Пламенный привет

Осень сделала её тише. Не внешне — Валери всё так же привозила кресло к пруду, всё так же держала блокнот на коленях. Но её внутренний ритм изменился. Капельницы без аконита очистили кровь, и её нервная система, избавленная от многолетнего наркоза, начала лихорадочно, болезненно просыпаться. От этого её зрачки постоянно дергались, реагируя на резкие тени, она меньше шутила и часто замолкала на полуслове, судорожно сжимая левой рукой ткань юбки. Она прислушивалась к гулкому, горячему давлению, которое теперь толкало её в ребра изнутри. Питеру эта новая тишина не нравилась. Она пахла пороховым погребом перед взрывом. Сегодня Валери сидела, натянув казенный шерстяный плед до самого подбородка. Её кожа казалась прозрачной, фарфоровой, сквозь нее на висках четко синели тонкие вены. Питер появился бесшумно, опустившись на ледяные деревянные рейки скамьи рядом с ней. В руке он держал бумажный стакан с двойным эспрессо — горький, густой аромат кофе тут же смешался с запахом прелой ивовой коры. — Ты не работаешь вообще? — спросила она вдруг, не поворачивая головы. Её голос из-за холода прозвучал сипло, с натужным царапаньем. — Работаю, — спокойно ответил он, и его бас заставил воздух между ними слабо завибрировать. — И вся твоя работа — караулить калеку на скамейке? Второй час сидишь. Питер криво, коротко ухмыльнулся, обнажив белую полоску зубов. — Временно — да. Самый важный объект в моем графике. Валери медленно повернула к нему лицо. Её карие глаза, очистившиеся от аконитовой молочной дымки, теперь смотрели на него слишком долго, слишком остро. В её голове больше не было места для коммерческих сюжетов. Мозг, избавленный от отравы, лихорадочно крутил одни и те же вопросы. Почему этот холеный мужчина в дорогой куртке заставил главврача поменять её капельницы? Почему санитары бледнеют и вжимаются в стены, когда он идет по коридору? И почему он смотрит на её шрамы с такой дикой, голодной тоской, будто точно знает, как она кричала в ту ночь? И главный вопрос, от которого у нее внутри всё скручивало липким спазмом тошноты: Кем я была для тебя до того, как меня выгребли из-под углей? — Ты всегда так… привязываешься к чужим шрамам? — осторожно, едва шевеля губами, спросила она. Питер медленно приподнял левую бровь, шрам на его щеке стянулся. — Это обвинение в навязчивости, милая? — Наблюдение. Ты стал постоянным фоном моей дурацкой больничной жизни. Он выдержал долгую, удушливую паузу, ловя ушами её участившийся, сильный пульс. — Я никогда не привязываюсь к слабым местам, Валерия. — А я, по-твоему, слабое место? Калека с мертвыми ногами? — Нет, — отрезал он мгновенно. Слишком быстро. Челюсти его сжались с глухим стуком. Валери зафиксировала эту реакцию. Левый уголок её рта брезгливо опустился. Осенний резкий ветер швырнул им под колеса горсть ржавых листьев, густая серая тень от ив легла между ними на скамью. — Тогда что я такое для тебя? Зачем ты здесь торчишь? Питер перевел взгляд на черную воду пруда, а затем снова в упор впился зрачками в её лицо. На самом дне его глаз на долю секунды полыхнуло тяжелое болотное золото. — Ты — нерешенный вопрос, Валерия. Уравнение, в котором кто-то трусливо стер все главные переменные. Она нервно, лающе хмыкнула, поправляя сползающий плед послушной левой рукой. — Я не математическая задача из учебника. — Нет, — согласился он, и его голос упал до вкрадчивого сипа. — Ты куда опаснее. Она хотела спросить его: Что ты потерял в том пожаре? Почему ты злишься, когда у меня синеют губы от холода? Откуда ты знаешь, как я выглядела до комы? Но слова застряли в ее пересохшем горле жестким комом. Если этот страшный мужчина сейчас выдаст ей прямую правду — её привычный, безопасный мир инвалидной палаты разлетится в прах. Валери опустила глаза на свои бледные ладони, испачканные графитовой пылью. — Иногда мне кажется… чисто физически… будто я тебе что-то должна, Питер, — прошептала она, и её челюсть мелко задрожала. — Какую-то важную вещь. Но моя голова пустая, я не понимаю, что именно. Внутри его ребер волк хищно, торжествующе поднял морду. Её биология стаи подавала сигналы Альфе сквозь всю амнезию. — Ты мне ничего не должна, милая, — его бас прозвучал мягко, но с железной тяжестью. Но его собственное тело кричало об обратном: Ты должна вспомнить, как рвать глотки охотникам. Ты должна это себе. Валери резко вскинула голову, суставы шеи сухо хрустнули. В её глазах впервые проступил не цинизм, а чистый, животный страх перед той бездной, которую он перед ней открывал. — Тогда скажи мне честно, Питер. Без твоих дурацких загадок. Если однажды эта чертова стена в моей голове рухнет и я всё вспомню… мне это понравится? То, какой я была? Питер замер. Его пальцы на бумажном стакане с кофе сжались так, что картон жалобно хрустнул. Это был единственный вопрос, на который оборотень не имел права отвечать человеческим языком. — Это зависит, — произнес он медленно, и кадык его тяжело дернулся, — от того, что именно ты сейчас считаешь своей главной потерей. Свои ноги? Или что-то куда более ценное. Валери смотрела на него, не мигая, её дыхание стало рваным, частым. Из её пор от страха вышибло мелкий ледяной пот. Она услышала это зловещее слово. Была. В прошедшем времени. Питер заметил, как затряслись кончики её пальцев, и добавил тише, обдав её лицо своим сухим, бензиновым жаром в тридцать девять градусов: — Но ты не была слабой, Валерия. Никогда в своей жизни. Даже когда вокруг горели стены. Слово повисло в холодном воздухе парка тяжелым свинцовым грузом. Она это услышала. Она поняла, что этот человек знал её до реанимации. И теперь в её очистившейся от аконита голове вопросов стало больше, чем её изломанное человеческое тело могло выдержать.