Баланс над бездной.

Через час Аямэ уже сидела в кабинете Годжо: сухая, переодетая, с ещё влажными волосами, кое-как собранными наверх, так что несколько прядей всё равно выбились и липли к вискам и шее. На ней была белая пушистая кофта с расстёгнутым замком, под которой виднелась тонкая тёмная майка, а в руках чашка горячего чая, которую она держала обеими ладонями так, будто это был не просто чай, а единственная моральная опора, оставшаяся у человечества. Лицо у неё всё ещё не до конца отошло от пережитого. Шок уже не стоял в нём открыто, не бил в глаза так, как сразу после озера, но ещё не сошёл полностью. Остался в расширенных зрачках, в редких зависаниях взгляда, в той излишней аккуратности, с которой она теперь двигалась, будто тело ещё не вполне верило, что всё закончилось. И почему-то именно это делало её особенно трогательной — растрёпанной, уставшей, чуть потерянной и всё равно до абсурда очаровательной. Плечо всё ещё ныло. Особенно если она забывалась и двигалась слишком резко. После душа усталость навалилась сильнее — как это всегда бывает, когда опасность уже закончилась и телу больше не нужно притворяться, будто оно прекрасно справляется само. Годжо сидел напротив, откинувшись в кресле, и несколько секунд просто смотрел на неё. Потом у него дрогнул уголок рта. Потом второй. И ещё через мгновение он всё-таки не выдержал. Сначала тихо. Потом уже совершенно безнадёжно. Он уткнулся кулаком в губы, будто пытался сохранить остатки достоинства, но это не помогло вообще. Аямэ медленно подняла на него глаза поверх чашки. — Только попробуйте, — устало сказала она. Это, разумеется, не сработало. Наоборот.  Сатору коротко запрокинул голову и рассмеялся уже в голос: легко, ярко и совершенно бессовестно, как человек, которому внезапно подарили лучшую сцену вечера. — О нет, — выдавил он сквозь смех. — Нет, я не могу. Ты сейчас выглядишь так, будто проиграла дуэль не проклятию, а собственной драматичности. Аямэ уставилась на него с глубоко оскорблённым достоинством. — Меня чуть не утопили. — Я в курсе, — сказал он, всё ещё смеясь. — Именно поэтому так впечатляет, что даже после этого ты умудрилась сохранить образ обиженного лесного зверя в дорогом пледе. Она опустила взгляд на свою кофту. Потом снова на него. — Это вообще-то не плед. — Нет-нет, не спорь со мной. Это именно тот предмет одежды, в который заворачивают людей после эмоционального краха и выдают им чай. — Я не в крахе. — Конечно нет. Ты просто сидишь с лицом “мир жесток, плечо болит, а доверять воде было ошибкой”. Аямэ крепче сжала чашку. — Я вас ненавижу. — Неправда. Ты слишком устала для откровенной ненависти. Это было настолько возмутительно, что она даже не сразу нашлась с ответом. Сатору, к собственному удовольствию, это заметил и развеселился ещё больше. — Ладно, — сказал он, наконец немного успокаиваясь и устраиваясь в кресле удобнее. — Итак. История о том, как моя не самая рациональная ученица решила, что прогулка на лонгборде — идеальный момент для встречи с проклятием у воды. Аямэ подняла на него глаза. — Спасибо. Это звучит почти уважительно. — Я старался. Она тихо выдохнула через нос. Потом уставилась в чай. — Вообще-то я не собиралась делать всё настолько плохо. — Обычно никто не собирается, — сказал Годжо. — В этом и прелесть  катастрофического мышления. Начинай с начала. Она рассказала. Как поехала кататься одна. Как свернула в лесопарк просто потому, что там было тихо. Как села у озера. Как почувствовала проклятие. Как первой мыслью было уйти. И как почти сразу после неё пришла вторая — уже совершенно в её духе. Дурная, упрямая. Любопытная ровно настолько, чтобы однажды умереть очень нелепо. — Я решила хотя бы посмотреть, — призналась Аямэ. — А потом как-то незаметно дошла до стадии, где мне уже казалось, что я почти справляюсь. Бровь Годжо едва заметно приподнялась. — И закономерно не справилась. — Да, — мрачно сказала она. — Эту часть я тоже заметила. Он не перебивал дальше. Только слушал, чуть склонив голову набок, иногда постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Когда она дошла до воды, голос у неё всё-таки сбился. Совсем немного, но достаточно, чтобы это стало слышно. — Я просто… не сразу поняла, что всё, — тихо сказала она. — Что там вообще ничего не работает. Ни ноги, ни руки, ни голова. На земле ты хотя бы можешь сделать вид, что выкрутишься. А там… там было просто очень плохо. Пальцы сильнее сжались на чашке. Годжо заметил это сразу. Веселье из его лица не ушло полностью, но стало тише, глубже. Он уже не перебивал, просто смотрел на неё внимательнее. Аямэ сглотнула и продолжила быстрее, будто если не затормозить, то и вспоминать будет легче: — Потом появилось это проклятие в воде, и я уже всерьёз подумала, что всё кончится максимально глупо. А потом кто-то ударил по нему техникой, нырнул за мной и вытащил меня на берег. — О-о-о, — немедленно протянул Годжо. — Как интересно. Аямэ устало закрыла глаза. — Прошу, не начинайте. — Нет, почему же? Молодая ученица, озеро, смертельная опасность, таинственный незнакомец появляется из ниоткуда и спасает её буквально из воды. Сюжет уже пишет себя сам. Она посмотрела на него взглядом человека, которого только что предали на концептуальном уровне. — Вы невыносимый. — Я реалистичен, — невинно сказал он.  — Может, это вообще был твой тайный воздыхатель. Аямэ уставилась на него в полном, почти ледяном молчании. Потом медленно произнесла: — Если у меня где-то завёлся тайный воздыхатель, который решил дебютировать не цветами, а водяным проклятием, я хочу сразу отказаться от этой сюжетной линии. Секунда тишины и Сатору снова рассмеялся. На этот раз ещё громче, по-настоящему. С тем бесстыдным удовольствием, которое появлялось у него всякий раз, когда она неожиданно попадала особенно точно. — Нет, — выдохнул он, качая головой. — Нет, подожди. “Завёлся” — это уже прекрасно. А отказ от сюжетной линии вообще восхитителен. Аямэ медленно отпила чай. — Я рада, что хоть кто-то здесь счастлив. — Более чем. Продолжай. Кто был этот героический поклонник? Она с тяжёлым достоинством поставила чашку обратно на блюдце. — Не знаю. Это сбило его веселье ровно на полтона — не убрало, но сделало внимательнее. — Мужчина? — спросил он уже спокойнее. Она кивнула. — Лет двадцати. Тёмные волосы, серые глаза. Очень спокойный. И очень сильный. Он почти сразу уничтожил проклятие. — Представился? Аямэ на секунду замолчала.  Потом всё-таки ответила: — Сказал, что Кей. Уголок рта Годжо дрогнул, но теперь уже без смеха. — Разумеется. — Вот именно, — буркнула Аямэ. — Тоже думаю, что это было не настоящее имя. Он чуть подался вперёд. — Почему? — Слишком быстро ответил. Как будто имя уже было приготовлено заранее. И… — она помедлила, чуть нахмурившись. — Он спросил, как зовут меня. — И? Аямэ отвела взгляд. — Я сказала: Аямэ Хаясэ. На этом месте в кабинете будто стало тише. Годжо не шевельнулся, только пальцы перестали постукивать по подлокотнику. — И он отреагировал, — сказал он. Не спросил. Сказал. Она медленно кивнула. — Да. Совсем немного. Но заметно. Как будто фамилия ему знакома. Несколько секунд Годжо молчал. Потом посмотрел на неё чуть пристальнее.  — И ты решила, что знаешь его. Аямэ поморщилась. — Это звучит очень глупо, когда вы произносите это вслух. — Я ещё даже не начал делать это глупым, — сказал он. — Продолжай. Она фыркнула бы, если бы не усталость. Вместо этого только уткнулась взглядом в чай. — Я не узнала его лицом. Вообще нет. Но… — она чуть нахмурилась, подбирая слова. — Бывает же такое идиотское ощущение, когда человек вроде чужой, а внутри всё равно что-то дёргается. Просто потому, что тело почему-то решило: “это не совсем незнакомец”. Годжо смотрел молча. Очень внимательно. Слишком внимательно, чтобы она могла от этого спрятаться. — И у тебя появилась теория, — сказал он. Это был не вопрос. Она молчала дольше, чем следовало бы. Чай уже перестал обжигать ладони, а она всё равно держала чашку так, будто без неё разговор рассыплется окончательно. Потом криво усмехнулась — больше себе, чем ему. — Ладно, — сказала она. — Сейчас будет странная информация. Из разряда “почему я вообще раньше об этом не рассказывала”. Сатору не ответил сразу. Он уже видел, что это не та пауза, в которую нужно вставлять шутку. — Хорошо, — сказал он только. Аямэ коротко кивнула, будто сама себе дала команду. — У меня есть брат. Сказано было почти резко. Будто она решила: либо сейчас, либо уже никогда. Сатору чуть прищурился. — Есть? — Ну… — она поморщилась. — Формально да. Наверное. Если он не умер, не исчез в какой-нибудь особенно идиотской миссии и если я вообще сейчас не несу хуйню на фоне стресса. Он не одёрнул её за мат.  Только спросил: — Имя? Она отвела взгляд. — Кеиширо Хаясэ.  Имя прозвучало в кабинете неожиданно весомо. Как что-то, что она слишком долго держала внутри, почти не вынимая на свет. Сатору ничего не сказал, и это молчание оказалось хуже любого уточнения. Потому что теперь нужно было продолжать. Аямэ поднесла чашку к губам, но не отпила. Просто спряталась за паром на лишнюю секунду. — Я никогда не говорила про время до цирка, — сказала она. — Не потому что там какая-то великая тайна. Просто… ну, знаешь. Там особенно нечем гордиться. Она нервно хмыкнула. — Очень унылый сеттинг. Мёртвые родители, злая тётка, дети с лицами людей, которых жизнь уже слегка заебала, хотя им ещё рано. Уголок его рта дрогнул, но без веселья. Он слушал. По-настоящему. И она это заметила. — Тётя была жестокой, — сказала Аямэ уже без своих обычных попыток смягчить, — ну, знаешь, не в красивом трагическом смысле ужасной. Без изящества. Просто дрянной человек. Жестокий. Уставший, злой, пьющий, с вечным выражением лица, будто сам факт нашего существования — это уже личное оскорбление. Сатору слушал не двигаясь. Аямэ смотрела куда-то в сторону, в край стола, где свет падал ровным прямоугольником. — Она не устраивала какой-то театральный ад. Не знаю. Наверное, было бы даже проще, если бы всё было как в плохих историях: ярко, громко, очевидно. А у нас было так… вязко. Мелко. Постоянно. Она могла орать. Могла швырнуть что-нибудь в стену. Могла схватить слишком сильно. Могла забыть, что детей вообще-то надо кормить не тогда, когда вспомнилось. Такая бытовая форма ненависти. Очень приземлённая. Он чуть заметно нахмурился. Не на неё. На картину, которая выстраивалась из её слов. — И Кеиширо, — продолжила она, — всё время был впереди. Всегда. Теперь её голос стал мягче. Теплее. Почти болезненно. — Он был на три года старше. Готовил мне какую-то отвратительную лапшу, когда тётя уходила в запой или просто решала, что мы как-нибудь сами. Читал мне. Врал за меня. Закрывал собой, если начинался очередной пиздец. Если дома становилось совсем плохо, я всё равно знала, что он рядом. Сатору чуть подался вперёд. Не вмешиваясь. Просто оказался немного ближе. Аямэ заметила это краем глаза, но не прокомментировала. — Я его любила, — сказала она вдруг очень прямо. — Очень сильно. И сама же на секунду замерла, словно услышала собственные слова со стороны. Потом нервно усмехнулась. — Звучит так, будто я делаю признание на школьном спектакле, но, ну… да. Я любила его очень сильно. Он был… всем, наверное. Последнее слово прозвучало уже тише. Без её обычной ломкой иронии. Сатору больше не шутил. Совсем. — Что случилось потом? — спросил он негромко. Аямэ сглотнула. — Когда ему было четырнадцать, начались странности. Тогда я не знала, что это техника. Просто рядом с ним что-то ломалось, трещало, гасло. Тётя перепугалась до усрачки. Потом появились какие-то люди. Говорили с ней. С ним. Долго. Закрыто. А потом сказали, что забирают его. Сатору подался вперёд, опершись локтями о колени. — И что сказали тебе? Аямэ фыркнула без всякого веселья. — Практически ничего. Всё как взрослые любят. “Так будет лучше”. “О нём позаботятся”. “Это важно”. Набор фраз для детей, которых не считают нужным посвящать в собственную жизнь. Её рот дрогнул. — Я орала, кстати. Это признание прозвучало почти неожиданно. Она мельком посмотрела на него. — Очень некрасиво. Цеплялась за него, за рукав, за руки. Вообще за всё, до чего могла достать. Думала, если устрою достаточно сильную истерику, мир передумает. Сатору ничего не сказал. Только взгляд у него стал ещё темнее. — Не передумал, — закончила она. После этого она замолчала. Надолго. Словно дальше шёл кусок, который всё ещё сидел в ней занозой, и вытаскивать его голыми руками было больно даже сейчас. — Сначала я ждала, — сказала она наконец. — Дня два как дура. Потом неделю. Потом ещё. Мне казалось, что сейчас кто-нибудь объяснит, куда его увезли. Что он напишет. Позвонит. Передаст хоть что-то. Она сглотнула. И вот здесь голос начал сбоить. Ещё не открыто, но уже так, что это нельзя было не услышать. — Но ничего не было. Сатору не шелохнулся. Даже это её задело: его неподвижность, его осторожность, с которой он не лез разрушать этот момент, пока она ещё сама держится. — Вообще ничего, — повторила Аямэ тише. — Ни одного письма. Ни одной весточки. Я не знала, где он. С кем он. Живой ли он вообще. Просто… пусто. Последнее слово застряло. Она попыталась вдохнуть глубже, но в горле уже стоял ком. Голос стал тоньше, осторожнее, будто каждое следующее слово нужно было проталкивать через что-то слишком тесное. Она быстро моргнула раз. Потом ещё. На глазах выступили слёзы — не потоком, не красиво, а той особенно злой, предательской влагой, которая появляется раньше, чем успеваешь сделать лицо нормальным. Аямэ резко отвернулась в сторону и тихо выругалась: — Сука. Сатору не двинулся сразу. Не полез с руками, не начал утешать слишком рано. Только смотрел на неё очень спокойно и внимательно. И теперь уже без привычной дистанции, без шутки, без лёгкости. — Кошка, — сказал он негромко. — Смотри на меня. Она мотнула головой. — Не хочу. — Хорошо, — так же спокойно сказал он. — Тогда просто слушай. Она зажмурилась. Одна слеза всё-таки сорвалась, и это было настолько унизительно, что захотелось провалиться под пол прямо вместе с пушистой кофтой, чаем и всей своей позорной биографией. — Я не буду обещать тебе, что прямо сейчас разберусь, где он и что с ним, — сказал Сатору. — И не буду кормить тебя красивыми словами только потому, что тебе больно. Он поднялся из-за стола и это заставило её всё-таки повернуть голову. Совсем чуть-чуть. Он уже стоял рядом, опираясь бедром о край стола, и смотрел на неё сверху вниз непривычно серьёзно. — Но если человек у озера действительно был твоим братом, — продолжил он, — тогда это не последняя точка. И не случайная встреча, которую мир зачем-то показал и тут же отобрал. Аямэ смотрела на него влажными, раздражёнными глазами. — Вы сейчас очень уверенно говорите о судьбе, — хрипло сказала она. — Нет, — ответил он. — Я очень уверенно говорю о незавершённых вещах. Они редко исчезают навсегда, особенно когда оба человека всё ещё живы и уже оказались на одной траектории. Она моргнула. Слёзы всё ещё стояли в глазах, но дышать стало немного легче. — То есть вы хотите сказать… — Что если тебе не показалось, — сказал он, — вы ещё столкнётесь снова. И в следующий раз у тебя будет шанс спросить больше, чем имя. На это она ничего не ответила сразу. Только быстро вытерла щёку ладонью и тихо, с остатками злости, пробормотала: — Мне не нравится, когда вы говорите как человек, у которого есть внутренняя мудрость. — А мне не нравится, когда ты почти тонешь и потом вынуждаешь меня быть эмоционально функциональным. Несмотря ни на что, у неё вырвался короткий смешок. Ломкий, почти неслышный, но всё-таки смешок. Сатору заметил и не стал добивать его новой шуткой. Вместо этого просто протянул ей салфетку со стола. — Держи. Аямэ посмотрела на неё так, будто это был акт величайшего унижения. — Вы ужасный свидетель моей слабости. — Нет, — спокойно сказал он. — Я просто свидетель. Она взяла салфетку и пробурчала себе под нос что-то неразборчиво о тирании, мужской самоуверенности и необходимости отменить всех преподавателей разом. Сатору дождался, пока она хоть немного придёт в себя, и только потом сказал: — Имя, которым он представился, ничего не доказывает, — сказал он. — Но слишком уж удобно оно ложится рядом с “Кеиширо”, чтобы я это проигнорировал. — Я тоже так подумала, — буркнула Аямэ. — Либо это он, либо у мира очень тупое чувство юмора. — Одно другому не мешает. Она фыркнула. Потом опустила взгляд и уже тише сказала: — Я просто… не знаю, что хуже. Что это правда был он или что я так отчаянно хочу, чтобы это был он, что уже начинаю видеть его в случайных людях. Сатору покачал головой. — Это не одно и то же, кошка. Она подняла взгляд. — Нет? — Нет. Желание увидеть дорогого человека где угодно — это одно. Телесная память, реакция на фамилию, имя, интонация, поведение — уже другое. Он сделал короткую паузу. — Ты можешь ошибаться. Но ты не выдумываешь это на пустом месте. Аямэ очень медленно кивнула. И почему-то именно это успокоило сильнее всего. Не обещание. Не пустая надежда. А право не считать себя сумасшедшей.

***

К Сёко Аямэ зашла уже на чистом упрямстве. После разговора с Годжо усталость не ушла — наоборот, осела в теле ещё плотнее, будто кто-то наконец выключил внутри аварийный режим и оставил её один на один со всем, что до этого держалось на нервах. Плечо ныло всё заметнее, а в голове шумело уже не от страха, а от перенапряжения. Сёко встретила её привычно спокойно, без лишних вопросов. Только скользнула взглядом по плечу, по мокрым кончикам волос, по лицу, на котором следы пережитого уже не кричали, но ещё оставались слишком заметны. — Садись, — сказала она. — Посмотрим, насколько твой талант сегодня решил испортить тебе вечер. — Почему все формулируют это так, будто я делаю это из любви к искусству? — пробормотала Аямэ, устраиваясь на кушетке. — Потому что со стороны именно так и выглядит. Аямэ хотела огрызнуться, но в этот момент телефон в кармане коротко завибрировал. Она достала его одной рукой и нахмурилась. Итадори: Ты жива? Она едва заметно улыбнулась. Аямэ: К сожалению для некоторых — да. Ответ пришёл почти сразу. Итадори: О, отлично. Мы с Фушигуро во дворе. Выйдешь? Она быстро посмотрела на сообщение, потом на Сёко, которая уже доставала бинты и что-то из мазей. Аямэ: Сначала меня чинят. Потом выйду. Итадори: Ок. Мы на скамейке. — Если ты сейчас начнёшь переписываться, пока я работаю, я нарисую тебе на повязке что-нибудь унизительное, — невозмутимо сказала Сёко. Аямэ убрала телефон. — Угроза врача — это вообще законно? — Абсолютно. Осмотр оказался не слишком долгим, но неприятным. Ничего критичного: сильный ушиб, растянутая мышца, несколько ссадин, усталость и тело, которое сегодня использовали так, будто оно выдано по гарантии. Сёко работала быстро и спокойно, пальцы у неё были уверенные, движения — точные, и от этой будничной аккуратности становилось немного легче. Когда она затягивала повязку, Аямэ тихо поморщилась. — Больно? — спросила Сёко. — Нет, я просто хочу, чтобы вы чувствовали эмоциональную вовлечённость. — У меня её достаточно и без твоих комментариев. Через несколько минут всё было закончено. — Плечом не дёргать, — сказала Сёко. — Никаких резких движений. И, ради разнообразия, попробуй до завтра не влезть ни в какую новую катастрофу. — Очень постараюсь. Когда Аямэ вышла из медкабинета, воздух уже успел стать совсем ночным. Она на секунду остановилась на крыльце. Небо над территорией колледжа было чистым, глубоким и неожиданно ясным — усыпанным звёздами так щедро, будто день и правда закончился где-то очень далеко, а здесь осталась только тихая, прохладная пауза после него. После воды, леса, разговоров, бинтов и чужих голосов это зрелище ударило почти внезапным покоем. Во дворе, у одной из скамеек, сидели Юдзи и Мегуми. Юдзи заметил её первым и махнул рукой. — Эй! Аямэ подошла к ним медленнее обычного и села рядом, осторожно, чтобы не задеть плечо. На этот раз она не стала сразу язвить, не стала делать вид, что всё нормально, не стала строить из себя привычную колючую версию самой себя. Просто откинулась на спинку скамьи и подняла взгляд к небу. Юдзи сначала хотел что-то сказать, но тоже замолчал. Даже Мегуми посмотрел на неё чуть внимательнее, чем обычно. Несколько секунд они сидели втроём в тишине. Потом Мегуми всё-таки сказал: — Ты слишком тихая. Аямэ скосила на него глаза. — Это обвинение? — Скорее наблюдение. — Можешь записать в свой внутренний блокнот редких явлений. Юдзи тихо фыркнул, но тоже без обычной громкости. — Красиво, да? — сказал он, глядя вверх. Аямэ кивнула. — Очень. И снова повисла тишина. Такая, в которой после тяжёлого дня легче сидеть рядом, чем говорить сразу. Потом Юдзи повернул голову к ней. — Плечо сильно болит? — Уже меньше, — сказала Аямэ. — но Сёко сказала, что я очень талантливая. — Это не диагноз, — заметил Мегуми. — А мог бы быть. Она чуть улыбнулась, но быстро снова стала серьёзной. Видимо, это и заметил Мегуми окончательно, потому что после короткой паузы он спросил: — Что-то случилось ещё? Аямэ помолчала. Небо над ними было слишком спокойным для того, что крутилось у неё внутри. — Возможно, — сказала она наконец. — Я думаю… тот, кто вытащил меня из воды, мог быть моим братом. Юдзи сразу повернулся к ней всем корпусом. — Чего? Мегуми не дёрнулся так явно, но во взгляде у него тоже что-то изменилось. — Ты уверена? — спросил он. — Нет, — честно сказала Аямэ. — Совсем нет. Но похоже. Слишком похоже, чтобы просто забить. Она коротко рассказала — уже не так подробно, как Годжо, а отрывками, по самым важным точкам. Что мужчина представился “Кей”. Что отреагировал на фамилию. Что было это странное чувство неузнавания и узнавания одновременно. Что всё внутри среагировало раньше головы. Юдзи слушал молча. Это уже само по себе было серьёзным показателем. Когда она замолчала, он тихо спросил: — Вы давно не виделись? Аямэ усмехнулась без веселья. — Очень. Она опустила взгляд на собственные колени. — Его забрали, когда ему было четырнадцать. Мне было одиннадцать. После этого… всё. Мы просто потеряли контакт. Я не знала, где он, с кем он, жив ли он вообще. Ничего. Юдзи нахмурился. — Это жесть. — Ага. Мегуми сидел, сцепив руки в замок, и смотрел не на неё, а куда-то перед собой. Потом сказал: — У меня тоже есть сестра. Аямэ повернула к нему голову. Он редко сам начинал такие разговоры. Юдзи, кажется, тоже это понял, потому что сразу притих ещё сильнее. — Старшая? — спросила Аямэ. — Да, — ответил Мегуми. — Цумики. Он помолчал. Потом добавил, уже немного тише: — Если бы вопрос стоял так, что ради её безопасности мне пришлось бы держаться подальше, я бы сделал это. Аямэ моргнула. Мегуми продолжал смотреть вперёд, как будто не на них вовсе, а просто говорил в темноту то, что уже давно в себе носил. — Даже если бы она решила, что я её бросил, — сказал он. — Даже если бы из-за этого возненавидела. Если бы я знал, что так у неё больше шансов остаться в порядке, я бы всё равно выбрал это. Во дворе снова стало тихо. Слова легли между ними тяжело, но не неприятно — слишком честно для этого. Аямэ долго смотрела на него. — Ты хочешь сказать, что он мог скрыться не потому, что ему было всё равно, а наоборот? — спросила она. Мегуми чуть дёрнул плечом. — Я хочу сказать, что люди не всегда исчезают только потому, что не хотят возвращаться. Эта мысль вошла в неё не сразу. Слишком простая, но страшная по-своему. Потому что если он действительно держался подальше ради неё, это не делало прошлое легче, но меняло его форму. Юдзи перевёл взгляд с Мегуми на Аямэ. — Вообще… да, — сказал он осторожно. — Я бы, наверное, тоже так сделал. Если бы думал, что иначе человека подставлю. Аямэ тихо выдохнула через нос. — Великолепно. Теперь мне надо страдать ещё и в морально сложную сторону. Юдзи коротко улыбнулся. — Ну, ты и так бы страдала. Просто теперь с нюансами. — Спасибо. Очень поддержал. Она снова подняла взгляд к небу. Звёзды всё так же спокойно висели над крышами, и впервые за этот день в груди стало не легче, но хотя бы немного ровнее. Не как после ответа. Как после мысли, которая не режет так остро, как предыдущая. И, видимо, именно поэтому Юдзи решил, что самое время разрушить момент. Он вдруг повернул голову к ней и прищурился. — Подожди. Аямэ насторожилась сразу. — Что? — Я только сейчас опять вспомнил… — Это уже звучит не очень. — Как вообще возможно, что ты не умеешь плавать? Повисла секунда полной тишины. Потом Аямэ медленно повернула к нему лицо. Мегуми закрыл глаза, как человек, который уже понял, что сейчас будет. — Серьёзно? — спросила она. — Нет, ну правда! — Юдзи уже начинал смеяться. — Ты же акробатка! Ты буквально человек, который умеет висеть вниз головой на всём, что не прибито, крутиться в воздухе, падать с безумной высоты и делать вид, что это нормально. И при этом…не плавать? На последнем слове он всё-таки сломался. Сначала прыснул. Потом согнулся пополам от смеха. — Нет, подожди, — выдавил он. — Это слишком хорошо. “Я могу сделать тройное сальто с тканями, но вода? Нет, извините, это уже вне моей квалификации”. — Итадори, — угрожающе сказала Аямэ. Это не помогло вообще. Он уже смеялся в голос — громко, искренне и совершенно бессовестно. — Ты правда не умеешь плавать?! — Представь себе! — Но как?! — Очень просто! — вспыхнула Аямэ. — Я росла не в ебучем океанариуме! Юдзи согнулся ещё сильнее от смеха. Даже Мегуми заметно улыбнулся. Это было почти оскорбительнее всего. Аямэ посмотрела на него с предательским возмущением. — Не смей. — Я ничего, — сказал он, и по голосу было ясно, что это ложь. Юдзи, всё ещё задыхаясь от смеха, вытер выступившие слёзы. — Нет, я не могу. Это слишком мощно. Акробатка, которая не умеет плавать. — Это вообще-то трагедия, — процедила Аямэ. — Нет, — выдохнул Юдзи. — Это гениально. — Я чуть не стала озёрным духом! — И всё равно гениально. — Ненавижу тебя. — Неправда, — сказал он, всё ещё смеясь. — Ты слишком уставшая для нормальной ненависти. Аямэ замерла. Потом очень медленно сузила глаза. — Почему вы все в какой-то момент начинаете говорить как Годжо? Это болезнь? Он вас кусает? Юдзи снова фыркнул. — Нет, просто это слишком удачная фраза. — Ужасно. Вы все ужасны. — Зато мы рядом, — сказал Юдзи уже чуть мягче. Это прозвучало так просто, что возразить оказалось нечем. Аямэ шумно выдохнула, откинулась на спинку скамьи и снова посмотрела на звёзды. — Ладно, — пробормотала она. — Но если кто-то из вас когда-нибудь начнёт учить меня плавать, я вас прокляну. — Поздно, — жизнерадостно сказал Юдзи. — Эта идея мне уже нравится. — Нет. — Да. — Нет. — Да. Мегуми тихо вздохнул. — Вы оба невыносимые. — Спасибо, — одновременно ответили они. И от этого Юдзи снова расхохотался. Аямэ против воли тоже слабо улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но после всего, что было сегодня, даже этого оказалось достаточно.