буду раскрывать тебе секреты просто так, Годжо Сатору? Он снова посмотрел на Аямэ. И теперь в его взгляде было меньше игры. — Достаточно знать, девочка: тысячу лет назад женщина с твоим запахом, с твоими глазами, с твоей манерой держать спину чертила для меня поля битвы. Он провёл пальцем по воздуху, будто рисуя. — Она ломала землю под ногами моих врагов, заманивала их в ловушки, меняла рельеф по щелчку пальцев. Улыбка стала чуть мягче на долю секунды. — И никогда не склоняла головы. Даже передо мной. Зрачки сузились. — А ты… как эхо её. В зал опустилась тишина. Даже Нобара не нашла слов. Мегуми напрягся ещё сильнее. Аямэ стояла, чувствуя, как внутри что-то болезненно отзывается. Не знание или память. Просто странный, злой отклик. Как будто слова легли именно туда, где у неё жило упрямство. — Ты врёшь, — выдохнула она. — Я… никто. У меня нет никакого рода. — У тебя нет бумаги, — поправил Сукуна. — Роды любят бумаги. Списки. Гербы. Он шагнул чуть ближе — ровно на ту дистанцию, где его присутствие уже ощущалось кожей. Аямэ едва удержалась, чтобы не отступить. — Но кровь помнит, — сказал он ниже. — Ты ещё услышишь её, когда коснёшься земли по-настоящему. Он вдруг оскалился: — И тогда мы посмотрим, чью сторону ты выберешь. Аямэ стиснула руки так сильно, что ногти впились в ладони. Ей было страшно. Страшно до ватных коленей. До мерзкого желания уйти за Годжо, спрятаться, исчезнуть. Но она уже поняла одну вещь: если сейчас отступит на глазах у Сукуны, потом будет ненавидеть себя ещё сильнее. — Я уже выбрала, — сказала она. И только потом, чуть тише, но упрямо добавила: — Свою. Его улыбка стала почти довольной. — Вот поэтому ты мне и интересна. Не потому что послушная. А потому что рвёшься. Он чуть наклонил голову. — Но не обольщайся. Тон стал жёстче. — Твоя сила — пока песчинка рядом с морем. Если ты встанешь на мою сторону — я дам тебе океан. Если против — утоплю в нём. Аямэ вдохнула. Выдохнула. — Очень страшно звучало, — сказала она с дрогнувшим голосом. — Почти впечатлилась. Сукуна рассмеялся искренне. — Я обязательно попробую лучше, — пообещал он. Потом резко выдохнул. Взгляд на секунду помутнел. — Время, — ровно сказал Годжо. Сукуна чуть скривился. Но перед тем как уйти, всё-таки бросил Аямэ ещё один взгляд. — Ещё увидимся, Хаясэ, — сказал он. — На поле, которое ты сама мне нарисуешь. И в следующий миг будто кто-то потушил пламя. Аура спала. Плечи опали. Юдзи с шумом вдохнул, схватившись за грудь. — Что… чёрт… — выдохнул он, оглядываясь. — Я… опять пропустил всё интересное? Тишина в зале лопнула. Нобара выругалась первой. Мегуми шагнул ближе. Аямэ всё ещё стояла на месте, чувствуя, как её потряхивает. От удара. От страха. От имени, которого у неё вроде бы не было. От пластыря под тканью толстовки, про который Годжо не забыл ни на секунду. И когда он перевёл на неё взгляд, она сразу поняла: разговор после тренировки будет долгим.

***

Зал ещё несколько секунд жил эхом того, что только что произошло. Как будто само пространство не сразу поверило, что давление исчезло. Свет из высоких окон всё так же лежал на татами, кто-то у стены шумно выдохнул, где-то скрипнула подошва, но всё это звучало приглушённо, будто через толщу воды. Юдзи сидел на мате, морщась и держась за голову. — О-о-ох, — протянул он жалобно. — Нет, всё, официально заявляю: от головной боли после удара Аямэ мне поможет только что-нибудь съедобное. Желательно много. Желательно сразу. Нобара фыркнула первой. — Удивительно, как быстро ты находишь медицинские показания к жратве. — Это не жратва, это восстановление, — мрачно возразил Юдзи, поднимаясь на ноги. — У меня мозг пострадал. — У тебя там было что терять? — сухо спросил Мегуми. — Фушигуро, я в уязвимом состоянии, имей совесть. — Нет. Нобара уже подошла ближе, хлопнула Юдзи по плечу и тут же скривилась: — Пошли, машина. Купим тебе что-нибудь сладкое, пока ты не начал драматично умирать у автомата. — Я не драматично, я искренне. Вся эта странная, живая, почти нормальная школьная суета вдруг особенно резко контрастировала с тем, что только что стояло посреди зала в лице Юдзи и смотрело на Аямэ чужими глазами. Юдзи, уже отходя к выходу вместе с остальными, всё-таки оглянулся на неё. Она стояла там же, где и секунду назад — прямо и неподвижно, словно тело не знало, что ему делать дальше. — Эй, — сказал он чуть осторожнее. — Аямэ… прости за всё это. И за удар тоже. И за… ну. За всё остальное тоже. Она посмотрела на него, моргнула один раз, будто возвращаясь с очень большого расстояния, и коротко кивнула. — Иди уже есть, — сказала она тихо. — А то ты сейчас и правда умрёшь, но от нытья. Юдзи слабо улыбнулся. — Вот это уже моя девочка с пугающим уровнем агрессии. — Иди, Итадори, — сказал Годжо так спокойно, что спорить не захотелось никому. Когда дверь зала закрылась за последним из них, внутри стало слишком тихо. Аямэ осталась стоять посреди татами. Годжо не подошёл сразу. Он стоял неподалёку, давая ей ту самую секунду, в которую человек ещё пытается удержать себя сам, прежде чем сорваться. — Хаясэ, — сказал он негромко. И это оказалось последней каплей. Не потому, что он сказал что-то особенное, а потому, что сказал это своим обычным голосом. Без тревоги напоказ. Без лишнего давления. Так, как говорят с тем, кого уже признали живым и целым. И можно наконец перестать держаться на чистом упрямстве. Она вскинула на него взгляд. В глазах ещё не было слёз, но вся её собранность уже трещала. Секунду она стояла неподвижно. Потом резко, почти сердито втянула воздух и пошла к нему. Нет, не пошла. Почти влетела. И уткнулась в него всем телом так внезапно и крепко, будто если сейчас не прижаться к чему-то живому и надёжному, её просто вынесет из собственного тела обратно в тот момент, где на неё смотрели чужие глаза. — Ой, — очень тихо сказала она ему в грудь, уже понимая, что делает это снова без всякой субординации, без красивого захода, без разрешения. — Кажется, я всё-таки испугалась. Годжо выдохнул едва слышно. И почти сразу обнял её в ответ. Не резко. Не так, будто она рассыпается. А крепко и спокойно, одной рукой по спине, другой придерживая за плечи, собирая её обратно в понятные границы тела. — Да, — сказал он тихо. — Я заметил. Это было сказано без насмешки. Именно поэтому у неё внутри что-то окончательно разжалось. Аямэ вцепилась пальцами в ткань его формы на спине, как делала всегда, когда пыталась пережить что-то слишком большое, не распадаясь на куски. — Он… — начала она и осеклась. Потому что даже сейчас, уже когда Сукуны не было в зале, произносить это вслух оказалось неприятно. — Я знаю, — сказал Годжо. Ладонь медленно прошлась между её лопаток вверх и вниз. Ровно. Размеренно. Так, будто телу сначала возвращают ритм, а уже потом будут задавать вопросы. Она спрятала лицо глубже у него на груди. — Это ужасно унизительно, — пробормотала она глухо. — Я опять к вам прилипла. — М-м. Есть немного. — И вы даже не отталкиваете. — Это потому что я великодушен. Она издала странный, сдавленный звук — что-то между нервным смешком и почти обиженным фырканьем. — Самовлюблённый. — Но полезный. — К сожалению. Он чуть улыбнулся. Пальцы у неё всё ещё были напряжёнными, плечи тоже, но дыхание понемногу выравнивалось. Не сразу. Не полностью. Но уже не рвалось так, как в первые секунды. Некоторое время они просто стояли. Годжо не торопил. Не заставлял говорить. И не отпускал первым. Только когда почувствовал, что дрожь в её спине стала меньше, он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы видеть её лицо. — Так, — сказал он уже мягче, но собраннее. — Теперь расскажешь мне всё по порядку. Аямэ моргнула, всё ещё держась за его форму. — Это была очень короткая, но крайне отвратительная история. С какой части начинать? Он перевёл взгляд на её плечо. — С этого. Она сразу поняла. И впервые за последние несколько минут отвела глаза почти по-детски виновато. — Это… вчерашнее, — пробормотала она. — Я догадался. — На кухне. — Уже интереснее. Она сморщилась. — Не делайте лицо человека, который сейчас начнёт меня морально препарировать. — Не обещаю. Аямэ ещё секунду помолчала, потом вздохнула. — Мы с Юдзи сидели после прогулки. Пили чай, обсуждали какую-то учебную чушь. Потом он встал рядом, положил руку мне на плечо… и это был уже не совсем он. Годжо не перебивал. Лицо его стало очень спокойным. Настолько спокойным, что это само по себе выглядело опаснее любой вспышки злости. — Он просто укусил меня, — сказала она и сама скривилась от того, как дико это прозвучало. — Молча. Без объяснений. Без… вообще всего. Просто взял и укусил. На последних словах злость в ней снова шевельнулась, уже знакомая и почти спасительная. — Как последняя бешеная тварь. Годжо медленно кивнул. — И ты никому не сказала. Это не было упрёком. От этого стало хуже. — Не хотела, чтобы Юдзи выглядел ещё виноватее, — буркнула она. — Ему и так было плохо. И мне не хотелось делать из этого… что-то большое. — Хаясэ. Она подняла на него глаза. — М-м? — Если древнее проклятие через тело твоего друга решает молча тебя укусить, это уже большое. Она поморщилась. — Когда вы так формулируете, звучит особенно отвратительно. — Потому что это особенно отвратительно. На секунду снова стало тихо. Потом он добавил: — А теперь — вторая часть. Что именно он сказал тебе сегодня. Вот тут ей стало по-настоящему не по себе. Не от Сукуны уже. От самих слов. От того, как они засели внутри. Она отпустила наконец ткань его формы, но не отступила далеко. Только подняла руку и машинально потерла пальцами здоровое плечо, будто телу нужно было куда-то деть остаточное напряжение. — Он сказал… что у меня есть род, — выговорила она медленно. — Что моя сила не случайная. Что кто-то вроде меня уже был. Женщина, которая делала для него поля битвы или что-то в этом духе. Годжо слушал очень внимательно. Слишком внимательно. — И тебе это не понравилось, — сказал он. Аямэ даже фыркнула. — О, спасибо, я бы сама не заметила. — Сарказм — признак жизни. Это хорошо. Она коротко прикрыла глаза. Потом всё-таки призналась: — Мне не понравилось, что какая-то часть меня… испугалась не только его. А того, что это может быть правдой. Голос стал тише. — Я не хочу, чтобы во мне оказалось что-то, о чём все вокруг знают больше, чем я. Годжо ничего не ответил сразу. Просто смотрел на неё тем самым взглядом, от которого не становилось легче мгновенно, но становилось невозможным окончательно соврать. — Послушай меня внимательно, — сказал он наконец. — Даже если в твоей технике, крови, прошлом и семье есть что-то, чего ты ещё не знаешь, это не делает Сукуну правым. И не делает тебя его. Она не отвела взгляд. — Обещаете? — Обещаю, — ответил он спокойно. — Всё, что в тебе есть, мы будем разбирать в твоём темпе. Не в его. Не в Совета. Не в чьём-то ещё. У неё дёрнулись губы. Не улыбка ещё. Но что-то близкое к желанию поверить. — Вы сейчас подозрительно похожи на человека, которому я опять поверю. — Катастрофическая для тебя тенденция. — И для вас тоже. Он чуть склонил голову. — Возможно. Потом совсем легко коснулся пальцами края её сползшей толстовки у плеча и поправил ткань так, чтобы пластырь снова скрылся. Жест был коротким, почти будничным. Но от него по коже почему-то пробежало ещё одно, уже совсем другое тепло. — Пойдём, — сказал он. — На сегодня с тебя достаточно чужих зубов, семейных тайн и ударов по голове — даже если по голове били не тебя. На этот раз она всё-таки улыбнулась. — А объятия как форма медицинской помощи ещё действуют или лимит уже исчерпан? Годжо посмотрел на неё сверху вниз с почти торжественной серьёзностью. — Только в порядке исключения. Она шагнула ближе сама уже не так резко, как в первый раз, а тише и снова уткнулась лбом ему в грудь на секунду. Просто проверить, что можно. И он, конечно, снова обнял её. Потому что никакой лимит, разумеется, не был исчерпан.