Баланс над бездной.

Она не сразу взяла листок. Сначала просто смотрела на белый сгиб, торчащий из пакета, с каким-то странным, почти детским недоверием — будто если не трогать его ещё пару секунд, он сам объяснит, что здесь делает и почему от него так неуютно. Потом всё-таки потянулась, вытащила записку и осторожно развернула. Первым словом было: «Жмых.» Аямэ моргнула. Потом ещё раз. И только после этого у неё поднялись брови. Не потому что это было странно. Как раз наоборот. Настолько не странно, настолько по-дурацки знакомо, что на секунду у неё в голове вообще ничего не осталось, кроме тупого, растерянного: нет. Нет, не может быть. Мир дрогнул и на мгновение отъехал в сторону, уступая место другому — старой кухне, тесной, тёплой, с тусклой лампочкой под потолком, с их вознёй локтями за столом и смехом, который приходилось душить в ладонях, чтобы тётя не услышала из соседней комнаты. — Жмых, подвинься. — Сама жмых. — Ты более жмыховый. — А ты вообще королева жмыхов. И оба уже давятся смехом, уткнувшись друг в друга плечами, потому что если сейчас кто-нибудь заржёт в голос, им обоим прилетит. Воспоминание нахлынуло так резко, что у неё защипало в горле. Аямэ быстро моргнула и снова уставилась в записку, будто боялась, что если отвлечётся ещё на секунду, бумага просто исчезнет. Пальцы у неё заметно дрожали. Ниже были ещё строки. Короткие. Ровные. Такие спокойные, что от этого становилось только хуже. Береги Итадори. Не ищи меня через школу. Ты всё ещё думаешь слишком маленьким масштабом. Тебя не сдерживает сила. Тебя сдерживает привычка. Она перечитала. Потом ещё раз. Потом уставилась на строчку про Итадори так, будто та сейчас обязана была как-нибудь вежливо пояснить себя нормальными человеческими словами. Береги Итадори. Аямэ нахмурилась. Что это вообще должно значить? Почему “береги”? От чего? От кого? И с каких пор Кей вообще раздаёт ей загадочные указания, как будто имеет право появиться спустя чёрт знает сколько времени, ткнуть пальцем в самую больную точку и снова исчезнуть? Она села на край кровати, всё ещё не сводя глаз с листка. Сначала в голове было даже не страшно — просто раздражающе непонятно. Как будто ей в руки сунули кусок чего-то очень важного, но забыли приложить остальное. Береги Итадори. Не ищи меня через школу. Маленький масштаб. Привычка. Очень содержательно. Спасибо. Аямэ поджала губы и снова уставилась в первую строчку, словно если достаточно долго злиться, смысл сам полезет наружу. Но не полез. Зато медленно, неприятно, как холодная вода под воротник, начало доходить другое. Кей не написал бы “береги” просто так. Не в его стиле было разбрасываться словами ради красивого эффекта. Если он это сказал, значит, либо уже видел что-то, чего не видит она, либо знает что-то, чего не знает она. И вот тогда внутри стало по-настоящему тяжело. Юдзи. Ну разумеется, всё не могло быть просто. Аямэ с досадой потерла переносицу, всё ещё глядя в записку с таким видом, будто лично оскорблена её существованием. — Вот спасибо, — пробормотала она в пустоту. — Очень вовремя. Очень понятно. Очень по-человечески. Бумага тихо хрустнула в её пальцах. Но хуже всего была не строчка про Итадори. Хуже было то, что шло ниже. Ты всё ещё думаешь слишком маленьким масштабом. Тебя не сдерживает сила. Тебя сдерживает привычка. На этой фразе Аямэ зависла уже по-настоящему. Сначала почти обиженно. Потом подозрительно. Потом с тем медленным внутренним “подожди-ка”, которое всегда приходило слишком поздно и никогда не обещало ничего хорошего. Слишком маленьким масштабом? Это он сейчас о чём вообще? Она нахмурилась сильнее и перечитала ещё раз, уже медленно, почти шевеля губами. Потом ещё. И только тогда внутри что-то неприятно шевельнулось. Потому что… вообще-то. Вообще-то были моменты. Странные. Короткие. Такие, которые она сама потом списывала на интуицию, удачное движение, хороший тайминг, что угодно, лишь бы не задумываться глубже. В бою, в тренировках, просто в отдельных вспышках — иногда пространство вдруг ощущалось не как пустота вокруг тела, а как что-то более послушное. Более близкое. Будто его можно не просто пересечь, а зацепить. Чуть сдвинуть. Заставить лечь под нужный угол. Аямэ медленно выпрямилась. Мысль была неприятная. И оттого слишком живая. Если Кей прав… то, может быть, дело и правда не в количестве силы. Может быть, она просто всё это время думала о своей технике слишком узко. Слишком привычно. Как о чём-то телесном, ближнем, понятном: схватить, уйти, обойти, вложиться корпусом, поймать ритм, удержать дистанцию. А если это не предел? Если всё это время она смотрела на собственную технику как человек, который стоит перед дверью и даже не догадывается повернуть ручку? Аямэ уставилась в записку так, будто та лично собиралась сейчас ответить ей на этот вопрос. Не ответила, конечно. Только лежала в руках вся такая тонкая, спокойная и отвратительно уверенная в себе. — Ненавижу вас обоих, — тихо сказала Аямэ. Потом подумала и мрачно уточнила: — По разным причинам. Это не помогло. Мысль уже застряла внутри. И чем дольше она сидела, тем яснее понимала: больно ей не только от Кея. Больно от того, что он, кажется, мог попасть в точку.

***

Она ещё долго сидела неподвижно, с запиской в руках, будто боялась, что стоит только шевельнуться — и всё, что только что в ней поднялось, окончательно потеряет форму и разольётся по комнате липкой, невыносимой тревогой. Потом всё же опустила взгляд. И тогда увидела его. Белый игрушечный кот в крошечных чёрных очках лежал у подушки боком, чуть завалившись мордой в покрывало, с тем своим дурацки важным видом, из-за которого Аямэ каждый раз то фыркала, то невольно улыбалась. Сейчас не получилось ни того, ни другого. Она смотрела на кота всего несколько секунд. Но этого хватило. В памяти почти сразу вспыхнул зал — ещё слишком свежий, ещё не остывший внутри неё до конца. Посох в ладонях. Широкий разворот корпуса. Тот миг, когда движение вдруг стало больше, чем просто движение. Когда удар почти перестал быть только телесным и на самом краю что-то дрогнуло — воздух, дистанция, само пространство между ней и его Бесконечностью. И его голос. Спокойный. Чёткий. Без права спорить. — Стоп. Потом ладонь на древке. Взгляд. И это ровное, почти раздражающе разумное объяснение, что ей рано, что у неё недостаточно знаний, что инстинкта мало, если не понимаешь, куда именно лезешь. Тогда это бесило. Сейчас — после записки — воспоминание легло уже иначе. Не как остановка. Как ограничение. Аямэ резко отвела взгляд от игрушки и стиснула записку крепче. — Нет, — тихо сказала она самой себе, будто от одного слова можно было отбросить эту мысль назад. — Нет. Не так. Но внутри уже что-то сдвинулось. Слишком поздно. Она поднялась с кровати почти рывком, подошла к шкафу и машинально убрала бутылку вина за сложенную форму, подальше, в самую глубину, будто сейчас это имело хоть какое-то значение. Дверца закрылась глухо. Тишина после этого звука стала ещё заметнее. На столе стояла лампа. В ящике лежал дневник. Аямэ замерла на секунду, потом выдвинула ящик и достала его. Села. Положила записку рядом. Включила свет. Жёлтый круг лампы отрезал всё лишнее: кровать, шкаф, вечер за окном, даже собственную нелепость с этим спрятанным вином и смятым листком из прошлого. Остались только бумага, ручка и то, от чего уже невозможно было отмахнуться. Она открыла дневник на чистой странице и несколько секунд просто смотрела в пустоту листа. Потом написала дату. Рука чуть дрожала. Ниже — после короткой паузы — появились первые строки. Сегодня Кеи снова влез мне под кожу и, кажется, специально выбрал для этого самый точный нож. Аямэ остановилась, перечитала и почти сразу поморщилась от собственной пафосности. Но зачеркивать не стала. Писать дальше было проще, чем думать молча. Он написал про Итадори. Чтобы я его берегла. Написал не искать его через школу. И написал про масштаб моей техники так, будто знает обо мне больше, чем я сама. Она перевела взгляд на записку. Потом снова на страницу. Хуже всего то, что я уже почти дотянулась до чего-то большего. На этом месте пальцы сжали ручку крепче. В голове опять вспыхнуло — движение, посох, то странное чувство, будто пространство можно не только пересекать, но и трогать. И почти сразу поверх этого — его “стоп”. Она медленно выдохнула и продолжила, уже с большим нажимом: Сатору тогда меня остановил. И я до сих пор не понимаю, это потому что он был прав — или потому что он действительно не хочет, чтобы я лезла дальше. Последнее слово она написала кривее остальных. Посидела, глядя на строчку. Потом быстро дописала ниже, будто оправдывая и себя, и его одновременно: Нет. Это нечестная мысль. Он учил меня. Поднимал. Вытаскивал. Берёг. Но беречь — это ещё не значит не держать в рамках. Аямэ уставилась на эти слова так, будто они сами её оскорбили. В груди поднималось раздражение. Не чистое, не удобное — такое, от которого хочется немедленно встать, потому что сидеть в этом слишком тесно. Она положила ручку, потом снова взяла её. Почему меня так бесит сама возможность, что Кей может быть прав? Этот вопрос она написала медленно. Честно. И от него у неё внутри что-то болезненно сжалось. Потому что ответ был уже рядом. Не только из-за техники. Не только из-за контроля. Не только из-за того, что ей не нравилась мысль о собственных границах, если они, возможно, были не природными, а чьими-то аккуратно выстроенными стенами. Хуже было другое. Ей было слишком важно, что именно думает о ней Сатору. Слишком важно, прав ли он. Слишком важно, почему он её остановил. Слишком важно, как он на неё смотрел, когда держал за запястье, когда навис сверху, когда говорил свои невыносимо спокойные вещи так, будто знает про неё больше, чем она сама. Аямэ замерла. Ручка зависла над бумагой. Потом она очень медленно написала ещё одну строку. Мне не должно быть так больно от мысли, что я могу ошибаться в нём. Сердце ударило тяжело, неровно. Она сразу отпрянула от страницы, будто это признание сказал кто-то другой. — Нет, — шепнула она в пустую комнату. — Да ну нет же. Но отрицание прозвучало жалко. Потому что стоило ей закрыть глаза, и память тут же подсовывала не только его голос и его замечания, а совсем другое: как рядом с ним становилось спокойнее; как хотелось слышать его шаги в коридоре; как она уже давно научилась различать его настроение по одному тону; как внутри что-то сбивалось, если он вдруг оказывался слишком близко. Это было уже не про учителя. И именно это делало всё хуже. Если бы он был для неё просто наставником, злиться было бы легче. Если бы он был только сильнейшим, спорить с ним было бы легче. Если бы он не стал таким важным, мысль Кея не входила бы так глубоко. А сейчас в ней всё перепуталось. Брат, который исчез и вернулся через бумажный лист. Юдзи, которого велели беречь. Техника, которая, возможно, всегда была больше. И Сатору — человек, рядом с которым ей впервые за долгое время стало безопасно настолько, что она вообще позволила себе чувствовать. Глаза защипало. Аямэ моргнула один раз. Потом ещё. Но это уже не помогло. Слёзы подступили тихо, без рыдания, без ломкой, почти даже без предупреждения — просто в какой-то момент она поняла, что видит строчки размыто, а по щеке уже скатилось что-то тёплое. — Ну что за хуйня, — пробормотала она, торопливо вытирая лицо тыльной стороной ладони. От этого стало только хуже. Вторая слеза сорвалась следом, потом ещё одна. Не много. Не истерика. Просто организм, который наконец решил, что с него на сегодня хватит. Аямэ согнулась чуть ниже над столом, прижимая пальцы ко лбу. Ей было больно не только из-за Кея. Не только из-за страха за Юдзи. Не только из-за собственной силы, которую она, возможно, до сих пор даже не начинала по-настоящему понимать. Больно было от того, что сомнение теперь коснулось именно его. Человека, которому она верила. Человека, к которому, кажется, уже начинала тянуться совсем не так, как должна была. И от этой правды в груди становилось совсем тесно. Она сидела так несколько минут — тихо, с мокрыми щеками, с дурацким котом за спиной на кровати, с запиской брата справа и собственными неровными строчками перед глазами. Потом всё же заставила себя вдохнуть глубже. Раз. Ещё раз. Медленно. Ровнее. Аямэ вытерла лицо салфеткой, аккуратно сложила записку и убрала её между страниц дневника, ближе к корешку. Не спрятала совсем — просто прижала бумагу к бумаге, будто так она станет менее острой. Потом закрыла дневник и положила на обложку ладонь. В комнате было тихо. Почти уже спокойно. Телефон завибрировал так внезапно, что она вздрогнула. Аямэ моргнула, вытерла под глазами остатки влаги и потянулась к экрану. Общий чат. Годжо-сенсей: Я всё ещё далеко и, к сожалению для некоторых, пока не могу лично осложнять вам жизнь.  Но уже совсем скоро вернусь.  А пока желаю вам прекрасного знакомства с гостями из Киото.  Постарайтесь никого не убить, не оскорбить и не опозорить Токио в первый же день. Хотя бы не слишком сильно. Ниже почти сразу вспыхнуло: Кугисаки: Почему это звучит так, будто вы вообще в нас не верите? Итадори: Я постараюсь никого не бесить. Наверное. Фушигуро: Ты — не главная угроза. Аямэ смотрела на экран несколько секунд. Обычные сообщения. Обычный тон. Обычный он. Как будто всё происходящее всё ещё можно было удерживать в рамках обычной школьной жизни, если просто достаточно уверенно шутить в общий чат. Пальцы зависли над клавиатурой. Потом она всё-таки напечатала: Поняла. Сообщение тут же потерялось среди остальных. Аямэ ещё раз перечитала его фразу. Прекрасного знакомства с гостями из Киото. Днём это, возможно, звучало бы даже неплохо. Новые люди. Новые лица. Что-то свежее. Что-то, что могло бы отвлечь. Сейчас это воспринималось иначе. Слишком реально. Слишком близко. Как будто завтрашний день окончательно собирался войти в комнату без стука и потребовать от неё быть живой, собранной, внятной и социально функциональной в тот момент, когда внутри у неё всё ещё было слишком много вещей, которые она не успела нормально пережить. Аямэ медленно положила телефон экраном вниз и посмотрела в сторону кровати, где белый игрушечный кот всё так же лежал у подушки с нелепо важным видом. — Прекрасное знакомство, — тихо повторила она. Потом хмыкнула — коротко, без веселья. — Просто мечта. Она выключила лампу и ещё долго сидела в темноте, не ложась. Записка никуда не делась. Кеиширо не стал понятнее. Тревога не ушла. Но теперь рядом с ней стояло и другое — завтрашнее, неизбежное, уже почти случившееся. Скоро приедет Киото. Скоро вернётся Годжо. И, нравится ей это или нет, мир всё равно собирался двигаться дальше.

***

Ночь тянулась долго и липко, но под утро всё-таки отступила. Аямэ заснула уже почти назло себе — неглубоко, урывками, без всякого ощущения, что это вообще можно считать сном. Поэтому, когда в дверь коротко постучали, она не сразу поняла, что звук настоящий, а не часть очередного мутного обрывка. Она только приподнялась на локте, щурясь в сероватый свет, и сипло выдала: — Мм? Дверь приоткрылась, и в щель заглянул Юдзи. — О, живая. Аямэ несколько секунд смотрела на него так, будто сначала должна была вспомнить, кто он вообще такой и почему существует так рано. — Это пока не подтверждено, — хрипло сказала она наконец. Юдзи окинул взглядом её лицо, одеяло, волосы, общее выражение глубоко личного предательства со стороны утра и понимающе кивнул. — Ясно. Утро тебя победило. — Оно меня даже не заметило. Просто переехало. Он тихо фыркнул и открыл дверь чуть шире. — Я вообще пришёл звать тебя на кухню. Аямэ помолчала, переваривая эту информацию с такой серьёзностью, будто речь шла о сложной моральной дилемме. — А там…зачем? — Еда. Она всё ещё смотрела на него с подозрением. — Это ловушка? — Это завтрак. — То есть да. — Сначала завтрак. Ловушка потом, по обстоятельствам. Она со стоном села, потёрла лицо ладонями и на секунду так и замерла, уткнувшись в них лбом. — Я не готова быть человеком. — Ничего, — утешил её Юдзи. — На кухне от тебя пока никто этого и не требует. Аямэ медленно опустила руки и посмотрела на него одним глазом. — Ты с утра всегда такой бодрый или просто издеваешься надо мной? — Нет, я просто уже умылся и теперь чувствую духовное превосходство. Она всё-таки фыркнула. Юдзи заметно оживился. — Отлично. Значит, реакция есть. Пациент скорее вредный, чем мёртвый. Аямэ спустила ноги с кровати и потянулась за резинкой. Та сразу выскользнула из пальцев и исчезла где-то в складках одеяла. Несколько секунд она молча смотрела вниз. Потом очень устало сообщила: — Вот видишь. Даже волосы не хотят со мной сотрудничать. Юдзи проследил за её взглядом. — Справедливо. Ты выглядишь как человек, которому сначала надо выдать чай, а уже потом сложные задачи. — Где ты был раньше со своей системой приоритетов? — За дверью. Стучал. Она нащупала резинку со второй попытки, начала собирать волосы и на середине движения вдруг замерла. — Подожди. — Что? — Я не понимаю, я сейчас встала потому, что захотела есть, или потому, что ты очень убедительно звучал? Юдзи задумался. — Хочу верить, что это сила моей личности. — Нет, это была манипуляция едой. Пока она натягивала кофту, он скользнул взглядом по стулу с одеждой и невинно произнёс: — Мне, кстати, тоже надо постирушки устроить. Не хочешь потом составить компанию? Аямэ подняла на него мутный взгляд. — Что? Он кивнул в сторону её вещей. — Тебе, я вижу, тоже не помешало бы. Она уставилась на него. Потом на стул. Потом снова на него. — Ты сейчас очень деликатно назвал мою комнату бардаком? — Я очень деликатно предложил совместно исправить последствия тяжёлой жизни. Аямэ тут же села ровнее. — Вообще-то у меня обычно чисто. — Верю. Но ты сейчас даже слова выговариваешь так, будто они тебе мешают. — Ниплавда. Юдзи помолчал. — Вот именно. Аямэ закрыла лицо ладонью. — Уйди. — На кухню? — Да. И меня с собой забери. Она ещё пару секунд посидела так, потом тяжело выдохнула и всё-таки поднялась. — Но сначала я хотя бы умоюсь, а то сейчас действительно начну говорить на древнем проклятом. — Справедливо, — серьёзно кивнул Юдзи. — Я подожду. — Вот это уже подозрительно благородно. — Не обольщайся. Я просто хочу убедиться, что ты не уснёшь по дороге к раковине. Аямэ покосилась на него, но вместо ответа только сонно фыркнула и ушла в ванную. Вернулась она через несколько минут — с влажными прядями у висков, чуть более ясным взглядом и всё ещё очень недовольным лицом человека, которого насильно вернули в цивилизацию. Юдзи одобрительно кивнул. — Ну вот. Теперь ты теперь похожа на человека, которого можно безопасно кормить. — Это оскорбительно, — сообщила Аямэ. — Да нет же. Она прищурилась, потом молча пошла к двери. — Если на кухне нет еды, я лягу обратно. — Тогда мне придётся есть за двоих, — легко сказал Юдзи и пошёл следом. Аямэ покосилась на него через плечо. — Это шантаж. — Это мотивация. Она тихо фыркнула и всё-таки не свернула обратно.