Баланс над бездной.

К тому моменту, когда первый настоящий азарт после миссии схлынул, они уже успели натворить всё, что обычно творят подростки, которым внезапно разрешили нормально гулять. Юдзи и Аямэ, воспользовавшись свободой так, будто её могли отобрать в любую секунду, в первую очередь добрались до еды. Сначала взяли по сладкой вате, потом какие-то жареные шарики на шпажках, потом Юдзи уговорил её попробовать странно выглядящую карамельную штуку в форме звезды, потом она в ответ затащила его к палатке с яблоками в глазури, а потом они оба, кажется, уже просто ели всё подряд из принципа. — Мне кажется, — очень серьёзно сказал Юдзи минут через двадцать, держа в руках ещё не до конца съеденный бумажный лоток, — я совершил ошибку. Аямэ рядом мрачно дожёвывала что-то острое и слишком жареное. — Поздно, — отозвалась она. — Мы уже зашли слишком далеко. — Нет, я прям физически чувствую, как во мне сейчас спорят сахар, тесто и сожаление. — Во мне тоже, — призналась она. — Но если мы умрём, то хотя бы счастливыми. Юдзи фыркнул, но почти сразу поморщился и прижал ладонь к животу. — Всё. Всё, я сдаюсь. Мне нужна скамейка. И, возможно, новая жизнь. — Слабак, — беззлобно сказала Аямэ, хотя сама уже чувствовала, что ещё один кусок чего-нибудь жареного — и её душа отделится от тела. Неподалёку как раз стояла свободная скамейка у фонарного столба, чуть в стороне от самой шумной части аллеи. Юдзи плюхнулся на неё с тем мученическим облегчением, которое бывает только после слишком удачного обжорства. — Я посижу тут, — заявил он. — Если кто спросит, я пал в бою. — В неравном бою с едой, — уточнила Нобара, проходя мимо. Она, кстати, выглядела на удивление бодро — как человек, который не переел, не раскаялся и вообще проживает жизнь куда разумнее окружающих. Её взгляд уже был прикован к яркой лавке неподалёку, где можно было выбивать призы метанием колец и дротиков. Среди дешёвых игрушек, заколок и блестящих безделушек там, на самом видном месте, висела пара серёжек: длинных, тёмных, с красными камнями, достаточно броских, чтобы Нобара мгновенно решила, что они обязаны принадлежать ей. — Фушигуро, — сказала она тоном человека, который не спрашивает, а объявляет судьбу. Мегуми, стоявший рядом с выражением усталого смирения, даже не сразу обернулся. — Я уже заранее против. — Твоё мнение учтено и отклонено. — Я ещё ничего не сделал. — Но уже выглядишь так, будто собираешься испортить мне момент триумфа. Мегуми перевёл взгляд на лавку. Потом на серьги. Потом снова на Нобару. И, судя по лицу, понял всё слишком быстро. — Я не буду за тебя играть. — А кто просит? — невозмутимо сказала Нобара. — Я сама всё выбью. Ты пойдёшь со мной, чтобы держать мои вещи, смотреть, как я побеждаю, и в нужный момент мрачно признать, что я великолепна. — Звучит как наказание. — Нет, это честь, которую ты пока не оценил. — Почему я? — Потому что Итадори сейчас умрёт на скамейке, Аямэ либо потеряется, либо полезет в какую-нибудь декоративную конструкцию, а ты единственный достаточно живой, чтобы быть полезным. — Ты буквально только что сказала, что у меня лицо человека, который умер внутри. — И всё равно ты полезен. Юдзи, не поднимая головы со спинки скамейки, простонал: — Возьми меня с собой, я хочу посмотреть, как его принудительно втянут в чужую мечту. — Ты никуда не идёшь, — отрезала Нобара. — Ты сейчас лопнешь на полпути. — Это правда, — честно признал Юдзи. Аямэ тихо засмеялась. Мегуми посмотрел на неё так, будто искал хоть каплю сочувствия. Не нашёл. — Я ненавижу вас всех, — сообщил он с той вежливой усталостью, которая у него уже давно заменяла нормальные эмоции. — Да-да, пойдём, — Нобара уже схватила его за рукав и потянула в сторону лавки. — Страдать будешь по дороге. — Почему ты вообще решила, что я должен… — Потому что кто-то должен засвидетельствовать мой триумф, а ты, к несчастью для себя, стоишь ближе всех. Мегуми замолчал. Судя по выражению лица, аргумент показался ему чудовищно убедительным. Через несколько секунд Нобара уже утащила его к павильону с призами, где вовсю собиралась строить чужую судьбу и собственную победу. Юдзи, оставшийся на скамейке, проводил их слабым жестом руки. — Скажи Фушигуро, что я всегда в него верил, — пробормотал он. — Ты же даже не встал, чтобы сказать это лично. — Значит, моя вера особенно духовная. Аямэ прыснула. Ярмарка вокруг продолжала жить своей шумной, сладкой, яркой жизнью. Ветер доносил запах горячего сахара и масла, где-то гремела музыка, вспыхивали лампочки аттракционов, дети тянули родителей к палаткам с игрушками, кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил, кто-то уже нёс в руках нелепый выигранный приз. И в какой-то момент Аямэ поняла, что рядом с ней стало неожиданно тихо. Не совсем тихо — ярмарка же никуда не делась. Но локально. Вокруг неё. Потому что рядом остался только Сатору. Он стоял чуть сбоку, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то вверх — туда, где медленно вращалось колесо обозрения, всё в огнях, как будто нарочно созданное для красивых разговоров, признаний, неловкостей и всего того, чего Аямэ обычно старалась избегать. — Ну что, — произнёс он наконец. — Похоже, твой отряд временно распался. Аямэ проследила взглядом за Нобарой и Мегуми, потом за полумёртвым от переедания Юдзи на скамейке, потом снова посмотрела на Годжо. И сразу почувствовала лёгкий, почти детский укол тревоги. Потому что остаться с Сатору наедине после всего случившегося — это уже пахло разговором. — О нет, — сказала она с чувством. — У вас сейчас лицо человека, который придумал что-то подозрительное. — Как грубо, — вздохнул он. — А я вообще-то хотел предложить тебе культурный отдых. — От вас культурный отдых всегда звучит как завуалированная угроза. — Не всегда. Иногда это просто аттракцион. Он кивнул в сторону колеса обозрения. Аямэ подняла голову. Кабинки медленно плыли вверх и вниз, отражая в стёклах огни ярмарки. С высоты, наверное, весь этот хаос выглядел почти волшебно. И, что хуже всего, это действительно звучало заманчиво. Она прищурилась. — Это ловушка? — Конечно, — безмятежно ответил Годжо. — Но красивая. Аямэ уставилась на него. Потом на колесо. Потом снова на него. — Вы очень опасный человек. — Зато с хорошими идеями. Она тихо фыркнула, но не сдвинулась с места. Сатору чуть наклонил голову, и в его голосе всё ещё была лёгкость, но уже без прежней откровенной дразнилки. — Пойдём, Аямэ. Не “нам надо поговорить”. Не “рассказывай”. Просто “пойдём”. И именно поэтому отказаться вдруг стало труднее. Она ещё раз оглянулась на остальных. Юдзи развалился на скамейке так, будто уже смирился с концом цивилизации. Нобара яростно что-то объясняла работнику лавки, а Мегуми рядом стоял с лицом человека, которого против воли назначили соучастником. Никто не смотрел в их сторону. То есть сбежать в коллектив уже не выйдет. — Если вы сейчас начнёте на высоте задавать ужасные вопросы, — предупредила Аямэ, медленно идя рядом с ним в сторону аттракциона, — я выберу драму. — Я в тебе даже не сомневаюсь. Она покосилась на него. Он улыбался легко и слишком спокойно. И от этого тревога не исчезала, а просто становилась тише и глубже. Они шли мимо огней, мимо витрин, мимо шумных очередей, и чем ближе было колесо обозрения, тем сильнее Аямэ чувствовала, что красивой прогулкой это всё-таки не закончится. Но останавливаться уже было поздно. Сатору купил билеты так буднично, будто правда просто решил прокатиться. Пропустил её вперёд к кабинке. Она забралась внутрь, всё ещё подозрительно щурясь, и села у окна. Годжо сел напротив. Дверца мягко захлопнулась и кабинка качнулась. Снаружи остался шум ярмарки — яркий, пёстрый, безопасно далёкий. А внутри вдруг стало почти тихо.

***

Кабинка медленно поднималась вверх, а Аямэ всё ещё смотрела в окно так, будто огни ярмарки могли каким-то чудом избавить её от необходимости говорить вслух. Годжо не торопил, но и не отпускал. — Теперь рассказывай, — сказал он наконец. Она сразу напряглась. — Вы очень любите эту фразу. — Она у меня рабочая. Аямэ коротко выдохнула. Потом всё-таки сказала, не глядя на него: — Это был человек из цирка. Сатору молчал, ждал. — Один из бывших начальников, — продолжила она. — Сайто. Имя прозвучало сухо, с отвращением. — Он был среди тех, кто тебя ломал? — спросил Годжо уже тише. Она дёрнула плечом. Потом ещё раз так, как будто телу было проще ответить, чем рту. — Да. И после короткой паузы добавила: — Он был из тех, кто всегда вёл себя так, будто имеет право. Годжо не шевельнулся, но тишина в кабинке сразу изменилась. Стала плотнее. Аямэ всё ещё не смотрела на него. — Он подошёл так спокойно, будто ничего не произошло, — сказала она. — Будто мы просто старые знакомые. Будто он вообще может со мной так говорить. Губы дёрнулись в кривой усмешке. — А потом извинился. На этом слове Сатору чуть прищурился. — Каким образом? — Тем самым. Красивым. Взрослым. Отвратительным. Сказал, что тогда всё просто зашло слишком далеко. Что это было недоразумение. Что всё пошло не так и никто не хотел, чтобы ситуация приняла такой оборот. — Недоразумение, — повторил Годжо так тихо, что от этого стало только хуже. Аямэ невесело усмехнулась. — Да. Очень удобное слово, если не хочешь признавать, что полез туда, куда не имел права. Он смотрел на неё слишком спокойно. Но это уже было не обычное спокойствие. То самое, за которым у него начиналось что-то очень холодное. — Продолжай, — сказал он. Она сглотнула. — Он сказал, что в цирке со мной хотя бы были честны. Что если я однажды пойму, что здесь всё не так уж отличается, то могу вернуться. Тут Сатору всё же подался вперёд. Совсем немного. — Что именно “не отличается”? — спросил он. Аямэ невесело усмехнулась. — Ну как же. Там мной распоряжались и здесь распоряжаются. Там от меня чего-то требовали и здесь требуют. Там за меня решали, что для меня “лучше” и здесь якобы тоже. Она опустила взгляд. — Он назвал это другой формой поводка. Сказал, что я просто сменила хозяев на более вежливых. На этом Годжо перестал выглядеть даже внешне расслабленным. Лицо осталось почти неподвижным. Но в голосе, когда он заговорил, появилось лезвие. — Он так сказал? Аямэ кивнула. — Почти дословно. Пауза после этого была короткой, но в ней стало слишком ясно, что Сатору злится уже не абстрактно, а лично и сильно. — Какой самоуверенный кусок дерьма, — произнёс он наконец. Она моргнула. Не потому что испугалась, а потому что услышать такую прямую, злую реакцию от него сейчас оказалось неожиданно хорошо. Он не дал ей ничего вставить. — Значит, человек, который запирал тебя в вагоне, держал в страхе и трогал так, будто ты вещь, решил сравнить это с обучением у меня? Аямэ резко вскинула на него взгляд. — Я не говорила… — Не надо, — перебил он. — Ты не обязана говорить всё слово в слово, чтобы я понял достаточно. В кабинке стало очень тихо. Аямэ почувствовала, как пальцы сами собой вцепляются в край сиденья. Не от страха перед ним, а от того, что он слишком точно обозначил то, что она сама до сих пор старалась резать на более безопасные куски. — Он не… — начала она и осеклась. Потом всё же заставила себя договорить: — Он не делал ничего, что можно было бы потом красиво доказать на бумаге. Не так. Всё было всегда… на грани. С намёками. С руками. С тем, как он смотрел. С тем, как подходил слишком близко. С тем, что я всё время должна была понимать сама, что лучше не дёргаться. Голос у неё стал тише. — А когда я всё-таки дёргалась, меня наказывали. Годжо молчал, но это молчание уже не было нейтральным. В нём было столько сдерживаемой ярости, что Аямэ почти физически ощущала её кожей. — Он запирал тебя, — сказал Сатору. Не вопрос. Факт. Она очень медленно кивнула. — Иногда. Слова будто царапали горло. — На несколько дней. Как будто это дисциплина. Как будто я должна была потом выйти благодарной и послушной. На этих словах Годжо отвернулся к окну. Ненадолго. И это движение было, наверное, даже страшнее, чем если бы он сразу вскинулся. Потому что он отворачивался не от неё. От собственного желания сделать что-то очень плохое прямо сейчас. Когда он снова посмотрел на неё, голос стал ровнее. Но только внешне. — И этот же человек стоял перед тобой сегодня и имел наглость говорить про недоразумение. Аямэ кивнула. — Да. — И про честность. — Да. — И про хозяев. На этот раз она не ответила сразу. Потому что именно эта часть по-прежнему саднила хуже всего. — Да, — выдохнула она. Годжо очень медленно провёл ладонью по лицу. Потом опустил руку и сказал уже совсем спокойно — слишком спокойно: — Нет. Даже близко нет. Она смотрела на него молча. — Я могу быть жёстким, — продолжил он. — Могу давить. Могу заставить делать то, что тебе не нравится. Могу тащить тебя на задания, когда тебе хочется ныть, и не давать цепляться за Итадори как за спасательный круг. Но между этим и тем, что с тобой делал он, пропасть. Каждое слово ложилось очень чётко. Без фальшивого смягчения. Без попытки всё обернуть в добрую педагогическую мораль. — Потому что ты не моя вещь, — сказал Сатору. — Не мой инструмент. Не собственность школы. И уж точно не объект, к которому можно тянуть руки под видом дисциплины или заботы. У Аямэ резко перехватило дыхание. Она сама не ожидала, насколько именно эта фраза ударит в самую середину. Не “я тебя защищу”. Не “всё хорошо”. А именно это: ты не вещь. Годжо смотрел на неё жёстко и прямо. И теперь в этой жёсткости было не давление на неё, а злость за неё. — Если я когда-нибудь перегну, — сказал он, — ты имеешь право послать меня к чёрту. Вслух. Желательно громко. И желательно при свидетелях, раз уж ты у нас любишь драму. Уголок её рта совсем чуть-чуть дрогнул. Почти болезненно. — Это очень щедро. — Я сегодня особенно великодушен. Она опустила взгляд, потом сказала тише: — Самое мерзкое, что он всё равно почти попал. — Конечно попал, — отрезал Годжо. — Для этого и было сказано. Он не дал ей снова начать стыдиться собственной реакции. — Аямэ, послушай меня внимательно. То, что тебя задела фраза человека, который годами учился давить туда, где больнее всего, не делает тебя слабой и не делает его правым. Это делает его предсказуемым хищником. Она молчала. Глаза уже начинали неприятно греться. — И ещё кое-что, — добавил Сатору. — Если он снова к тебе подойдёт, ты не будешь разбираться с этим одна. Вообще. Ни из вежливости. Ни из гордости. Ни из желания доказать, что справишься. Поняла? Она вскинула на него взгляд. — Вы сейчас очень злой. — Да. — Это немного пугает. — Отлично, — холодно сказал он. — Хоть кто-то из нас сегодня должен пугать правильно. От этого у неё вдруг вырвался нервный, почти смешливый выдох. Совсем не вовремя, не к месту. Но он всё-таки вырвался. — Господи, — пробормотала Аямэ, быстро потирая глаза основанием ладони. — Ненавижу, когда вы одновременно страшный и правый. Это ужасное сочетание. И вот только теперь лицо Сатору чуть смягчилось. — Знаю. Она шмыгнула носом и уставилась в окно, как будто там срочно происходило что-то невероятно важное. Внизу горела ярмарка. Глупая, шумная, прекрасная. А здесь, в кабине, было тесно от тишины, правды и той ярости, которую он даже не пытался выдавать за что-то более удобное. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня… — начала она. — Стоп, — сразу перебил Годжо. Она замолчала. — Не надо вот этого. Не “из-за меня”. Не “я создаю проблемы”. Не “лучше бы я промолчала”. Проблема не в тебе. Проблема в мудаке, который решил, что может подойти к моей ученице, залезть ей под кожу и ещё сравнивать себя со мной. Последние слова он почти выплюнул. И это почему-то оказалось ужасно важным. Потому что в них было не просто возмущение, а оскорблённая граница. Как будто сама мысль, что кто-то поставил их в один ряд, была для него невыносима. Аямэ очень медленно выдохнула. — Ладно, — сказала она тихо. — Ладно. Я поняла. Он посмотрел на неё внимательнее. — Что именно? Она поколебалась. Потом всё же ответила: — Что это не одно и то же. Годжо кивнул. — Уже хорошо. Кабинка начала плавно спускаться ниже. Где-то внизу снова слышались приглушённые звуки ярмарки, уже ближе, уже живее. Мир возвращался. Но между ними в этой маленькой стеклянной коробке уже успело произойти что-то, что нельзя было просто размазать обратно по шуткам.

***

Когда они вышли с колеса обозрения, прохладный воздух ярмарки сразу ударил в лицо, возвращая всё на место: музыку, огни, запах сладкой ваты, шум толпы. Годжо рядом уже как будто намеренно стряхнул с себя остатки прежней жёсткости и снова стал невыносимо лёгким. — Ну что, — сказал он, шагая рядом. — Поздравляю. Ты пережила разговор со мной на высоте и даже не попыталась сбежать по стенке кабинки. Это уже рост. — Это был худший аттракцион в моей жизни, — мрачно сказала Аямэ. — Неправда. Ты просто не умеешь ценить качественную эмоциональную работу преподавателя. — Если это качественная работа, я требую жалобную книгу. — Поздно. Я и есть жалобная книга. Она против воли фыркнула. Когда они подошли к остальным, Юдзи уже снова выглядел достаточно живым, чтобы громко разговаривать, Нобара победно крутила на пальце выигранные серьги, а Мегуми стоял рядом с лицом человека, который только что пережил чужой триумф и теперь не ждёт от жизни ничего хорошего. — О, вернулись, — сказал Юдзи. Потом вдруг прищурился. — Подождите. А мы вообще посчитали, кто сколько изгнал? — Я посчитала, — тут же сказала Нобара. — Потому что в отличие от некоторых умею одновременно веселиться и не быть бесполезной. — И? Нобара посмотрела сначала на Юдзи, потом на Аямэ, и на её лице медленно расползлась ухмылка. — И наша беловолосая шапито вас всех обошла. — Что? — Аямэ моргнула. — Серьёзно? — К сожалению, да, — сухо подтвердил Мегуми. — Даже с учётом детской площадки. — Особенно с учётом детской площадки, — поправила Нобара. Юдзи вскинул руки. — Я знал! Я говорил, что у неё есть все шансы! Годжо довольно улыбнулся, как человек, который только этого и ждал. — Ну раз так, победителю полагается приз. — Какой ещё приз? — подозрительно спросила Аямэ. — Тот самый, ради которого ты сегодня ползала под качелями с героизмом маленького городского безумца. — Я не ради приза ползала. — Конечно-конечно, — невозмутимо сказал он. — Пойдём. Он повёл их к одной из ярких призовых лавок, и там, среди дешёвых игрушек, блестящих брелоков и пёстрых подушек, сразу обнаружился он. Белый плюшевый кот в чёрных круглых очках и невероятно самодовольной мордой. Подозрительно похожий на самого Сатору Годжо. Аямэ остановилась. Потом медленно повернулась к нему. Потом снова посмотрела на кота. — Нет, — сказала она очень тихо. Юдзи уже согнулся пополам от смеха. Нобара зажала рот ладонью, но глаза у неё блестели совершенно бессовестно. Даже у Мегуми уголок рта едва заметно дёрнулся. А Годжо с видом глубоко оскорблённого человека посмотрел сначала на игрушку, потом на всех остальных. — Во-первых, у него недостаточно харизмы. Во-вторых, я бы никогда не выбрал такие очки. В-третьих, почему этот кот выглядит так, будто прямо сейчас скажет что-нибудь невыносимое, но, к сожалению, полезное? — Потому что он и правда на вас похож, — выговорил Юдзи сквозь смех. — Это клевета. — Это искусство, — возразила Нобара. Годжо снял игрушку с крючка и, не слушая больше ничьих комментариев, торжественно вручил её Аямэ. — Держи, чемпионка. Аямэ взяла кота почти машинально. Он оказался мягким, нелепым, огромным и до смешного дурацким. И, к её собственному ужасу, очень ей понравился. Она прижала игрушку к себе крепче, уткнувшись щекой в белую плюшевую голову, и на секунду лицо у неё стало совсем девчоночьим: тёплым, светлым, беззащитно довольным. — Только попробуйте засмеяться, — предупредила она очень серьёзно. — Уже поздно, — сказала Нобара. — Вообще-то это очень мило, — честно признался Юдзи. — Это компромат, — поправил Мегуми. Годжо чуть наклонился к ней и посмотрел поверх чёрных очков плюшевого кота. — Ну что, Хаясэ, — протянул он. — Официальное признание твоей разрушительной эффективности и игрушка в мою честь. По-моему, вечер удался. Аямэ хотела огрызнуться. Хотела возмутиться. Хотела хотя бы закатить глаза. Но вместо этого только крепче обняла кота и всё-таки улыбнулась: по-настоящему, по-детски, тепло. — Ладно, — пробормотала она. — Да. Удался.