Пламенный привет

Питер люто, до судорог в желудке не переносил больницы. Здесь было слишком много стерильной белизны, которая резала глаза, и слишком плотный, едкий запах хлора, смешанный с кислой вонью старческого пота и дешевого мыла. Для его обоняния этот коктейль был чистой пыткой. Но он вошел через раздвижные стеклянные двери приемного покоя тяжело и уверенно, вколачивая каблуки в линолеум, будто переступил порог собственного дома. Толстая дежурная в регистратуре попыталась вякнуть что-то про часы посещений — он лишь молча оскалился, даже не замедлив шаг. Какая-то интернка сунулась наперерез, заикаясь о правилах — он на ходу выплюнул пару фамилий из попечительского совета округа, отчего девчонка мгновенно прилипла к стене. Главврач, которого Питер зажал прямо в его кабинете, попытался заикнуться о «протоколах Минздрава» — Питер лениво опустился в кожаное кресло напротив и тихим, монотонным сипом перечислил три схемы мошенничества со страховками, которые он лично откопал в их цифровых архивах за последний час. Он не орал. Орать — это удел слабых человеческих недоносков. — В её капельницах числится седативный раствор на основе аконита, — произнёс он, и его бас заставил хлипкие жалюзи на окнах кабинета едва заметно завибрировать. — Вы прекрасно понимаете, доктор, что это уголовщина. — Это… это микродозирование для стабилизации мозговой активности после комы! — главврач нервно дернул воротник рубашки, его лоб мгновенно покрылся мелкой испариной, а пульс зачастил, как испуганный заячий хвост. — Никакого токсического риска для органов! — Для обычного человека — возможно, — Питер наклонился вперед, обдав лицо врача сухим, горячим дыханием, от которого у того затряслись поджилки. Золото на дне его зрачков сузилось до двух плотных, смертоносных игл. — Но мы сейчас говорим не о человеке. Воздух в кабинете стал густым и удушливым. Старик-врач шумно сглотнул вязкую слюну. — Вы уберёте эту синюю дрянь из её лечения. Немедленно. Чтобы к утру её кровь была чистой, как дистиллированная вода. — У меня нет юридических оснований менять схему, утвержденную консилиумом… — Основания — это я, — Питер поднялся, нависая над столом всей своей тяжелой мышечной массой. Ткань его кожаной куртки хищно натянулась на плечах со злым скрипом. — И если завтра на рассвете мои люди найдут в её анализах хотя бы одну молекулу аконита, поверьте, доктор, вы будете объяснять это патологоанатому. На кушетке. Врач судорожно закивал, его пальцы, хватающие телефонную трубку, ходили ходуном. Через сорок минут все изменения в электронную карту Валери Грей были внесены и заверены цифровой печатью. Питер вышел в длинный, тускло освещенный коридор реабилитационного крыла. Стены здесь пахли мокрой ветошью и формалином. И именно у лифта это случилось. Старшая медсестра — грузная седая женщина с тяжелыми сумками под глазами и внимательным, уставшим взглядом — замерла на полпути, уронив металлический планшет с историями болезней. Железо с оглушительным, дребезжащим грохотом ударилось о кафель, разорвав стерильную тишину этажа. — Простите… — медленно, сорванным голосом выговорила она, не сводя с него глаз. — Вы… вы ведь были у нас. Шесть лет назад. Палата номер четыре. Питер даже не замедлил шаг, его куртка шуршала от каждого движения. — Вы ошиблись, женщина. У вас галлюцинации от недосыпа. — Нет, — тихо, но удивительно твердо отрезала она, делая шаг к нему. От нее пахло мятными каплями от сердца и крахмалом. — Я не могла ошибиться. Палата интенсивной терапии. Множественные термические ожоги четвертой степени. Полный некроз тканей. Вегетативная кома. Питер замер как вкопанный. Его позвонки вдоль хребта сухо, громко хрустнули. Старые шрамы на лице и шее мгновенно, до тошноты зазудели фантомной, раскаленной болью, будто его кожу снова жрало открытое пламя особняка. Он медленно провернулся на каблуках, уставившись на старуху в упор. Золото в его глазах потухло, сменившись мертвой, болотной темнотой. — Я очень не люблю, когда меня узнают в таких местах, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, и его челюсть свело судорогой. В её подернутых возрастной катарактой глазах не было животного страха перед оборотнем. Только тупая, профессиональная человеческая жалость медсестры, которая видела слишком много смертей. — Вы тогда выжили, — тихо повторила она, глядя на его чистую, холеную кожу на лице. — Немногие выползают из такого ада. Почти никто. Питер ничего не ответил. Горло у него пересохло, а слюна стала горькой, как полынь. Он развернулся и быстро пошел прочь по белому коридору, вколачивая ботинки в линолеум.

***

Валери узнала случайно. Дафна в коридоре за закрытой дверью палаты бубнила слишком громко, звеня стеклянными ампулами и думая, что пациентка с головой ушла в свои черновики. — Мужчина этот, ну, который у ив крутится… Старшая говорит, он сам в четвертой палате вегетативным мешком лежал. Больше года в коме, весь обгорелый. Как только выжил — бог знает. Кончик графитового карандаша в пальцах Валери замер, глубоко вдавившись в шершавую бумагу. Серый грифель с сухим хрустом лопнул, оставив на листе жирную черную точку. Вечером она дождалась его. Осенние сумерки сгустились быстро, превратив воду пруда в кусок черного дегтя. Питер появился беззвучно, вынырнув из мокрого тумана, пахнущего сырой землей и прелыми листьями. Кожа его куртки глухо скрипнула, когда он сел рядом, заняв свои привычные полметра скамьи. Он двигался уверенно, его тяжелый оборотнический жар в тридцать девять градусов сразу перекрыл холодный озерный сквозняк. — Ты был здесь пациентом? В этом самом крыле? — спросила она прямо, в упор глядя на его бледный шрам на щеке. Её ломкий голос прозвучал сухо, без привычной защитной ехидцы. Питер чуть сузил зрачки, золото на самом дне его глаз на секунду вспыхнуло и погасло. Желваки на его челюсти жестко заходили под кожей. — Кто из персонала треплет языком лишнее, милая? — его бас прозвучал тихо и царапающе. — Это правда? — она не отвела пустых человеческих глаз, упрямо фиксируя его лицо. Питер выдержал долгую, тяжелую паузу. Было слышно только, как в кустах сирени надсадно, ритмично поет какая-то ночная птица. — Да, — выдохнул он сквозь плотно сжатые зубы. — Тоже кома? — Да. Почти два года растительного существования на аппаратах. — Пожар? Он медленно, со скрипом в шейных позвонках наклонил подбородок. Валери смотрела на него совершенно иначе теперь. Вся её колючая, инвалидная броня, которой она отгораживалась от мира последние дни, дала глубокую трещину. В ноздри ей вдруг отчетливо ударил его запах — не просто дорогой эспрессо и кожа, а тот самый глубинный, едва различимый аромат старого, въевшегося в поры пепла, который пах точно так же, как её собственные ночные кошмары. — Значит… ты тоже начинал с этого проклятого чистого листа? Сдирал чужие руки со своей кожи? Углы его губ дернулись вверх, обнажая белую полоску клыков в коротком, злом оскале. В этой улыбке не было тепла. — Нет, Валерия. У меня никогда не было чистого листа. Мой разум был стерт в кашу, но я просто наотрез отказался дохнуть на этих больничных клеенках. Валери тихо, со свистом выпустила холодный воздух сквозь зубы. Её левая, здоровая рука на подлокотнике кресла наконец расслабилась, пальцы перестали барабанить по пластику. — И ты молчал всё это время. Ни слова не сказал. — Ты не спрашивала про мои шрамы. Ты была слишком занята своими. Пауза между ними перестала быть удушливой. Она стала плотной и тяжелой, как шерстяное одеяло. — Это поэтому ты таскаешься к моей скамейке каждый день? — спросила она тихим, надсадочным шепотом. — Потому что… понимаешь, каково это — просыпаться в чужом мясе? Питер повернулся к ней всем корпусом. Расстояние между ними сократилось до ширины ладони, его горячее дыхание коснулось её бледной шеи, где бешено, рвано колотилась жилка пульса. — Я прихожу сюда, Валерия, потому что слишком хорошо знаю, как паршиво выглядит хищник, который пытается выжить в казенной клетке, вообще не помня, ради чего ему разжимать челюсти. Она отвела стеклянный взгляд в сторону кустов, её челюсть мелко, судорожно задрожала от подкатившего к горлу спазма. — И у тебя… получилось? Найти ради чего? — Получилось достаточно, чтобы вернуться на свою территорию и забрать то, что принадлежит мне по праву крови, — его голос упал до вибрирующего утробного гула, от которого у нее под пледом мелко зазудели парализованные мышцы голеней. Валери впервые за все их встречи посмотрела на него без своей коммерческой сухости и цинизма. Левый уголок её рта привычно опустился, но в карих глазах проступило что-то живое, темное и отчаянное. — Тогда не исчезай из этого парка, — выдохнула она едва слышно. — Если уж ты у нас такой дипломированный эксперт по вылезанию из гроба. На самом дне золотистых зрачков Питера что-то дико, первобытно дрогнуло. Его внутренний волк довольно, сыто уложил морду на лапы. — Я не исчезну, милая. Теперь — точно нет, — произнес он с такой железной, звериной уверенностью, что у Валери по коже побежали крупные мурашки. И в этот раз это не было частью его детективной интриги. По белым, пахнущим хлором коридорам госпиталя уже вовсю шептались ночные дежурные — о странном, холеном мужчине с золотыми глазами, который силой заставил главврача переписать листы терапии для девчонки из реабилитационного крыла. Аконитовый замок был сломан. Её кровь очищалась с каждой минутой. Питер шел к своей машине, тяжело вколачивая ботинки в мокрую парковочную грязь под проливным осенним дождем. Вода текла за воротник, но его челюсти были сжаты до металлического скрежета в ушах. Это больше не было скрытным наблюдением за запертой волчицей. Охотник Крейн где-то рядом, и он поймет, что аконитовый блок снят, в первую же ночь. Для Питера Хейла началась открытая, грязная война за последнего уцелевшего члена его стаи. И живым из этой драки выйдет только один.