Баланс над бездной.

Утро в школе выдалось на удивление ясным. Небо было высоким, почти безоблачным, дорожки между корпусами ещё хранили ночную прохладу, а воздух пах мокрым камнем, травой и чем-то из столовой, что обещало быть съедобным только при большом моральном усилии. Студенты растекались по территории ленивыми ручейками: кто-то шёл на занятия, кто-то тащил с собой тренировочные сумки, кто-то доедал на ходу булку, как будто это был последний завтрак в жизни. Мегуми просто пытался дойти из одной точки в другую. Это было его первой ошибкой. — Фушигуро. Он не отреагировал. — Фушигуро-о. Шаг не замедлил. — Мегуми. — Нет, — сказал он ещё до того, как она поравнялась с ним. Аямэ, шагавшая рядом с самым невинным лицом из всех доступных ей лиц, возмущённо повернула голову. — Ты даже не знаешь, что я хотела. — Знаю. — Это грубо. — Это опыт. Она шумно выдохнула, поправила сумку на плече и, не сдаваясь, зашла чуть вперёд, чтобы заглянуть ему в лицо. — Один раз. — Нет. — Один маленький. — Нет. — Самого обычного. — Нет. — Я аккуратно. Мегуми наконец посмотрел на неё. Посмотрел тем самым взглядом, в котором уже не осталось надежды на спокойную жизнь, но ещё сохранялось слабое человеческое достоинство. — Ты хочешь, чтобы я вызвал шикигами. — Зайчика, — уточнила Аямэ. — Не существует “просто зайчика”. — Для меня теперь существует. Он молча отвернулся и пошёл дальше. Аямэ, разумеется, не отстала. — Ну Мегуми. Ну пожалуйста. Одного. Маленького. Я только посмотрю. — Нет. — Я даже трогать не буду. — Будешь. — Совсем чуть-чуть. — Именно. Она оскорблённо прижала ладонь к груди. — Какого ты вообще обо мне мнения? — Достаточно точного. Они свернули на дорожку между корпусами, где утреннее солнце ложилось на камень длинными полосами света. Аямэ пару шагов помолчала — только чтобы набрать воздуха для следующего захода. — Между прочим, — сказала она тоном человека, приводящего неоспоримый аргумент, — в цирке я много раз играла с зайцами. Мегуми прикрыл глаза на секунду, будто где-то внутри уже начал считать до десяти. — Это вообще ничего не доказывает. — Доказывает! Фокусник доставал их из шляпы, и я всегда очень аккуратно с ними обращалась. — Аямэ, это были обычные зайцы. — И? — И мои шикигами — не реквизит для твоих детских воспоминаний. Она возмущённо ахнула. — Во-первых, это не реквизит, а часть моего тонкого художественного прошлого. Во-вторых, я не собираюсь их мучить. Я просто хочу посмотреть на зайчика. — Ты говоришь “зайчика” так, будто пытаешься уговорить меня дать тебе подержать гранату. — Если бы граната была пушистой, я бы, возможно, тоже вежливо попросила. Мегуми резко остановился. Аямэ по инерции сделала ещё полшага и чуть не врезалась ему в плечо. Он посмотрел на неё с выражением глубокой, сдержанной усталости. — Почему именно я? Она моргнула. — Потому что Юдзи скажет “да”. — Это самый честный ответ, который я от тебя слышал за неделю. — Спасибо. — Это не комплимент. Аямэ просияла так, будто это всё-таки был комплимент. — Ну так что? — Нет. — У тебя вообще есть сердце? — Есть. Поэтому я и не хочу видеть, как ты носишься по двору за шикигами с криком “иди ко мне, пушистый сын тьмы”. На секунду повисла тишина. Потом Аямэ очень спокойно сказала: — Вообще-то это звучит как отличный план. Мегуми уставился в пространство перед собой так, будто пересматривал все решения, приведшие его к этому утру. — Фушигуро, — позвал сзади знакомый, слишком довольный голос, — ты выглядишь как человек, которого морально пережевали до первой пары. Они оба обернулись. Годжо шёл к ним по дорожке с той безобразной лёгкостью, которая была доступна только ему одному: высокий, расслабленный, в тёмной форме и очках, с кофе в одной руке и видом человека, который уже всё понял и теперь собирается получать удовольствие. — Сенсей, — сухо отозвался Мегуми. — Сатору-сенсей, — тут же сказала Аямэ, не теряя времени, — скажите ему, что один зайчик ещё никого не убивал. Годжо перевёл взгляд с неё на Мегуми и обратно. Улыбка стала шире. — О, так вот в чём трагедия этого утра. — У меня нет трагедии, — отрезал Мегуми. — У меня есть преследование. — Какая ты жестокая, Аямэ, — с деланым сочувствием протянул Годжо. — Довести Фушигуро до эмоций с утра пораньше. Это почти талант. — Я просто хотела зайца. — Да, — сказал Мегуми. — Уже минут десять. — Двенадцать, — поправила Аямэ. — И вообще, ты мог бы уже сдаться и сохранить нам всем время. Годжо тихо рассмеялся. — Нет, определённо не надо. Я хочу посмотреть, сколько ещё продержится его терпение. — Его терпение уже мертво, — мрачно сказал Мегуми. — Неправда, — возразила Аямэ. — Оно просто прячется. — Как мой будущий заяц от тебя. — Вот! Значит, он всё-таки возможен. Мегуми медленно вдохнул. — Я ухожу. — Нет, стой, подожди, я почти дожала тебя логикой. — Именно поэтому и ухожу. Он действительно развернулся, и Аямэ уже собралась двинуться следом, когда Годжо, всё ещё явно развлекаясь, перехватил её за локоть. Легко. Почти мимоходом. Но этого хватило, чтобы остановить. — Оставь человека в покое, охотница за демоническими кроликами. — Они не демонические, — пробормотала она. — Они просто очень хорошенькие. — Обсудим это, когда Фушигуро добровольно согласится участвовать в твоих лесных фантазиях. Мегуми, который уже успел отойти на пару шагов, не оборачиваясь бросил: — Никогда. — Видишь? — вздохнула Аямэ. — Он не умеет жить красиво. — Зато умеет выживать, — заметил Годжо. Потом чуть склонил голову, уже внимательнее глядя на неё. — Кстати. Как плечо? Вопрос прозвучал почти небрежно, но она всё равно уловила перемену тона. Меньше шутки. Больше настоящего внимания. Аямэ машинально повела плечом. — Нормально. Уже почти не ноет. — “Почти” — не то же самое, что “совсем”. — Я знаю. — Хорошо. Он отпил кофе и секунду помолчал, как будто что-то прикидывал в голове. Потом сказал: — Тогда после уроков — малый зал. Индивидуальная тренировка. Аямэ моргнула. — Сегодня? — Нет, в следующей жизни. Конечно сегодня. — Как грубо. — Как организованно. Она прищурилась. — А если я занята моральным восстановлением после отказа в зайце? — Значит, тренировка будет ещё полезнее. — Вы оба жестокие. — Зато последовательные, — отозвался Годжо. Мегуми, не сбавляя шага, сухо добавил: — Особенно когда говорят тебе “нет”. Аямэ проводила его взглядом с выражением глубокой личной обиды. — Он когда-нибудь станет добрее? — Не исключено, — сказал Годжо. — Но я бы не строил на это планов. Потом снова посмотрел на неё — уже прямо, с лёгкой, почти дразнящей улыбкой. — После уроков, Хаясэ. И надень что-нибудь, в чём можно нормально двигаться. Она тут же скрестила руки на груди. — А вы заранее предполагаете, что я приду в чём-то неудобном? — Я заранее предполагаю, что ты способна превратить обычную тренировку в художественное высказывание. Аямэ фыркнула. — Это вообще-то талант. — Не спорю. Просто в малом зале мне нужен не перформанс, а работа. Он уже собирался идти дальше, но она всё-таки окликнула его: — А если я всё же добуду себе зайца к этому времени? Годжо обернулся через плечо. Улыбка у него стала совершенно бессовестной. — Тогда бери и его тоже. Посмотрим, насколько он у тебя выживет. Аямэ рассмеялась — легко, без остатка того утреннего ворчания, с которым вообще-то выходила из корпуса. Годжо ушёл, Мегуми давно скрылся за поворотом, а она ещё пару секунд стояла посреди дорожки, щурясь на солнце и чувствуя, как день наконец собирается во что-то живое. Сегодня будет тренировка. А с зайцем, похоже, пока всё-таки пришлось временно смириться.

***

В столовой было шумно, тепло и немного душно. Голоса смешивались с лязгом подносов, запахом супа, жареного и чего-то сладкого, что кто-то уже успел стащить к себе на стол раньше всех. Между уроками сюда стекалась почти вся школа, и от этого пространство всегда казалось чуть живее, чем нужно. Аямэ сидела напротив Юдзи у окна и ела с таким сосредоточенным, почти деловым аппетитом, что это уже само по себе выглядело слегка комично. Перед ней стояли миска супа, рис, что-то мясное, салат и ещё булочка, которую она явно не собиралась оставлять на потом. Юдзи, успевший на первых минутах разговора сказать что-то важное, теперь уже несколько секунд просто смотрел, как она уверенно расправляется с обедом. Потом всё-таки не выдержал. — Слушай, — сказал он, ткнув палочками в её поднос, — вот это каждый раз выбивает меня из колеи. Аямэ подняла на него глаза. — Что именно? — То, что ты ешь как человек, который только что вернулся с трёхдневного похода по горам. Она опустила взгляд на еду, потом снова на него. — У меня хороший обмен веществ. — У тебя магический обмен веществ, — поправил Юдзи. — Ты вообще куда это всё деваешь? Аямэ с самым серьёзным видом отломила кусок булочки. — В красоту. Юдзи рассмеялся. — Это был чудовищно самодовольный ответ. — Зато правдивый. Он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Нет, ну правда. Ты выглядишь так, будто питаешься росой, яблоками и общественным восхищением. А потом садишься и съедаешь половину столовой. Аямэ фыркнула. — Во-первых, не половину. Во-вторых, у меня всю жизнь очень много сил уходило на тело. Оно, знаешь ли, любит компенсацию. — Справедливо, — признал Юдзи. — Я бы тоже так ел, если бы умел висеть вниз головой и не умирать от этого эстетически. — У тебя ещё будет шанс освоить новые карьерные вершины. — Нет, спасибо. Я уже выбрал путь “меня периодически пытаются убить проклятия”. Она усмехнулась, но почти сразу всмотрелась в него внимательнее. Он тоже ел нормально, с аппетитом, как всегда, но в лице всё равно было что-то чуть более собранное, чем обычно. Не прямо мрачное. Просто в глазах ещё сидел остаток чего-то пережитого. Аямэ отложила палочки. — Кстати, — сказала она уже тише. — Как всё прошло? Юдзи сначала не ответил. Провёл большим пальцем по краю стакана, посмотрел в сторону, потом снова на неё. — На миссии? Она кивнула. — Ага. Юдзи выдохнул через нос. Улыбка у него не исчезла совсем, но стала слабее. — Честно? Хреново. Аямэ замолчала, давая ему договорить. Шум столовой вокруг никуда не делся, но между ними как будто образовался свой небольшой, отдельный кусок тишины. — Это было исправительное учреждение, — сказал Юдзи. — И внутри сидело реально очень плохое проклятие. Из тех, рядом с которыми сразу понимаешь: ладно, вот это уже не тренировочный уровень. Он нервно усмехнулся. — Я, конечно, и до этого знал, что мир проклятий не цирк с добрыми клоунами, но там… там это как-то особенно хорошо ощущалось. Аямэ чуть нахмурилась. — Настолько плохо? Юдзи кивнул. — Там был палец Сукуны. Проклятие держало его внутри. Аямэ замерла. Пальцы на чашке чуть сильнее сжались. Она уже слышала это имя достаточно, чтобы каждый раз внутри что-то неприятно собиралось в узел. — Подожди, — сказала она. — То есть это было не просто сильное проклятие? — Угу, — мрачно подтвердил Юдзи. — Очень не просто. Поднос перед ним вдруг перестал быть важным, и он отодвинул его чуть дальше. — Оно было таким, что… я даже не знаю, как объяснить. Когда видишь такую штуку впервые, очень быстро понимаешь, насколько ты вообще не готов считать себя сильным. Он коротко хмыкнул, но без веселья. — Если бы Годжо-сенсея там не было, я, честно, даже не хочу представлять, чем бы это закончилось. Слова прозвучали просто. Именно поэтому по коже у Аямэ прошёл неприятный холодок. Она попыталась не выдать, насколько резко это в неё вошло. — Но он был, — сказала она. Юдзи кивнул. — Да. И это, наверное, единственная причина, по которой я сейчас сижу здесь и спокойно ем рис, а не перевариваю экзистенциальный ужас где-нибудь в углу. Это была попытка шутки, но очень прозрачная. Аямэ увидела это сразу. — Было настолько страшно? — спросила она уже совсем тихо. Юдзи на секунду отвёл взгляд. Потом пожал плечами — не беспечно, а как человек, который не хочет делать из себя героя и не хочет врать. — Да. Он сказал это так прямо, что у неё внутри сразу стало теснее. — Я не то чтобы развалился, — добавил он. — Но… когда ты стоишь рядом с чем-то таким и понимаешь, что ещё немного — и тебя просто снесут, это запоминается. Аямэ смотрела на него, не перебивая. В шумной столовой это звучало почти особенно странно — как будто страшный кусок другого мира случайно лёг прямо между рисом, супом и чужими голосами. — Палец Сукуны и правда так усиливает проклятия? — спросила она. Юдзи кивнул. — Похоже, да, — сказал он. — И это очень паршивое знание, если честно. Он потёр затылок и попытался снова вернуть лицу привычную живость. — Короче, мораль такая: когда Годжо-сенсей говорит “не лезь”, иногда лучше не спорить. Аямэ посмотрела на него поверх чашки. — Ты сейчас очень неприятно поддерживаешь позицию всех тех, кто не даёт мне нормально жить. — Я просто делюсь свежим травматическим опытом, — серьёзно сказал Юдзи. Она не удержалась и всё-таки тихо фыркнула. — Ладно. Это хотя бы уважительная причина. — Спасибо. Он тоже улыбнулся уже свободнее, а потом снова покосился на её поднос. — Но это всё равно не объясняет, как ты ешь больше меня и при этом выглядишь так, будто твой организм подписал контракт с физикой на особых условиях. Аямэ с достоинством отпила чай. — Может, я просто идеальна. — Нет, — сказал Юдзи. — Это слишком скучное объяснение. — Тогда у меня внутри отдельное проклятие, которое перерабатывает калории. — О, вот это уже звучит правдоподобно. Она тихо рассмеялась, и напряжение между ними наконец чуть отпустило. Но где-то под разговором, под шутками, под шумом столовой всё равно оставался его честный, ровный голос: если бы учителя там не было, я не хочу представлять, чем бы это закончилось.

***

Малый зал встретил её знакомой тишиной. Свет ровно ложился из высоких окон на татами и деревянный пол, в углах стояли манекены, у стены — тренировочное оружие, а воздух пах древесиной, потом и чем-то ещё неуловимо школьным, что всегда оставалось в таких местах к вечеру. Здесь всё было просто. Либо ты работаешь, либо нет. Аямэ вошла босиком, неся в руке посох. Гладкое древко привычно легло в ладонь, и это ощущение почти сразу успокоило. В отличие от катаны, посох не требовал от неё чужой формы. С ним движения были ближе к телу, к инерции, к той цирковой памяти, что до сих пор жила в мышцах. Здесь не нужно было изображать из себя кого-то другого. Годжо уже ждал у стены. Окинул её взглядом — короткие легинсы, укороченная футболка, собранные волосы, босые ноги — и едва заметно приподнял бровь, но ничего не сказал. Только кивнул на центр зала. — Начнём с базы. И, Аямэ, — добавил он прежде, чем она успела отвернуться, — береги левое плечо. Не геройствуй. Она крутанула посох в руке и пожала плечом — правым. — Оно уже почти не болит. — “Почти” — плохое слово для травм. — Вы сегодня подозрительно заботливый. — Я всегда такой. Просто ты не умеешь ценить. Она фыркнула и вышла на татами. Первые минуты ушли на разогрев. Посох скользил по ладоням, менял хват, проходил вдоль спины, под локтем, за бедром, возвращался в пальцы. Движения постепенно ускорялись, пока не стали непрерывными — не набором отдельных техник, а цельной линией. Она шагала, проворачивала корпус, вела древко вокруг себя широкими дугами, и каждый такой облёт подхватывал её движение, прибавляя скорости. Это было красиво. Не нарочно. Просто в её теле многие вещи всегда выглядели так, будто были придуманы не для боя, а для сцены. Она знала это и одновременно ненавидела, когда кто-то замечал. — Ниже опора, — сказал Годжо от стены. Она тут же перестроилась. — И не заваливайся на правую сторону. — Я не заваливаюсь. — Ты буквально сейчас завалилась. — Это была художественная асимметрия. — Это была халтура. Аямэ показала ему язык — почти не сбиваясь с ритма — и перешла к манекену. Посох свистнул в воздухе. Первый удар пришёлся в корпус — коротко, жёстко, с хорошим входом через бедро. Второй — по диагонали, с разворотом. Потом она ускорилась. Шаг, уход, разворот, широкий облёт вокруг себя, чтобы набрать импульс, и следующий удар уже вошёл глубже, тяжелее. Посох не просто бил — он продолжал её движение, разгонял его, удлинял, делал опаснее. Годжо перестал комментировать каждое действие. Это значило, что пока всё шло неплохо. Аямэ чувствовала это и потому позволила себе ещё сильнее вжаться в темп. Босые стопы мягко скользили по татами, дыхание собрано, левая рука включена ровно настолько, насколько нужно, без лишнего насилия над плечом. На очередном заходе она дала посоху уйти в мощный боковой облёт, подхватила инерцию всем корпусом и врезала по манекену так, что тот качнулся сильнее обычного. — Уже лучше, — сказал Годжо. Она обернулась через плечо. — “Лучше” — это всё, что я заслужила? — Нет. Но я экономлю похвалу, чтобы ты не испортилась. — Слишком поздно. Аямэ снова развернулась к манекену, но через пару минут начала ловить себя на том, что раздражается. Ритм был хороший. Тело слушалось. Посох шёл как надо. И всё же манекен оставался манекеном. Не двигался. Не сопротивлялся. Не ошибался красиво. Не отвечал. Скука пришла почти мгновенно и очень по-хозяйски. Она сделала ещё один заход, врезала по деревянному корпусу, отступила и резко повернулась к Годжо. — Это уныло. Он даже не пошевелился. — Удивительно. А мне казалось, ты любишь монотонную отработку. — Вы сейчас издеваетесь или проверяете, насколько я жива? — Сложный выбор. Она крутанула посох вокруг запястья, подошла ближе и, не скрывая вызова, сказала: — Встаньте сами. — М-м? — Вместо манекена. Он скучный. Вы — меньше. Уголок его рта дрогнул. — Какая трогательная формулировка. — Это приглашение, а не комплимент. — Я понял. Просто наслаждаюсь тем, как ты умеешь требовать, будто оказываешь услугу. Он всё-таки оттолкнулся от стены и вышел на татами. — Хорошо. Но без глупостей. — Это слишком расплывчатая инструкция. — Значит, ориентируйся на моё лицо. Как только я начинаю выглядеть разочарованным — ты переборщила. — Тогда у меня нет шансов. — Наконец-то трезвая самооценка. Он встал напротив неё — расслабленно, пустив руки вдоль тела, будто она действительно всё ещё работала с манекеном, а не с человеком, который может разложить её по полу за одно движение. Это, разумеется, немедленно её разозлило. Аямэ пошла первой. Посох рванул вперёд коротким колющим, но ещё в середине она изменила угол, перевела удар в обход и сразу же ушла ниже, работая ногами и центром, а не силой рук. Годжо сместился ровно настолько, чтобы не дать задеть себя, и от этого его спокойствие бесило только сильнее. Второй заход. Шире. Быстрее. Она закрутила посох вокруг корпуса, подхватила инерцию, дала ему облететь спину и с поворота ударила уже жёстче. Потом ещё. И ещё. Древко свистело возле его плеча, груди, бока, но каждый раз между ударом и целью оставалась эта крошечная, невыносимая пустота. Бесконечность. Не стена. Не блок. Именно пустота, в которую умирает чужое усилие. Аямэ стиснула зубы. Её движения становились плотнее, плотояднее. Уже не просто техника, а попытка нащупать, где именно начинается этот невозможный разрыв между “почти коснулась” и “не коснулась вообще”. И вдруг на одном из облётов что-то изменилось. Это случилось не в посохе — в ней. Короткий импульс, почти такой же, как тогда, когда пространство впервые показалось не воздухом, а чем-то податливым. На этот раз он пришёл на стыке скорости, раздражения и слишком сильного желания всё-таки пробиться. Аямэ шагнула глубже, древко пошло по широкой дуге, и на миг ей показалось, что удар летит уже не только через тело. Что-то ещё проскользнуло вместе с ним. Тонкое. Незримое. Пространственное. И Бесконечность отозвалась. Не пропустила — но дрогнула иначе. Будто в гладкую поверхность ушёл не обычный физический импульс, а нечто, что пытается понять сам принцип её построения. Годжо поймал это мгновенно. Выражение его лица изменилось едва заметно, но для неё этого хватило. — Стоп. Посох ещё не успел закончить дугу, а его ладонь уже легла на древко, гасила движение прямо в середине траектории. Второй рукой он удержал её за предплечье — не жёстко, но без права спорить. Аямэ замерла. Сердце било в горле. — Вы…почувствовали, — выдохнула она прежде, чем успела подумать. — Конечно почувствовал. Он смотрел на неё уже совсем не с той ленивой усмешкой, что минуту назад. Спокойно. Собранно. Слишком внимательно. — Даже не пытайся идти туда вслепую. Раздражение вспыхнуло сразу. — Я почти достала. — Именно поэтому я тебя остановил. — Но это сработало. — Нет. Это только коснулось. А ты уже рвёшься внутрь, не понимая ни структуры, ни последствий. Он отпустил древко, но не отступил. — Ты первокурсница, Аямэ. У тебя хороший инстинкт, сильное тело и слишком опасная для твоего текущего понимания пространственная техника. Этого недостаточно, чтобы лезть туда без знаний. Слова были правильные. Разумные. Невыносимые. Она отдёрнула руку. — Значит, мне снова можно только бить мебель? — Тебе снова нужно учить основу. — Как скучно. — Как необходимо. Аямэ смотрела на него несколько секунд, и в груди у неё медленно поднималась та самая злость, которую он, наверное, уже умел узнавать ещё до того, как она сама давала ей имя. — Вы всегда делаете это одинаково, — пробормотала она. — Что именно? — Говорите так, что спорить вроде бы глупо. — Потому что сейчас это и правда глупо. — Терпеть не могу, когда вы правы. — Это взаимно утомительное чувство. Она коротко, резко выдохнула и вдруг, почти из принципа, перехватила посох в другую стойку. — Ладно, — сказала она. — Тогда без техники. — Аямэ… Но она уже пошла на него. На этот раз ближе, злее, без попытки пробиться сквозь Бесконечность чем-то большим. Только тело, скорость, инерция и упрямство. Посох ушёл в ложный заход, она сократила дистанцию, пытаясь не достать, а вытянуть его на движение, заставить раскрыться. Удар, смена угла, шаг под ведущую ногу, попытка подсечь. Почти. Всегда почти. Годжо ушёл вбок так быстро, что у неё не осталось времени перестроиться до конца. Она рванула за ним, уже не думая о красивой технике, только о том, чтобы всё-таки достать, зацепить, доказать хоть что-то — ему, себе, этой проклятой невозможности между ними. И именно на этом её поймали. Очень мягко. Очень точно. Одно движение — и её собственный темп сложился против неё. Посох ушёл в сторону, равновесие сорвалось, мир качнулся, и в следующую секунду она уже лежала на татами, прижатая к полу тяжестью, которой не было смысла сопротивляться. Воздух выбило из груди коротким выдохом. Годжо навис сверху, удерживая её не грубо, а так, как удерживают человека, который ещё секунду назад был совершенно уверен, что сейчас всех победит. — Вот теперь точно стоп, — сказал он. Аямэ смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша. Щёки горели не только от злости. Он был слишком близко. Слишком. Одно колено упиралось в татами у её бедра, ладонь фиксировала запястье, пряди волос упали ему на лоб, и в этой короткой неподвижности вдруг стало невозможно притворяться, что это просто ещё один тренировочный момент. У неё внутри что-то болезненно, резко ёкнуло. Годжо, кажется, заметил. Потому что замер на долю секунды дольше, чем нужно. — Попалась, — сказал он уже тише. Аямэ сглотнула. — Нечестно. — Почему? — Потому что вы… — она осеклась, внезапно поняв, что не имеет ни одной безопасной концовки для этой фразы. Он едва заметно усмехнулся. — Я что? — Бесите, — закончила она мрачно. — Это я уже слышал. Он отпустил её и поднялся первым, протягивая руку. Аямэ посмотрела на неё с видом человека, который предпочёл бы умереть достойно, но всё же взялась и позволила поднять себя с пола. Когда она встала, он окинул её быстрым взглядом — от босых ног до растрёпанных после борьбы волос — и вдруг сказал тем своим небрежным тоном, от которого всегда хотелось или закатить глаза, или ударить. — И кстати, в следующий раз оденься чуть скромнее. Аямэ уставилась на него. — Что? — Я серьёзно. — Это тренировочная одежда. — Очень смелая тренировочная одежда. — Вы сами сказали надеть что-нибудь удобное. — Да. Но я не уточнил, что мне потом придётся сохранять профессионализм в настолько сложных условиях. Щёки у неё вспыхнули мгновенно. — Это не моя проблема. — Теперь немного моя. Она сжала посох так, что пальцы побелели. — Очень неловкая ситуация. — Зато делает вечер интереснее. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Аямэ резко отвернулась, будто её внезапно страшно заинтересовал манекен у стены. — Я всё ещё считаю, что вы специально меня бесите. — Разумеется, — отозвался он слишком довольным голосом. — Но заметь: исключительно в образовательных целях. Она фыркнула, пытаясь скрыть улыбку и раздражение одновременно. Сердце до сих пор билось чуть быстрее нормы. И хуже всего было то, что он, кажется, прекрасно об этом знал.