Баланс над бездной.

— Режь. Аямэ стояла посреди комнаты, вытянув вперёд руку с ножницами так решительно, будто не просила, а приказывала. Утренний свет, пробивавшийся в окно сквозь неплотно задёрнутую штору, ложился на её волосы бледным, но тёплым блеском. Длинные, почти до поясницы, они стекали по спине светлой волной — мягкой, слишком красивой для того, что она собиралась с ними сделать. Нобара, сидевшая на краю кровати, подняла на неё взгляд. — Такую роскошь? Да ни за что! В её голосе было неподдельное возмущение. Она даже не сразу взяла ножницы, будто надеялась, что Аямэ сейчас передумает, рассмеётся и скажет, что это дурацкая шутка. Но Аямэ даже бровью не повела. Только сделала ещё один шаг ближе и сунула ножницы ей прямо в руки. — Режь, Кугисаки. Нобара уставилась на неё внимательнее. Та стояла с таким упрямо-спокойным видом, что сразу становилось ясно: спорить бесполезно. — Или я сделаю это сама, — добавила она. Вот теперь Нобара вздохнула. Длинно, с тем драматичным страданием, на которое был способен только человек, искренне считающий чужие волосы почти национальным достоянием. — Ты чудовище, Шапито. Натуральное. Это вообще должно быть запрещено по закону. — Ещё минуту назад я была роскошью, — сухо заметила Аямэ. — Одно другому не мешает, — отрезала Нобара, вставая. — Сядь. Аямэ послушно опустилась на стул у зеркала. Со стороны она выглядела сдержанной, но по тому, как неподвижно сидела и как сразу убрала волосы назад, было ясно как сильно она желает этой лёгкости. Нобара встала у неё за спиной и медленно пропустила длинные светлые пряди сквозь пальцы. — Всё ещё могу отказаться, — пробормотала она почти с надеждой. — И спрятать ножницы. И тебя заодно. — Поздно. Первый щелчок ножниц прозвучал неожиданно громко. Прядь соскользнула вниз и легла на пол у стула. Аямэ едва заметно выпрямилась, уже чувствуя, как с каждым щелчком ножниц голове становится легче. Нобара продолжала стричь молча. Иногда тихо цокала языком, когда линия уходила не совсем туда, куда ей хотелось, потом сердито ровняла, явно скребя сердцем с каждым новым срезом.  Когда всё закончилось, она отступила на шаг и критически сощурилась. — По плечи, — мрачно сказала она. — И, между прочим, тебе всё равно идёт. Ненавижу тебя. Аямэ подняла глаза на зеркало.Из отражения на неё смотрела будто всё та же она — и всё-таки немного другая. Лицо открылось сильнее. Шея стала тоньше, уязвимее. Взгляд — взрослее. — Спасибо. — тихо сказала она. — Да, — выдыхая сказала Нобара. — Я это сделала, буквально скребя сердцем. — Но сделала же. — Потому что в отличие от тебя у меня есть вкус и ровные руки, — парировала Нобара. — Если бы ты сама полезла с ножницами, мы бы сейчас не в зеркало смотрели, а искали шапку. Но Аямэ уже смотрела не на себя, а на часы. И почти сразу резко встала. — Чёрт. Нобара проследила за её взглядом и тоже выругалась. — Пять минут. — У меня лимит опозданий исчерпан ещё на прошлой неделе, — буркнула Аямэ, хватая резинку, хотя теперь в ней уже почти не было смысла. — Особенно с учётом того, что это Яга, — мрачно добавила Нобара, подхватывая сумку. — А он не человек. Он воспитательная кара в чистом виде. Аямэ в последний раз быстро глянула в зеркало, будто проверяя не причёску, а решимость, потом отвернулась. — Всё, пошли. Через мгновение они покинули комнату: Нобара — ворча себе под нос что-то про варварство, Аямэ — ещё не до конца привыкшая к тому, как легко стало голове без прежней длины.

***

В класс они влетели почти вовремя. Почти — потому что Аямэ всё-таки успела в последний момент схватиться за ручку двери и затормозить ровно за секунду до того, как врезалась бы в косяк, а Нобара за её спиной раздражённо шикнула что-то про людей, которые сначала устраивают салон красоты, а потом страдают от последствий. — Живее, — бросила Аямэ вполголоса, первой заходя внутрь. Юдзи, уже сидевший на своём месте, сразу поднял голову. И тут же замер, уставившись на неё с таким искренним удивлением, будто в комнату вошёл кто-то знакомый, но всё-таки слегка обновлённый. Аямэ привычно села рядом с ним, на ходу поправляя короткие пряди, которые теперь всё время лезли не туда. Юдзи моргнул ещё раз и широко улыбнулся. — О, выглядишь свежо, — заявил он с той обезоруживающей прямотой, которая у него получалась совершенно естественно. — Выспалась? Аямэ повернула к нему голову медленно. Очень медленно. С другой стороны класса послышался тихий, полный усталого осуждения голос Мегуми: — Итадори, ты либо слепой, либо просто удивительно не наблюдательный. Юдзи нахмурился, всё ещё глядя на Аямэ. Потом его взгляд наконец сполз чуть ниже прежнего уровня, зацепился за линию волос — и лицо у него озарилось пониманием. — А! Точно! — он тут же подался вперёд. — Ты подстриглась! — Блестяще, — сухо сказала Нобара, падая на стул неподалёку. — Коллективным разумом вы вышли на разгадку. Юдзи, ни капли не смутившись, снова улыбнулся Аямэ: — Тебе идёт. Она машинально тронула кончик одной из коротких прядей у лица и чуть дёрнула плечом. — Спасибо. Мегуми скользнул по ней быстрым взглядом и, уже отворачиваясь, негромко заметил: — По крайней мере, теперь ты не будешь собирать ими полспортзала на тренировках. — А ты, как всегда, удивительно поэтичен, Фушигуро, — буркнула Аямэ. — Я стараюсь не тратить талант зря. Юдзи тихо фыркнул в ладонь, но в этот момент дверь в класс открылась. Разговоры стихли почти сразу. Яга вошёл, как всегда, без суеты и лишних движений. Он окинул класс тяжёлым, внимательным взглядом, задержался на учениках ровно настолько, чтобы каждый успел внутренне выпрямиться, затем подошёл к доске и положил на стол папку с материалами. — Сегодня разбираем печати, — сказал он, выводя на доске первую схему. — Их назначение, принципы наложения, ограничения и основные виды. Слова текли мимо почти ровно, как вода по стеклу. Аямэ лениво подпирала щёку рукой, иногда переводила взгляд на доску, иногда просто следила за тем, как мел скользит по поверхности. Где-то рядом Итадори выглядел так, будто готов искренне заинтересоваться даже самым сухим материалом, если дать ему хоть малейший повод. — Это как с проклятыми предметами? — спросил он, подняв руку. — Ну, типа печати, которые ставят, чтобы они не фонили? Как палец Сукуны? Яга коротко кивнул. — Это один из вариантов. Проклятые предметы высокого уровня часто содержатся в печатных конструкциях, чтобы минимизировать утечку энергии и снизить риск резонанса. Итадори выглядел довольным, что его знание оказалось уместным. Нобара скрестила руки. — То есть печать — это не одна конкретная техника? — Нет, — сказал Яга. — Это общий принцип. Разные школы, разные эпохи, разные цели. Он перешёл к следующей, более сложной схеме: с несколькими слоями, вписанными друг в друга так, что от одного взгляда на узлы начинало рябить в глазах. — Отдельная категория, — продолжил Яга, — печати, наложенные на живого носителя. Вот тут Аямэ чуть заметно выпрямилась. Потому что что-то в формулировке неприятно царапнуло изнутри. — Их используют редко, — говорил Яга. — Это нестабильная и рискованная практика, особенно если речь идёт о длительном удержании или сокрытии проклятой энергии. — На человека можно такое поставить? — спросил Итадори. — Можно, — ответил Яга. — Если есть достаточно точный расчёт и подходящий носитель. Слово носитель тоже зацепило. Аямэ чуть нахмурилась, теперь уже слушая внимательнее. Яга продолжал: — В старых техниках печать часто завязывали на предмет, который человек носит постоянно: нить, шнур, кольцо, амулет, кусок ткани. Чем дольше контакт с телом, тем устойчивее схема. И вот здесь что-то очень тихо щёлкнуло. Знакомое ощущение, как будто она уже когда-то смотрела на похожую форму. Не на такую же, но на что-то, в чём было это же устройство: узел, повтор, внутренняя сторона, линия, спрятанная от посторонних глаз. Аямэ нахмурилась сильнее. Перед внутренним взглядом всплыло тонкое, детское запястье и мамины пальцы, затягивающие на нём фенечку. Белые нити вперемешку с цветными и узел с изнанки. Достойно аккуратный для того, чтобы быть случайным. Мысль мелькнула, но не оформилась до конца и Аямэ ничего не сказала. Только теперь уже действительно слушала. — При разрыве долгой печати возможен резкий выброс подавляемой энергии, — сказал Яга. — Особенно если носитель был под ней с раннего возраста. Сердце у неё на мгновение ударило сильнее, но она снова промолчала. 

***

К концу занятия это ощущение не ушло. Наоборот — стало только чётче. Что-то знакомое было в этих схемах. Что-то слишком близкое, чтобы отмахнуться, и слишком расплывчатое, чтобы понять сразу. Звонок прозвучал буднично, почти раздражающе обыкновенно. Стулья заскрипели. Нобара потянулась. Мегуми молча начал собирать вещи. Итадори уже открыл рот, собираясь сказать что-то, скорее всего абсолютно не по теме. — Юдзи, — резко сказала Аямэ, поднимаясь. — А? — отозвался он. — Пойдём. — Куда? — Ко мне. Нобара приподняла бровь. — Как загадочно. — Ага, — буркнула Аямэ. — Это не спектакль, а дело. Юдзи, конечно, пошёл сразу. Он даже не выглядел удивлённым — только заинтригованным, как человек, которого в очередной раз втягивают во что-то странное, и он в целом не против. До комнаты они дошли быстро. Аямэ почти не говорила по дороге. Только один раз нахмурилась сильнее и будто для себя пробормотала: — Да нет… не может быть. — Что не может? — тут же спросил Юдзи. — Сейчас покажу. Оказавшись внутри, она сразу направилась к столу, выдвинула нижний ящик и несколько секунд перебирала всякую мелочь с той нервной сосредоточенностью, которая у неё появлялась, когда она сама ещё не понимала, что именно ищет, пока пальцы не зацепили маленький свёрток бумаги. Она замерла на секунду, а потом развернула его. Внутри лежали обрывки фенечки. Старые, чуть потускневшие, но всё ещё узнаваемые. Цветные нити, белые волокна, узелки. Что-то в груди болезненно сжалось — слишком личное, слишком мамино. Юдзи подошёл ближе. — Это что? Аямэ протянула обрывки ему. — Ничего не напоминает? Он сперва просто посмотрел. Потом нахмурился, что для него уже само по себе было признаком серьёзной умственной работы. Осторожно перевернул один из обрывков, провёл пальцем по изнанке, где среди переплетения нитей ещё угадывался странный повторяющийся узор. — Погоди, — сказал он медленно. — Это… похоже на то, что Яга на доске рисовал. Аямэ уставилась на него. Юдзи поднял глаза. — Не точь-в-точь. Но если честно… да. Очень похоже. Как будто это что-то вроде печати. На одно короткое мгновение её лицо осветилось почти детской, резкой радостью открытия. Будто страшная догадка наконец обрела форму и от этого стало легче. — Я так и подумала, — выдохнула она. — Чёрт, я так и подумала! Юдзи всё ещё держал фенечку, теперь уже осторожнее. — Это была твоя? — С детства, — быстро сказала Аямэ. — Мама сплела. Я носила её вообще всегда. Пока она не порвалась. Юдзи снова перевёл взгляд на обрывки в своих руках. — И после этого у тебя начала пробуждаться проклятая техника? Улыбка с лица Аямэ медленно сошла. — Не сразу, — сказала она уже тише. — Где-то через неделю. Он внимательно посмотрел на неё, не перебивая. Аямэ оперлась бедром о край стола и на секунду отвела взгляд в сторону окна. — В цирке тогда… случилось дерьмо. Двое полезли ко мне в гримёрке. Я отбивалась как могла, а потом вдруг всё… сорвалось. Пространство будто сжалось. Их отшвырнуло. Я сама толком не поняла, что сделала. Юдзи нахмурился. — И тогда появился Годжо-сэнсэй? Она кивнула. — Да. Нашёл меня уже после. Сказал, что это была техника. Что у меня пробудилась проклятая энергия. И забрал в школу. Юдзи немного помолчал, всё ещё глядя на обрывки фенечки. — Тогда это правда может быть печатью, — сказал он наконец. — Если она сдерживала твою технику, а потом порвалась… — То всё началось не просто так, — закончила за него Аямэ. В комнате на секунду повисла тишина. Юдзи аккуратно вернул ей свёрток. — Надо кому-то показать, да? Аямэ взяла обрывки и быстро кивнула. — Да. Но сначала я хочу сама ещё подумать. В этот момент из коридора донёсся гул голосов и звук открывающейся соседней двери. Юдзи тут же вскинул голову. — Чёрт, следующий урок. Аямэ коротко выругалась себе под нос, сунула свёрток обратно в ящик и резко задвинула его. — Потом договорим. — Ага, — отозвался Юдзи, уже отходя к двери. — Только давай в следующий раз без загадочного “пойдём ко мне”, а то Кугисаки нас взглядом чуть не похоронила. Аямэ фыркнула, хватая сумку. — Переживёт. И уже через секунду они оба вышли в коридор, всё ещё думая совсем не о следующем занятии.

***

После уроков Аямэ неожиданно для самой себя поняла, что не хочет никого видеть. Ни Нобару, ни Юдзи, ни даже привычный школьный шум, в который обычно так удобно было прятаться, чтобы не оставаться наедине с собственными мыслями. Сегодня они лезли слишком настойчиво. Цеплялись одна за другую, не давая выдохнуть, и от этого внутри становилось неприятно тесно. Вернувшись в комнату, она первым делом бросила сумку на кровать и остановилась посреди комнаты, будто не до конца понимая, что делать дальше. Взгляд скользнул по смятому пледу, по столу, по шкафу — и на секунду задержался на плюшевом коте у подушки. Белый, в круглых тёмных очках и с до смешного довольной мордой, он смотрел на неё с привычным мягким превосходством. Аямэ хмыкнула себе под нос. — Даже ты сегодня бесишь. Кот, разумеется, промолчал и от этого почему-то стало только чуть менее душно. Она переоделась в белый худи, достала из шкафа припрятанную бутылку вина, маленькую колонку и, подумав, потянулась ещё и за посохом. Идти она собиралась недалеко — в лес у школы, под защитой барьеров, — но всё равно решила перестраховаться. Да и оставлять его дальше без дела не хотелось. Достаточно долго он просто стоял в углу, собирая пыль, будто был красивой бесполезной вещью, а не оружием, с которым её когда-то учили работать. Из общежития она вышла, когда день уже начал клониться к вечеру, но свет всё ещё держался между деревьями мягко и спокойно. Лес за школой встретил её прохладой, запахом влажной земли и той особенной тишиной, в которой даже собственные шаги звучат чуть глуше обычного. Скамейку она нашла не сразу. Просто шла по тропинке, пока не заметила её в стороне — старую, немного покосившуюся, под ветвями высоких деревьев. Туда Аямэ и устроилась, поставив рядом бутылку, колонку и посох, который уложила вдоль скамьи так, чтобы в случае чего можно было быстро схватить. Музыку она включила негромко — что-то нежное, лёгкое, почти невесомое. Про любовь, конечно. Именно такую, от которой обычно хочется то ли смеяться, то ли немного болеть изнутри. Она сделала глоток прямо из горла. Вино оказалось терпким, чуть кислым, но согревающим. Хорошим для того, чтобы не веселиться, а просто сидеть и позволять времени идти мимо. Фенечка не выходила из головы. Все эти годы она была для неё чем-то понятным. Дорогим, почти священным, но всё же понятным: памятью о матери, о доме, о том коротком времени, когда у неё ещё была семья. Теперь же в этой памяти вдруг открылось второе дно, и от этого становилось не легче, а только тревожнее: оказалось, что это были не просто нитки и не просто старый детский талисман, а печать. И больше всего Аямэ мучило даже не само открытие, а вопрос, зачем мать вообще сделала это. Если это и правда была защита, то защита от чего? И почему такая вещь понадобилась ребёнку? А потом мысли снова свернули к Кейширо, как сворачивали всегда, если дать им хоть немного свободы. Почему он не искал её? Почему, когда всё-таки нашёл, просто исчез? Почему оставил ей только чужую спину, догадку, обрывок надежды и ещё больше вопросов, чем было до этого? Аямэ сделала ещё глоток, сильнее закуталась в худи и попыталась раствориться в музыке — в мягком женском голосе, в шелесте листвы, в терпком вкусе вина, которое согревало медленно и не до конца. Она сидела долго. Достаточно, чтобы свет между деревьями начал меняться, теплеть, уходить в золото. Достаточно, чтобы день незаметно накренился к закату. Но даже тогда мысли никуда не делись. Они просто стали тише. И от этого — только навязчивее.

***

К тому моменту, как в бутылке вина оставалось уже на два глотка, Аямэ сидела на скамейке, подтянув к себе одну ногу, и тихо подпевала музыке, которая лилась из колонки у её бедра. Голос у неё чуть плыл, слова местами путались, но сама мелодия была настолько лёгкой и мягкой, что не требовала точности. Закат медленно растекался между деревьями густым золотом и медью, цеплялся за ветви, ложился ей на щёки и на светлые пряди волос.  Она сделала ещё глоток прямо из горла и откинула голову назад, глядя в просветы между кронами. Мир приятно размылся по краям. Не настолько, чтобы исчезнуть, но достаточно, чтобы мысли наконец стали тише. Шорох шагов за спиной она услышала слишком поздно. Тело среагировало раньше головы. Аямэ резко схватила посох, вскинула его и ударила почти без замаха — быстро, зло, на чистом инстинкте. Удар не дошёл. Посох упёрся во что-то невидимое, знакомое до раздражения, и замер в воздухе. — М-м, — лениво протянул знакомый голос. — Какое тёплое приветствие. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что её мгновенно протрезвило ровно на полсекунды. — Чёрт, — выдохнула Аямэ и тут же отвернула лицо в сторону, как будто это могло хоть что-то исправить. Годжо, будто ничего особенного не произошло, просто перехватил посох за середину, легко отвёл в сторону и сел рядом с ней на скамейку. Не близко. Но достаточно, чтобы его присутствие сразу заняло слишком много места. Несколько секунд он молчал. Только скользнул взглядом по почти пустой бутылке, по колонке, по её босым лодыжкам, подтянутым на скамью, по белому худи, в которое она зарылась так, словно оно могло спрятать её целиком. — Итак, — произнёс он наконец спокойно. — Что на этот раз? Аямэ не ответила. Только поднесла бутылку к губам, поняла, что там почти ничего не осталось, и недовольно опустила её обратно. Музыка продолжала играть негромко, будто делала вид, что здесь происходит обычный, совершенно не неловкий вечер. — Я решил проверить, почему одна моя ученица внезапно исчезла после уроков, — продолжил он тем же ровным тоном. — А нашёл весьма интересную сцену с вином, закатом и попыткой проломить мне голову. Она чуть дёрнула плечом. — Не драматизируй. Я просто отдыхала. — С посохом? — Я предусмотрительная. Он тихо хмыкнул. Снова повисла пауза. На этот раз длиннее. Аямэ смотрела куда-то между деревьями, упрямо не поворачивая головы. Вино приятно шумело в крови, но рядом с ним это опьянение уже начинало трещать, пропуская наружу то, что она вообще-то собиралась утопить в музыке и терпком вкусе. Годжо слегка склонил голову, разглядывая её профиль. — Аямэ. Она поморщилась. — Что? — Обычно ты не сбегаешь ото всех, чтобы пить в одиночестве в лесу. Значит, дело не в вине. Она усмехнулась — коротко, без веселья. Потом всё-таки заговорила, всё ещё не глядя на него: — Я столько лет жила под печатью… и вообще ничего не понимала. Она сказала это тихо, почти ровно, но в этой ровности было что-то опасное. Как будто слова слишком долго лежали внутри и теперь выходили неохотно, с заусенцами. Годжо не ответил сразу. Только чуть повернул голову, глядя на неё уже внимательнее, без своей обычной рассеянной лёгкости. — Так, — произнёс он наконец. — Уже интереснее. Аямэ коротко усмехнулась, всё так же не поднимая на него глаз. — Да уж. Невероятно весело. Она провела пальцами по горлышку бутылки, потом лениво качнула её в воздухе, наблюдая, как на дне плеснулся последний глоток. — Все эти годы я думала, что носила просто мамину фенечку. Обычную вещь, которую я таскала на руке, как идиотка, потому что боялась потерять последнее, что от них осталось. Голос у неё не дрожал. И от этого звучал только хуже. — А сегодня вдруг выясняется, что это, оказывается, не просто память. Это была печать. Годжо молчал. Не перебивал. Не отшучивался. Только сидел рядом слишком спокойно — так, что от этого спокойствия становилось ещё труднее. Аямэ наконец повернула голову в его сторону, но посмотрела не в лицо, а куда-то мимо плеча. — Ты ведь чувствовал, да? Что со мной что-то не так. Он чуть приподнял бровь. — “Не так” — довольно размытая формулировка для мага. — Не увиливай, — буркнула она и снова отвернулась. — Ты понял, о чём я. Ветер качнул верхушки деревьев. Музыка всё ещё текла где-то рядом, мягкая, почти невесомая, и от этого разговор казался ещё более странным — слишком тихим для того, что в нём на самом деле происходило. — Я знал, что твоя энергия ведёт себя неровно, — сказал он после короткой паузы. — Но печать на тебе я не видел. У меня не было достаточно оснований утверждать что-то наверняка. Аямэ фыркнула. — Конечно. Оснований не было. Она опустила взгляд на бутылку, покрутила её в пальцах, потом поставила рядом с ногой. — И что теперь? — спросила она тише. — Я просто должна сделать вид, что это нормально? Годжо чуть склонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Нет. Но накручивать себя раньше времени тоже не надо. Она резко вскинула на него глаза. — А если я уже накрутила? Он посмотрел на неё очень спокойно.  — Я не говорю, что ты не права. Я говорю, что ты сейчас не в том состоянии, чтобы делать окончательные выводы. Аямэ уставилась на него так, будто он только что ударил её чем-то невидимым. — А. Ну да. — сказала она тихо. — Разумеется. Она тихо выдохнула через нос.  Потом снова замолчала. Ненадолго. — Если эта печать так долго сдерживала мою технику… — начала она медленнее, подбирая слова уже не из злости, а из той вязкой тревоги, которую сложнее спрятать. — Это может значить, что она теперь поэтому раскрывается так криво? Медленно? Как будто всё время где-то застревает? Теперь он ответил не сразу. И вот это короткое промедление ей совсем не понравилось. Она повернула голову и уже прямо посмотрела на него. — Может ведь, да? — Может. Голос у него стал тише, и от этого ответ прозвучал серьёзнее, чем ей, наверное, хотелось бы. Аямэ замерла. Годжо не отводил взгляда от линии деревьев впереди, будто подбирал слова с осторожностью, которая для него была почти неестественной. — Если техника долго держится под жёстким ограничением, особенно с детства, она может раскрываться неравномерно, — произнёс он наконец. — Не потому, что в ней что-то “сломано”, а потому что тело и энергия слишком долго учились существовать в зажатом состоянии. Она слушала молча, внимательно. Настолько, насколько это было возможно для пьяного человека.  — Это как мышца, которую много лет не нагружали, — продолжил он. — Или, наоборот, заставляли всё время работать неправильно. Формально она твоя. Но это не значит, что она сразу начнёт слушаться так, как должна. Аямэ отвела взгляд, сжимая край скамьи пальцами. — Прекрасно, — пробормотала она. — Просто прекрасно. Он покосился на неё. — Это не приговор. — Да? — она усмехнулась, но звук вышел сухим. — Потому что пока звучит именно как он. Годжо чуть выпрямился. — Хаясэ. — Нет, подожди, — перебила она, и в голосе уже снова натянулась та опасная, ломкая злость, которая только искала, за что уцепиться. — То есть я правильно понимаю? Я всю жизнь таскала на руке какую-то хуйню, которая душила мою технику, потом она рвётся, у меня всё идёт наперекосяк, и теперь единственное, что мне могут сказать, это: “ну, бывает”? — Я не это сказал. — Но очень похоже, — отрезала она. Музыка всё ещё тихо лилась из колонки, и эта лёгкая, почти ласковая песня вдруг стала раздражать до невозможности. Аямэ нагнулась, выключила её резким движением, и лес сразу сделался слишком тихим. —  Я ничего не понимаю! — сорвалось с неё. — Ни где мой брат. Ни почему я не могу нормально контролировать свою силу. Ни что от нас скрыли родители. Ничего! Она вскинула на него глаза, и теперь в них уже не было ни хмельной лёгкости, ни прежней попытки держаться ровно. — И мой невероятный, сильнейший сэнсэй тоже, оказывается, не способен мне ничего объяснить. Только бесконечно гоняет меня по залу и заставляет зубрить уроки! А мне, может быть, нужно просто понять, что со мной происходит! Годжо повернул к ней голову. В лице у него не было ни грамма шутки. Плечи напряглись, челюсть сжалась жёстче. И дело, похоже, было не только в том, что она напилась и устроила сцену в лесу. — Я не держу тебя в неведении специально. — Правда? Тогда почему я узнаю о собственной жизни по кускам? На уроке. По обрывкам. По чужим лицам, которые делают вид, что ничего не знают. Он вдохнул медленно, будто сдерживая что-то ещё, кроме раздражения. — Я не могу нормально управлять своей силой, — выпалила она. — Не могу собрать картину даже про саму себя, и ты сидишь рядом и говоришь мне, что всё не так страшно? — Я сижу рядом и пытаюсь не дать тебе накрутить себя до состояния, в котором ты опять начнёшь ломать всё вокруг, — сказал он уже жёстче. Она резко встала. Скамейка тихо скрипнула, почти пустая бутылка качнулась у её ноги. Почти одновременно с этим Аямэ подхватила посох, прислонённый к краю скамьи, как будто одна только тяжесть древка в ладони могла вернуть ей ощущение опоры. — Может, мне позволят самой решить, в каком я состоянии? — бросила она. Годжо тоже поднялся, но медленнее. — Аямэ. — Нет! — огрызнулась она, отступая на шаг. — Не начинай этим своим тоном, как будто ты сейчас всё разложишь по полочкам и мне сразу станет легче. Она уже и сама чувствовала, что срывается. Что злость лезет не потому, что он сказал что-то ужасное, а потому, что сказал недостаточно. Потому что не дал ответа, которого у него, возможно, вообще не было. — Я просто хочу понять, что со мной! — почти выкрикнула она. — Хоть раз. Без этих ваших “потом”, “разберёмся”, “не сейчас”. Мне не нужно, чтобы меня берегли, Сатору, мне нужно…  Она осеклась, но было уже поздно. Имя повисло между ними слишком отчётливо, слишком лично. А потом злость, как это часто бывало, пришла на помощь быстрее стыда. — …хотя бы одно нормальное объяснение, — закончила она уже жёстче. — Одно. Без вечного твоего “потом”. Годжо смотрел на неё молча, и именно это молчание — не ленивое, не насмешливое, а слишком собранное — разозлило её сильнее любых слов. — Ну конечно, — нервно усмехнулась Аямэ. — Опять. Сильнейший маг, который может всё на свете, кроме как просто взять и сказать правду. — Хаясэ, — произнёс Сатору уже совсем другим голосом. — Хватит. — А что? Неприятно? — Она сделала шаг к нему, крепче сжимая посох. — Мне, может, тоже неприятно жить в неведении. Он медленно протянул к ней руку — не резко, даже не угрожающе, скорее собираясь либо забрать посох, либо просто остановить её прежде, чем она ещё что-нибудь натворит. Но Аямэ увидела в этом движении только одно: контроль. Она дёрнулась назад и с силой отбила его ладонь. — Не смей меня трогать. На секунду он замер. — Ты сейчас же идёшь в общежитие, — сказал он ровно.  — Нет. Он шагнул ближе. — Да. Она толкнула его в грудь обеими руками — резко, зло, с пьяной, бессмысленной уверенностью, что если оттолкнуть достаточно сильно, то получится хотя бы вернуть себе пространство. Разумеется, не получилось. Бесконечность даже не пустила её прикосновение до конца. Это только сильнее взбесило. — Да перестань ты всё решать за меня! — почти выкрикнула она и снова замахнулась посохом, уже не всерьёз как на врага, а в чистой ярости, чтобы пробить его невозмутимость, его спокойствие, его вечное превосходство. На этот раз он перехватил движение сразу: одной рукой поймал древко посоха, другой — её за запястье. Резко, без боли, но жёстко. Аямэ дёрнулась, пытаясь вырвать руку. — Отпусти. — Нет. — Отпусти меня! Она рванулась сильнее, попыталась вывернуться, ударить плечом, освободить вторую руку, но в следующее мгновение он уже перехватил и её тоже. Посох глухо упал в траву. Теперь он держал её обе руки, не давая двинуться, и от этого близость между ними стала невыносимой. Она чувствовала тепло его ладоней сквозь ткань рукавов, слышала собственное сбитое дыхание и слишком отчётливо понимала, что проиграла этот короткий, глупый, пьяный бой ещё до того, как начала. — Хватит, Аямэ, — сказал он тихо, но так, что это прозвучало жёстче любого окрика. Она ещё раз дёрнулась — по инерции, из упрямства, из последней злой попытки не сдаться первой. Без толку. И вот тогда до неё наконец дошло не то, что он сильнее — это она и так знала, — а то, что дальше бороться просто бессмысленно. Аямэ замерла в его руках, всё ещё тяжело дыша. Плечи больше не дёргались от попыток вырваться, но в ней не исчезло сопротивление — оно просто ушло глубже, стало тише и жёстче. Она медленно подняла на него глаза. Взгляд у неё всё ещё был резкий, почти злой. В закатном свете её глаза снова казались неопределённого цвета — между янтарным и зелёным, с влажным, тёмным блеском, который выдавал в ней больше, чем она хотела показать. И, судя по тому, как на мгновение изменилось его лицо, Сатору увидел это слишком ясно. Он ничего не сказал. Просто ещё секунду удерживал её запястья, будто убеждаясь, что новая вспышка не рванёт снова, а потом медленно разжал пальцы. После этого наклонился, поднял посох из травы, отнёс его к скамейке и прислонил к её краю. Только потом кивком указал Аямэ на место. — Сядь. Голос был ровным. Не жёстким уже, но таким, которому сейчас не хотелось возражать. Аямэ поджала губы, будто собиралась всё-таки огрызнуться, но не стала. Только отвернулась и молча опустилась на скамейку, слишком прямо, для человека, который минуту назад едва не кинулся на собственного учителя. Годжо сел рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы его присутствие ощущалось кожей. Лес снова стал тихим. Где-то наверху шевельнулся ветер, шорохнуло в ветвях, и от этого молчание между ними вдруг сделалось почти осязаемым. Аямэ опустила взгляд и только теперь по-настоящему почувствовала, как сильно её ведёт. Пока в ней кипела злость, вино будто пряталось где-то на втором плане, но стоило ей выдохнуться — и оно сразу навалилось: туманом в голове, тяжестью в теле, странной мягкой слабостью в руках. В следующую секунду она вдруг тихо икнула. На мгновение даже растерялась и сама посмотрела перед собой так, будто это был уже совсем перебор. А потом не выдержала и тихо захихикала. Годжо покосился на неё. — Вот этот вариант мне нравится куда больше, — заметил он. — По крайней мере, сейчас ты хотя бы не лезешь драться. Аямэ вскинула на него взгляд — и это почему-то добило её окончательно. Она рассмеялась уже в голос — нелепо, громко, уткнувшись лицом в ладонь.