Баланс над бездной.

К вечеру её всё-таки сорвало. Не в истерику или слёзы. Не в красивый внутренний монолог под луной. Хуже — в старую, слишком знакомую практичность. Завтра был выходной. Никуда не надо было вставать в шесть, никого не надо было впечатлять на тренировке, не нужно было держать спину прямо перед преподавателями и делать вид, что слова Сукуны не застряли где-то под кожей. Аямэ сидела у себя на кровати, смотрела в одну точку и очень ясно понимала: если сейчас останется в комнате, будет просто лежать и снова, и снова прокручивать всё по кругу. Его голос. «Твой род». Пластырь на плече. Взгляд Годжо, слишком спокойный для человека, который наверняка уже начал думать в десяти направлениях сразу. И именно тогда всплыла старая память. После выступлений, неудачных вечеров, липких рук, от которых удавалось увернуться не сразу. После тех ночей, когда надо было не чувствовать. Тогда она тоже не лечилась красиво. Тогда она просто шла пить. Не потому, что это решало, а потому что на пару часов делало голову тише. Мысль была мерзкой, знакомой и оттого слишком простой. Через сорок минут она уже сидела в маленьком баре за пределами школьной территории, спрятавшись в дальнем углу, и держала в пальцах первый бокал вина так, будто это было нечто рабочее, а не дурная идея. Первый — чтобы убрать остроту. Второй — чтобы Сукуна в памяти звучал чуть дальше. Третий — чтобы не думать о том, что Годжо видел её насквозь ещё до того, как она сама успела собрать себя обратно. На четвёртом она уже чувствовала то самое опасное облегчение, которое всегда приходит слишком поздно, чтобы ещё считаться облегчением. Мир не поплыл. Просто стал мягче по краям. И глупее. Когда она возвращалась в общежитие, ночь уже легла на кампус плотнее. Воздух был прохладный, коридоры тихие, стены надёжно стояли на месте — что, как ни странно, казалось ей очень вежливым с их стороны. Она шла почти ровно. Почти. Иногда ладонь сама ложилась на стену, не потому что она падала, а потому что стенка сейчас выглядела удивительно добрым собеседником. — Так, — шепнула ей Аямэ, строго подняв палец. — Ты меня не осуждаешь. Это важно для дружбы. Стена промолчала. — Вот и правильно. Она свернула в коридор к жилым комнатам и уже почти решила, что добралась незамеченной, когда из полумрака впереди раздался знакомый голос: — Хаясэ. Она вздрогнула так резко, что чуть не впечаталась в угол. Потом прищурилась. Потом моргнула. Потом ещё раз. У лестницы стоял Годжо. Без пальто, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, с той подозрительно спокойной позой человека, который, возможно, уже давно здесь ждёт и не намерен дать тебе сделать вид, что ты ему мерещишься. Аямэ уставилась на него с неподдельным возмущённым изумлением. — Да ну нахуй, — выдохнула она. — Вы же уехали. Годжо медленно склонил голову. — А ты, я смотрю, решила воспользоваться ложной информацией. Она тут же выпрямилась, насколько это вообще было возможно в её состоянии. — Я не воспользовалась. Я… — она очень серьёзно задумалась, — я проводила профилактику нервной системы. — В баре. — В очень культурном месте. Он шагнул ближе. И вот теперь уже не осталось сомнений: он знает. По запаху, глазам, по тому, как она держит равновесие не совсем так, как обычно. — Ты пьяная, — сказал он. Аямэ возмущённо распахнула глаза. — Это ужасно грубое слово. — Зато точное. — Я не пьяная, — заявила она с достоинством. Потом подумала и добавила: — Я просто немножко… расслабленная. И философская. — М-м. И матерящаяся. — Это часть философии. Он смотрел на неё слишком молча. Это начинало раздражать. Потому что если бы он начал сразу читать нотацию, было бы проще. Можно было бы огрызнуться, театрально обидеться, сделать что угодно знакомое. Но он просто стоял и смотрел. Аямэ первой не выдержала. — Ну что? — спросила она. — Будете сейчас делать лицо великого разочарования? — Я пока выбираю между «разочарованием» и «желанием посадить тебя под домашний арест». — Фу, — сказала она и тут же попятилась на шаг. — Не подходите с такими формулировками. Я и так уязвима. Потом, к своему же ужасу, тихо икнула. Замерла. Очень медленно посмотрела в сторону. — Этого сейчас не было. Уголок его рта дёрнулся. — Конечно. — Не смейте. — Уже поздно. Она мрачно ткнула в него пальцем, но палец чуть повёл в сторону. — Вот. Вот это вот ваше лицо. Я его не люблю. — Зато оно, кажется, любит тебя ловить на преступлениях. — Это не преступление. — Самовольный уход в бар после такого дня? — Это традиция с историческим обоснованием, — сказала она очень серьёзно. Потом, после короткой паузы, добавила почти обиженно: — В цирке вообще это считалось почти терапией. И вот тут что-то в его лице изменилось. Не сильно, но достаточно. Внимание стало тише, точнее. — После выступлений? — спросил он. Она пожала плечами, жест вышел кривоватым. — После выступлений. После плохих клиентов. После того, как приходилось кому-нибудь ломать нос и потом делать вид, что я спокойная девочка. После всего подряд, в общем. Сказала — и только потом поняла, что это уже не забавная дерзость, а почти правда. От этого ей резко расхотелось стоять под его взглядом. — Так, ладно, — пробормотала она. — Это был лишний уровень откровенности. Я пошла спать. Вы меня не видели. И действительно попыталась уйти мимо него. Очень достойно. То есть почти сразу уткнулась ему в руку, потому что он просто выставил ладонь поперёк её маршрута. — Нет. — Да. — Нет. — Сенсей, — сказала она трагически, — не будьте препятствием в моём великом пути к кровати. — Хаясэ. — Что? — Посмотри на меня. Она нехотя подняла голову. Это было ошибкой. Потому что вблизи он выглядел ещё хуже для её остатков самоконтроля: тёмная рубашка, открытые предплечья, спокойный голос, взгляд, который даже через очки умудрялся ощущаться кожей. Аямэ очень не вовремя подумала, что это возмутительно. И, разумеется, сказала вслух: — Вы ужасно красивый. Это вообще нечестно. Вас надо запретить по технике безопасности. Тишина длилась ровно секунду. Потом Годжо выдохнул через нос. Не смех. Но очень близко. — Вот как, — сказал он. — Да, вот так, — ответила она уже чуть смелее, потому что раз позор случился, можно было хотя бы лечь в его сторону красиво. — Стоите тут весь такой… как проблема. И ещё смотрите. Это, между прочим, давление на психику. — На твою психику сегодня уже многое давило. Не добавляй себя в список. — А если я хочу? — спросила она и шагнула ближе. Слишком близко. Подняла руку и очень сосредоточенно ткнулась пальцами в ткань его рубашки у груди, как будто ей зачем-то нужно было проверить, настоящий ли он вообще. Потом почему-то начала разглаживать невидимую складку. — У вас ещё и рубашка хорошая, — сообщила она. — Отвратительный человек. Всё у вас плохо в сторону привлекательности. Он аккуратно поймал её за запястье. Не грубо, но твёрдо, останавливая. — Аямэ. Имя в его голосе прозвучало уже иначе, ниже. Она подняла на него глаза. И, кажется, впервые за весь вечер поняла, что он не просто “ругается”. Он действительно держит что-то внутри очень жёстко. Это не остановило её. К сожалению. — Что? — спросила она почти шёпотом. Потом, глупо и с пьяной прямотой: — Я вам не нравлюсь, что ли? Вопрос прозвучал так нелепо, что даже ей самой захотелось немедленно исчезнуть в стене. Она дёрнулась в сторону. — Всё, нет, не отвечайте. Я умерла. Меня здесь нет. И тут же попыталась вывернуться и сбежать мимо него в коридор, но в пьяном состоянии это выглядело скорее как очень несерьёзная попытка драматично испариться. Годжо удержал её за локоть. — Стоять. — Не хочу. — Знаю. — Отпустите меня, я в стыде. — Тоже вижу. Она вскинула на него абсолютно несчастный взгляд. — Вы не понимаете. Я сейчас уйду в комнату и тихо разложусь на атомы. — Отличный план. Но сначала без побега. Он развернул её к себе чуть боком, уменьшая эту опасную фронтальность. Голос стал спокойнее, но не мягче. — Слушай меня внимательно. Сейчас тобой говорит не только желание. Тобой говорит страх, алкоголь, перегруз и старая привычка убегать в то, что хоть ненадолго выключает голову. Она моргнула. Медленно. Очень по-пьяному серьёзно. — Это было… очень умно, — сказала она с тихим ужасом. — Мне не нравится, когда вы такой умный в момент моего позора. — Придётся пережить. Он не отпустил её локоть, но хват стал чуть мягче. — Я не собираюсь брать от тебя ничего в таком состоянии. Ни флирт. Ни откровения. Ни глупости, о которых ты завтра будешь жалеть. Она смотрела на него, и весёлое пьяненькое сопротивление в лице медленно трескалось. — А если я не буду жалеть? — спросила она тише. Он замолчал на секунду. И вот это молчание оказалось тяжелее любого немедленного ответа. — Тогда, — сказал он наконец, — ты придёшь ко мне трезвая, ясная и с тем же решением. Сердце у неё почему-то дёрнулось так, будто именно этого она и не хотела услышать. Или хотела слишком сильно. — А сейчас, — продолжил он, — сейчас я твой учитель. И человек, который не даст тебе использовать себя как очередную стену для красивого саморазрушения. От этих слов у неё вдруг защипало где-то под рёбрами. — Бля, — сказала она очень тихо. — Ну почему вы такой нормальный именно в такие моменты. — Поверь, это требует от меня определённых усилий. Она уставилась на него. Потом неожиданно даже для самой себя хрипло рассмеялась. Немного пьяно и жалко. — Ой, — сказала она. — Это был почти флирт в ответ. — Это было предупреждение. — Жестокое. — Эффективное. Она сникла окончательно. — Я хотела просто чтобы стало тихо, — призналась уже совсем без игры. — Хоть ненадолго. Вот тут он посмотрел на неё так, что вся её дурашливость наконец рассыпалась до конца. — Я знаю, — сказал он. И именно от этого она чуть не заплакала. Но не заплакала. Вместо этого только зло потёрла нос свободной рукой и буркнула: — Ненавижу, когда вы понимаете меня быстрее, чем я сама. — У меня большой опыт с проблемными детьми. — Пошёл ты. — Идём, — спокойно поправил он. — Я провожу тебя. — Я сама дойду. — Не сомневаюсь. Но сегодня я хочу это увидеть лично. И в этот раз она почему-то не стала спорить по-настоящему. Только позволила довести себя до двери комнаты, мрачно шлёпая рядом и периодически что-то очень тихо бормоча себе под нос про “тиранический надзор” и “ужасно красивых мужчин как общественную угрозу”. У самой двери она всё-таки остановилась и повернулась к нему. Щёки у неё были розовые не только от алкоголя. Взгляд — мутноватый, но уже гораздо тише. — Вы злитесь? — спросила она. Годжо посмотрел на неё сверху вниз. — Я в ярости, — сказал честно. — На Сукуну. На сегодняшний день. На твою привычку делать вид, что тебе ничего не нужно, пока не станет слишком поздно. Он помолчал. Потом добавил уже ниже: — И немного на себя. Она моргнула. — За что? Уголок его рта дёрнулся очень кратко. — За то, что ты стоишь сейчас в шаге от меня, говоришь всякую ерунду, а я всё ещё должен быть самым взрослым человеком в этом коридоре. На секунду ей показалось, что весь алкоголь вдруг ушёл прямо в сердце. Она смотрела на него слишком долго. Потом тихо сказала: — Это ужасно горячо прозвучало, сенсей. — Спать, Хаясэ. Она прижала ладонь ко рту, будто пыталась затолкать слова обратно. Безуспешно. — Да. Всё. Я ушла. Я исчезла. Я умерла достойно. Она юркнула в комнату почти бегом, но уже с порога высунулась обратно на секунду. — И… спасибо, что не дали мне быть идиоткой в расширенной версии. — Поздно, — заметил он. — Базовая версия уже состоялась. Она возмущённо пискнула что-то неразборчивое, захлопнула дверь и только тогда позволила себе медленно сползти по ней вниз, закрыв лицо руками. А в коридоре Годжо остался стоять ещё на пару секунд дольше, чем следовало.

***

Голова утром болела вполне заслуженно. Не катастрофически, скорее противно, пульсом в висках и сухостью во рту. Тело, в отличие от совести, перенесло всё на удивление достойно. Спасибо выносливости, проклятой энергии и цирковой школе жизни, в которой организм давно научился переживать сомнительные решения. Аямэ села на кровати, уткнулась лицом в ладони и несколько секунд просто сидела так, не желая существовать. — Дура, — сказала она глухо. Потом ещё раз, уже с чувством: — Какая же я дура. Стыдно было не за то, что она напилась. Стыдно было за другое: за то, что она чуть не сунулась к нему с этой своей болью, страхом, пьяной нежностью и потребностью в утешении так, будто он обязан был всё это выдержать и как-то исправить одним своим присутствием. А хуже всего было помнить, что он всё понял. И всё равно не воспользовался.

***

После завтрака ей стало чуть легче. Не хорошо, а именно легче. Голова не раскалывалась, только ныла где-то фоном, как заслуженное напоминание о собственной дурости. В теле, наоборот, снова появлялась знакомая собранность: сухая, выносливая, почти слишком честная. И от этой телесной ясности стыд ощущался ещё отчётливее. Сидеть с ним в комнате было невозможно. Ходить по школе и рисковать наткнуться на Годжо — ещё хуже. Поэтому Аямэ пошла туда, куда уходила всегда, когда слова становились лишними, а кожа тесной. В маленький зал с зеркалами. Он находился в боковом крыле, куда почти никто не заглядывал без причины. Слишком тихий, слишком пустой, не такой удобный, как большие тренировочные помещения. Здесь не пахло чужим потом и шумом общей практики — только пылью нагретого дерева, чуть старым воздухом и собственным отражением. Аямэ любила это место именно за это. Оно не требовало от неё ничего, кроме присутствия. Она закрыла за собой дверь, бросила телефон на подоконник, постояла несколько секунд посреди зала, глядя на собственное отражение в длинных зеркалах. Короткие, плотно сидящие шорты. Топ, едва ли сильно скромнее спортивного белья. Распущенные волосы, ещё не до конца собранное лицо, след бессонной ночи где-то под глазами. И тело — живое, гибкое, упрямо красивое даже тогда, когда ей самой хотелось за это на себя злиться. — Ладно, — пробормотала она своему отражению. — Пошли по-плохому. Сначала была разминка. Медленная, почти ритуальная. Она мягко поворачивала голову, разминая шею. Уходила вниз позвонок за позвонком, давая спине почувствовать собственную гибкость. Уводила ногу в стороны, оставаясь стоять на второй, раскрывая бёдра. Когда мышцы стали достаточно горячими, она включила музыку. Первый ритм разлился по пустому залу, отразился от зеркал, лёг на пол. И Аямэ сразу провалилась в него. Движение пришло мягко, как вода, которой наконец дали найти собственное русло. Плечи, поворот головы, тягучий изгиб спины, медленный перенос веса. Всё начиналось почти спокойно, почти лениво, но за этой ленцой уже жила телесная острота. Та, что рождается из слишком плотного ощущения себя. Она танцевала не для зрителя. Именно поэтому это выглядело особенно откровенно. Потому что ничего не изображала. Ни нежность, ни страсть, ни игру в соблазнение. Она просто вытанцовывала из себя то, что не могла иначе назвать: стыд, злость, влечение, обиду, остатки вчерашней пьяной глупости, дрожь после слов Сукуны, раздражение на собственное тело, которое так легко путает тоску по безопасности с тягой к тому, кто эту безопасность даёт. В зеркале мелькали белые волосы, голые бёдра, острые колени, тонкая талия, лицо, слишком живое для равнодушия. Чем дальше, тем меньше в ней оставалось утренней скованности. Тело забирало обратно право быть телом. Не чужим воспоминанием. Не объектом чужого взгляда. Не поводом для стыда. Музыка вела ниже, глубже. Она ушла в пол, почти села, потом выпрямилась через медленный, тягучий разворот, как будто позвоночник на секунду стал гибче человеческого. Движения становились всё более женственными, но в этой женственности не было просьбы. Только власть над ритмом. Над собственным дыханием. Над тем, как именно она сегодня будет существовать в своей коже. Дверь открылась почти беззвучно. Аямэ этого не заметила. Музыка держала её глубже, чем внешний мир. Она стояла сейчас вполоборота к зеркалу, одной рукой опираясь о стекло, второй ведя линию движения через воздух, как будто не танцевала, а медленно распутывала что-то внутри себя. Потом оттолкнулась, позволила телу уйти в разворот, в низкую волну, в подъём, от которого по спине пробежала длинная, текучая линия. Силуэт остался у двери. Потому что понял: прервать сейчас — значит вломиться туда, куда его не звали. И ещё потому, что в этом танце было слишком много правды. Не той, что показывают, а той что случайно выживает, когда человек уверен, что один. Это было не похоже на то, как она двигается в бою — резко, изломанно, хитро, как существо, которое выживает всем телом сразу. Здесь был другой язык. Более медленный. Более вязкий. В нём не было попытки победить. Только желание пережить саму себя чуть честнее, чем это позволяют слова. Она ушла в очередной разворот, опустилась вниз, одной ногой скользнула по полу, таз качнулся в ритме уже почти вызывающе и именно в этой телесной смелости вдруг было особенно ясно, насколько она ещё молода. Не в смысле наивности. В смысле того дикого, противоречивого состояния, где стыд и желание, злость и красота, ранимость и дерзость живут в одном теле и не знают, как им друг с другом договориться. Человек у двери отвёл взгляд буквально на секунду. Выдохнул. Потом посмотрел снова. Не как тот, кто случайно застал полураздетую девушку. Скорее как человек, который слишком хорошо понимает: ему доверили то, что не собирались доверять, и это доверие случилось без намерения. Музыка подходила к концу. Аямэ замедлилась не сразу. Её тело ещё несколько секунд жило по инерции ритма. И только потом она подняла взгляд в зеркало. Увидела в отражении фигуру у двери. Замерла. Мир очень вежливо дал ей ровно одну секунду надежды на галлюцинацию. Потом надежда умерла. Аямэ резко обернулась. Глаза расширились. Щёки вспыхнули так быстро, будто кто-то поднёс к коже спичку. — О нет, — сказала она в пустой зал с очень живым ужасом. — Нет-нет-нет, это не вы. Сатору стоял всё там же, у двери, и по выражению его лица невозможно было точно сказать, насколько долго он уже здесь. Что делало всё в десять раз хуже. — Доброе утро, — сказал он неожиданно спокойно. — Не доброе, — отрезала она моментально. — Вообще не доброе. Уйдите отсюда задним числом. Он чуть склонил голову. — Боюсь, с моими талантами это пока невозможно. Аямэ схватила с подоконника толстовку и прижала к себе так, будто это могло исправить сам факт её существования последние три минуты. — Вы давно здесь? — Достаточно, чтобы понять: ты не просто танцуешь, а очень драматично изгоняешь демонов. Она издала звук глубоко несчастного человека. — Я сейчас умру. — Не советую. У меня на вечер планы. Она замерла на полувдохе. — Чего? — Я вообще-то пришёл по делу, — сказал он. — Сегодня вечером ярмарка в городе. И я решил, что тебе полезно на несколько часов перестать быть внутренней трагедией в коротких шортах. Аямэ смотрела на него, всё ещё обнимая толстовку так, будто это был щит. — Вы… подождали, пока я закончу? — Конечно. — Почему это звучит ещё хуже, чем если бы вы сразу начали издеваться? Уголок его рта дёрнулся. — Потому что ты сейчас уже сама всё прекрасно дорисовала. Она медленно закрыла глаза. — Я ненавижу свою жизнь. — Неправда. Иначе ты бы не танцевала так упорно за неё. От этого почему-то стало ещё тише внутри. Она открыла глаза и посмотрела на него уже иначе — всё ещё смущённая, всё ещё вспыхнувшая, но не только в стыде. В его голосе не было пошлости. Ни грамма. И именно это делало сцену такой опасно мягкой. — Вы ничего не скажете? — спросила она, почти сердито от смущения. — Вообще? Никакого «о, Хаясэ, интересная техника борьбы с похмельем»? — Могу сказать, если тебе так легче. — Не надо. — резко отрезала она. — Хорошо. Пауза повисла короткая, но плотная. Потом он добавил уже тише: — Это было красиво. Она застыла. Потому что такой реакции боялась почему-то больше любой шутки. Годжо не двинулся с места. — И очень честно, — продолжил он. — Я поэтому и не стал мешать. Аямэ опустила взгляд на собственные босые ноги. Сердце билось неровно, глупо, слишком громко для пустого зала. — Это не было… специально, — пробормотала она. — Я знаю. — Я не пыталась… — Я знаю, — повторил он. И от этого “знаю” по коже почему-то пробежала совсем не утренняя дрожь. Она всё-таки натянула толстовку, прячась в неё слишком резко, как маленькое злое существо, внезапно вспомнившее про панцирь. — Ладно, — буркнула она. — Прекрасно. Значит, сегодня вечером я иду на ярмарку с человеком, который видел, как я танцую. — Очень насыщенно формулируешь, но в целом да. Она уставилась на него. — Вы невыносимый. — А ты идёшь к шести. Не опаздывай. На этот раз он всё-таки развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы это не выглядело бегством. Аямэ осталась одна посреди зала. Музыка уже давно закончилась. В зеркалах отражалась всё та же девочка в коротких шортах, с растрёпанными волосами, горящими щеками и слишком живым сердцем. Только теперь к стыду, страху и влечению добавилось ещё кое-что. Предвкушение.