Обратная сторона долга

      Ночь накрыла Келутраль внезапно, словно тяжелое расшитое полотно, опустившееся на кроны деревьев. Биолюминесценция леса вспыхнула в полную силу: лианы запульсировали нежно-зеленым светом, а чашечки ночных цветов на нижних ярусах раскрылись, выпуская в воздух облака светящейся пыльцы. Обычно это время приносило покой, но сегодня неоновое сияние Пандоры казалось лихорадочным, почти болезненным. Свет Полифема, огромного и властного, пробивался сквозь листву холодными серебристыми мечами, превращая тени в глубокие бездонные провалы.       Прошло уже три дня с того памятного возвращения патруля, когда мирная жизнь клана Оматикайя дала окончательную трещину. Эти дни растянулись в бесконечную череду тревожных рассветов и изматывающих сумерек. Калу, чей силуэт до сих пор стоял перед глазами как символ немого укора, практически перестал бывать на семейном ярусе. Отец пропадал на бесконечных советах у вождя или улетал в краткие, яростные разведки к северным границам. Когда же охотник возвращался, в его взгляде читалась такая глухая, свинцовая усталость, что любые вопросы застревали в горле.       Арсенал, расположенный в самой толще могучих корней Великого Древа, за это время стал вторым домом. Здесь, в прохладе и густом, почти осязаемом аромате древесной смолы, время текло иначе. Работа, навязанная отцом в первый же вечер, больше не казалась наказанием, теперь это была единственная нить, удерживающая от падения в бездну неопределенности. Монотонное перебирание стрел заставляло руки двигаться по привычному кругу, создавая иллюзию контроля над ситуацией. Пальцы, всё еще хранившие фантомное тепло ладони Нетейама, привыкли к холодному дереву и острому краю камня, огрубев от постоянного контакта с сухожилиями. Однако тишина здесь была обманчивой. Сквозь плетеные стены из древесного лыка доносились приглушенные голоса воинов. Каждое слово о «железных демонах», пожирающих джунгли, и «выжженной земле» вонзалось в сознание острее любого наконечника.       За эти три дня Келутраль изменился. Исчезла легкая беззаботность, на смену которой пришла сухая, деловая сосредоточенность. Семья Салли, обычно такая сплоченная и шумная, теперь напоминала разрозненные части сложного механизма, работающего на пределе возможностей. Джейк и Нейтири были поглощены стратегией и подготовкой воинов, их голоса часто доносились с верхних ярусов, резкие, полные скрытого напряжения. Кири всё чаще уходила к корням Эйвы, ища ответы в шепоте предков, а Ло'ак превратился в натянутую тетиву, готовую лопнуть от малейшего прикосновения.       Вход в арсенал заслонила высокая тень. Взгляд остался прикован к древку, рука продолжала методично затягивать узел, но по ритму шагов, мягкому, уверенному, лишенному мужской резкости, мгновенно удалось узнать мать.       Нейра вошла тихо, принося с собой едва уловимый аромат сушеных трав и домашнего очага. Мать остановилась у края циновки, наблюдая за тем, как я с излишним, почти яростным усердием проверяла оперение. Нейра стала единственным оплотом спокойствия в семье, хотя в глубине янтарных глаз мерцала та же тревога, что поселилась в душах всех женщин клана. — Отец сказал, что я найду тебя здесь, — произнесла Нейра, плавно опускаясь на колени рядом. Голос звучал ровно, как гладь лесного озера в безветренный день. — Калу совсем перестал спать, Тирен. Патрули возвращаются всё чаще, и новости не становятся лучше. Небесные люди больше не просто строят свои гнезда. Они пожирают лес с ненасытностью зверя, у которого нет сердца.       Рука на мгновение замерла. Кончик хвоста нервно дернулся, выдавая внутреннее состояние. — Отец боится, — глухо отозвалась я, наконец взглянув на мать. В полумраке арсенала, подсвеченном биолюминесценцией, лицо Нейры казалось мудрой маской, вырезанной из синего дерева. — Но не врагов. Страх Калу в том, что лес перестанет быть нашим домом раньше, чем мы успеем нанести ответный удар. Его суровость за эти дни стала почти невыносимой, мама. Он смотрит на меня так, будто я уже стою на поле боя.       Нейра протянула тонкую руку и осторожно касалась моих волос у левого виска. Пальцы замерли там, где под густой косой скрывалась костяная бусина — дар Нетейама. Мать понимала этот знак без лишних слов. Она знала, что этот крошечный предмет означает гораздо больше, чем просто симпатию. Это была метка, привязывающая судьбу дочери к семье вождя в самое темное время. — Он боится именно за тебя, — мягко поправила она. — Калу видит, как ты смотришь на Икрана, и понимает, чья тень теперь скользит рядом с твоей в небесах. Быть соратницей наследника — значит всегда стоять на самом ветру, под прицелом всех бурь. За эти три дня он осознал, что мир, в котором ты могла просто плести сети, исчез навсегда. Но он также знает, что сердце истинной охотницы нельзя удержать в корнях, когда лес зовет на помощь.       Мать взяла из связки другую стрелу и начала ловко проверять плотность посадки наконечника.       Тишину арсенала внезапно прервал быстрый, рваный топот маленьких ног. В проеме показалась фигурка. Туктирей выглядела совершенно потерянной: косички растрепались, хвост судорожно дергался, а в огромных глазах стояли слезы.       За эти три дня Тук привыкла к тому, что все вокруг заняты «важными делами». Она видела, как мать, ожесточенная болью за народ, постоянно спорит с отцом. Видела, как Кири уходит в свои видения, становясь недосягаемой. Видела Ло'ака, который в припадках ярости бил кулаками по стволам, обвиняя всех в трусости. И, конечно, видела Нетейама, который превратился в тень своего отца — молчаливого, сурового воина, чьи мысли были заняты только патрулями и обороной. Никто не забыл про Тук, но в вихре наступающей войны её детский страх казался взрослым чем-то, что можно отложить на потом. — Тирен… — всхлипнула девочка, буквально бросаясь в объятия и утыкаясь лицом в плечо.       Стрелы были мгновенно отложены. Пришлось крепко прижать малышку к себе, чувствуя, как сердце колотится, словно у пойманной птицы. От Тук пахло свежей листвой и тем самым чистым испугом, который невозможно успокоить сухими приказами. — Эй, маленькая прыгунья, что случилось? — прошептала я, поглаживая девочку по узкой спине. — Почему ты снова здесь? — Там всё… всё слишком громко и одновременно слишком тихо! — Тук подняла голову, и подбородок задрожал. — Мама и папа спорят, их голоса злые. Кири сидит у воды и шепчет что-то Эйве, она даже не посмотрела на меня, когда я звала её. А Ло'ак… он сказал, чтобы я не путалась под ногами, потому что скоро улетает. Все заняты дымом и железными зверями. Мне страшно, Тирен. Почему все стали такими каменными? Нетейам… он даже не улыбнулся мне утром. Он просто проверял связь и смотрел на горизонт, будто там уже всё горит.       Нейра тепло и печально улыбнулась, чуть отодвигаясь, чтобы освободить место для Тук на циновке. — Иди к нам, маленькая, — позвала мать, протягивая чашу с семенами. — В арсенале всегда спокойнее. Здесь мы не спорим с лесом, мы помогаем ему защищаться. Помоги нам, Тук. Видишь эти перья? Нужно отобрать самые ровные, без заломов. Это самая важная работа на сегодня. Без твоего участия стрела может промахнуться.       Тук шмыгнула носом, глядя на гору оперения. Младшая Салли знала, что здесь её не прогонят. Она примостилась между нами, сосредоточенно взявшись за перья, хотя руки всё еще заметно подрагивали. — Нетейам закончит совет и обязательно придет, — тихо добавила я, обращаясь скорее к собственному сердцу. — Эти три дня были тяжелыми для всех, Тук. Он просто пытается быть тем, кто защитит нас всех. — Он стал совсем как папа, — грустно ответила Тук. — Раньше он смеялся со мной, а теперь только чистит нож и молчит. Он даже не заметил, что я спрятала его любимый наруч. Обычно он искал его и щекотал меня, а сегодня просто взял другой и ушел.       Внутри всё сжималось от щемящей нежности и боли. Нетейам ковался прямо сейчас, превращаясь в несокрушимую сталь. Видеть, как эта трансформация лишает его маленькую сестру привычного брата, было почти невыносимо.       Прошло еще около часа. Тени в арсенале стали абсолютно черными, биолюминесцентные лампы заливали помещение ровным магическим светом. Три женщины клана, от маленькой до умудренной опытом, сидели в кругу. Этот ритм работы был единственным якорем.       Внезапно гул наверху изменился. Резкие голоса стихли, послышался шум шагов, спускающихся по главной винтовой ветви. Сердце пропустило удар. Это не был обычный шум — это закончился четвертый за день военный совет. — Они вышли, — прошептала Тук, бросая перья.       Пришлось подняться, чувствуя, как затекли ноги. Плечо отозвалось резкой вспышкой, но это не имело значения. Нить, связывающая с наследником, завибрировала с невероятной силой. Чувствовалось его приближение, его запредельная усталость. — Иди, — Нейра посмотрела снизу вверх с молчаливым благословением. — Присмотри за ним, Тирен. Ему нужно увидеть что-то живое за пределами приказов.       Я выскочила из прохладного арсенала. Ночной воздух Пандоры после духоты склада казался обжигающим. Глаза лихорадочно искали в синем мареве одну фигуру.       Нетейам стоял на средней платформе. Холодный свет Полифема делал кожу серебристой. Он выглядел изможденным, плечи чуть опущены. Взгляд наследника был устремлен в пустоту ночных джунглей. Он казался бесконечно одиноким, несмотря на то, что за спиной стояла мощь народа.       Осторожный шаг навстречу заставил его почувствовать присутствие. Нетейам обернулся. Наши взгляды встретились в полумраке, и мир вокруг, шум патрулей, ворчание Калу, запах гари, перестал существовать. — Три дня, Тирен, — голос Нетейама прозвучал непривычно глухо, с хрипотцой, рожденной многочасовыми спорами в хижине Оло’эйктана. — Три дня мы обсуждаем лишь одно: сколько леса мы готовы отдать за возможность нанести удар. И каждый раз ответ один и тот же — слишком много.       Взгляд наследника скользнул по платформе, где внизу, в полумраке, виднелись силуэты отдыхающих воинов. На'ви говорили вполголоса, боясь нарушить хрупкий ночной мир, но в воздухе всё равно витал запах страха и копоти, который не могли смыть даже тропические ливни. — Отец хочет, чтобы патрули удвоились, — продолжал Нетейам. Лицо парня теперь находилось в опасной близости, освещенное призрачным сиянием Полифема. — Калу поддерживает это решение. Твой отец, Тирен… он настаивает на том, чтобы охотники заходили глубже к северным каньонам. Но там уже не джунгли. Там мертвая зона. Железные демоны выжигают всё на километры вокруг. Я видел это сегодня утром. Трава превратилась в пепел, который липнет к коже, а Эйва… там тишина. Пустая, мертвая тишина, от которой хочется кричать.       Пальцы непроизвольно сжали его предплечье. Рассказы о патрулях, долетавшие до арсенала, были лишь бледной тенью той реальности, которую Нетейам видел своими глазами. — На совете сегодня было особенно тяжело, — юноша устало потер переносицу, и этот жест, такой человеческий и беззащитный, отозвался в сердце острой болью. — Ло’ак снова сорвался. Брат не понимает, почему отец медлит. Он кричал, что мы позволяем им пожирать Пандору по кускам. А мать… Нейтири смотрела на Джейка так, будто он забирает у неё последнее дыхание, призывая к осторожности. Калу сидел рядом с ними, и каждое его слово было острее ножа.       Слушать это было невыносимо. Калу всегда был рассудителен, но война превращала воина в нечто иное — в инструмент, лишенный жалости. — Твой отец… — Нетейам отстранился, заглядывая в глаза. — Калу не ищет напрасных жертв. На совете он был тем единственным, кто осадил Ло’ака, когда брат требовал немедленной атаки в лоб.       Нетеям провел рукой по лицу, стирая остатки изнеможения. — Калу предложил сложный путь, — продолжил наследник, и в его голосе снова зазвучало уважение к старшему воину. — Он разработал план, где основная тяжесть ложится на первую группу. На нас. Первая группа должна снять наблюдателей и расчистить верхний ярус, чтобы вторая могла пройти ниже и ударить по технике. Всё держится на том, что мы не дадим им времени среагировать. План требует безупречной точности, Тирен. Мой отец согласился, потому что доверяет опыту твоего отца. Но для меня… для меня это означает, что я должен вести своих друзей туда, где право на ошибку равно нулю. Калу верит в меня больше, чем я сам в себя в эти дни.       Слова Нетейама отозвались внутри странной смесью гордости и леденящего страха. Образ Калу, мудрого, опытного, но бесконечно сурового в своей ответственности воина, встал перед глазами. Отец не был кровожадным, он просто знал цену победы на Пандоре и не позволял эмоциям затуманить разум. Если он считал, что этот налет необходим, значит, иного пути действительно не существовало. — Он видит в тебе воина, способного выполнить задачу, — удалось произнести, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Калу не из тех, кто льстит. Если он доверил тебе этот план, значит, он знает, что ты справишься. Суровость — это его способ подготовить нас.       Мы замолчали, глядя на парящие скалы. Гул напряжения никуда не исчез, но теперь он казался не криком боли, а ритмом сердца великого организма, готовящегося к защите. — Тук… — Нетейам вдруг вспомнил о сестре, и взгляд потеплел. — Она действительно в арсенале? Я сегодня почти не видел её. Видел только, как она пряталась за корзинами, когда мать проверяла колчаны. Я хотел позвать её, но Ло’ак втянул меня в очередной спор о высоте захода. — Она там, — подтвердила я. — Нейра заняла её делом. Мать знает, что для ребенка нет ничего хуже, чем чувствовать себя забытым в тени великих дел. Тук испугана, Нетейам. Она боится, что война заберет тебя раньше, чем ты улетишь на задание. — Я зайду к ним, — решительно произнес он. — Сначала к Тук, потом к Джейку. Все слишком погрузились в ожидание конца. Но если мы перестанем быть семьей сейчас, то за что мы будем сражаться через два цикла?       Он взял мои руки в свои, ладони были теплыми. — Калу прав в одном, Тирен. Мягкость в бою — это смерть. Но здесь, дома… — он замолчал, подбирая слова, и его взгляд стал пронзительно-нежным. — Здесь твоя мягкость — это то, что возвращает меня к жизни.       Его слова повисли между нами, тёплые и тяжёлые одновременно. Я не нашла, что ответить, да и не была уверена, что нужно. Тишина на мгновение стала почти осязаемой, как будто сам лес прислушивался к тому, что осталось несказанным.       Нетейам чуть сжал мою ладонь, словно закрепляя сказанное не словами, а прикосновением, и только после этого медленно выдохнул, возвращаясь в реальность. — Пойдем, — Нетейам мягко увлек меня за собой в сторону спусков. — Нужно вернуть Тук домой, пока Нейтири не начала искать её по всему Древу. И… я хочу увидеть Нейру. Мне нужно поблагодарить её за то, что она бережет не только стрелы, но и наши души.       Спускаясь по винтовым ветвям, я заметила, как изменилась походка Нетейама. Он всё еще был воином, на чьих плечах лежал груз ответственности за первый удар, но теперь в движениях чувствовалась гибкость лианы, той самой, что гнется под бурей, но никогда не ломается.       Арсенал встретил нас тем же ровным магическим светом. Нейра сидела на циновке, её руки методично проверяли оперение, но когда мы вошли, мать подняла голову и улыбнулась, так, как умеет только она: понимающе и бесконечно мудро. Тук, свернувшись калачиком на груде мягких листьев рядом с корзинами, уже спала, сжимая в кулачке ярко-синее перо.       Нетейам замер на пороге, глядя на спящую сестру. — Она ждала тебя, — тихо произнесла Нейра, кивнув наследнику. Нетейам осторожно подошел к Тук и опустился на одно колено. — Спасибо, Нейра, — юноша поднял взгляд на мою мать, и в этом взгляде было безграничное уважение. — Калу повезло с тобой. И нам всем тоже.       Она лишь склонила голову, принимая благодарность. — Забирай её, Нетейам, — мягко сказала Нейра. — Джейк и Нейтири должны увидеть, что она в безопасности. И тебе самому пора отдохнуть. Через два дня лес потребует от нас всего, что у нас есть. Оставь немного сил для себя.       Наследник бережно поднял Тук на руки. Малышка сонно пробормотала что-то, прижимаясь к груди, и затихла, чувствуя знакомое тепло и запах брата.       Я проводила их взглядом до самого выхода из арсенала. Когда тени растворились в синем мареве Келутраля, в нише снова воцарилась тишина, прерываемая лишь сухим шорохом перьев в руках матери. — Он справится, Тирен, — произнесла Нейра, не поднимая глаз от работы. — Калу не выбрал бы его, если бы сомневался. Мой муж видит в сыне Салли то, что многие упускают — его способность чувствовать боль других. Именно это заставит его быть максимально точным. Он не будет рисковать людьми ради славы. Он вернет их домой. — Я знаю, мама, — ответила я, возвращаясь на свое место и беря очередную стрелу. — Я просто… я просто боюсь, что после этого налета он никогда не станет прежним. — Никто из нас не останется прежним, — вздохнула мать. — Но Эйва хранит тех, кто защищает её с любовью в сердце, а не только с ненавистью к врагу. Помни об этом.       Мы продолжали работать до самого рассвета, пока первые лучи не пробились сквозь листву, окрашивая арсенал в золотистые тона. Три дня неопределенности закончились. Впереди был бой, план Калу и испытание, которое должно было окончательно превратить Нетейама в того лидера, в котором нуждался клан Оматикайя.       Полуденный свет Полифема орамлял все вокруг, превращая джунгли в вибрирующее марево из изумруда. Воздух, пропитанный испарениями влажной коры и сладковатым ароматом гигантских цветов, казался густым, заполняя легкие. Обычно в этот час Келутраль затихал, поддаваясь ленивому ритму дневного зноя, но только не сегодня.       Голос Ло’ака был слышен еще до того, как ноги ступили на тренировочную площадку, укрытую в тени массивных корней-подпорок Великого Древа. Младший Салли всегда отличался эмоциональностью, но за последние дни его пыл превратился в настоящий пожар, который грозил спалить всё на пути. — Ты понимаешь, Паук?! — выкрикнул Ло’ак, и звук удара кулака о тренировочный манекен из туго сплетенных лиан эхом разнесся под сводами корней. — Мы сидим здесь и ждем! Ждем, пока отец и Калу закончат чертить свои идеальные схемы! А в это время лес горит. Мой икран чувствует этот дым даже во сне, а они говорят: «жди, Ло’ак», «будь терпелив, Ло’ак». Терпение — для тех, у кого есть время. А у нас его больше нет.       Подойдя ближе, удалось заметить Паука. Человеческий мальчишка, как обычно, выглядел здесь почти инородным телом в маске и набедренной повязке, но движения, то, как парень сидел на корточках на поваленном стволе, выдавали в нем истинного воспитанника На'ви. Паук внимательно наблюдал за Ло’аком, переводя взгляд с дергающегося хвоста друга на тяжелые, порывистые движения. — Джейк знает, что делает, бро, — голос Паука звучал глухо из-под экзомаски, но в нем чувствовалась та житейская мудрость, которую он приобрел, балансируя между двумя мирами. — Калу тоже не новичок. Если планируют налет так долго, значит, там всё серьезно. Видел же новые турели. Это не просто железные коробки, это ощетинившиеся смертью ежи.       Ло’ак резко развернулся, и косы хлестнули по плечам. На лице младшего Салли застыла маска упрямства и обиды. — Да плевал я на турели! — Ло’ак снова бросился на манекен, нанося серию быстрых, но хаотичных ударов. — Если будем ждать идеального момента, защищать будет уже нечего. Мы должны ударить первыми, жестко, чтобы небесные люди даже не успели понять, откуда прилетела стрела. Отец боится за нас, знаю. Но этот страх делает клан слабым. Мы превращаемся в добычу, Паук!       Пришлось выйти из тени папоротников, чтобы прекратить этот поток саморазрушительной энергии. Ло’ак выглядел изможденным; под глазами залегли темные тени, а кожа на костяшках пальцев была содрана. Ярость застилала взор, лишая движения той текучести, которая была гордостью любого воина Оматикайя. — Громкие слова не сделают стрелу быстрее, Ло’ак, — произнесла я, останавливаясь в нескольких шагах. В голосе не было желания читать нотации, скорее — усталое понимание. — Тратишь силы на воздух, а через два дня понадобится каждый вдох. Ты же сам это знаешь.       Паук, сидевший на поваленном стволе, вскинул голову. В глазах человеческого мальчишки за стеклом экзомаски читалось облегчение. Приятель явно выдохся, пытаясь утихомирить разбушевавшегося друга. Ло’ак замер, его грудная клетка тяжело вздымалась, а взгляд, брошенный в мою сторону, был полон вызова и колючей обиды. Между нами всегда проскакивали искры: я понимала его тягу к действию, его вечное желание доказать, что он не просто «младший», но безрассудство парня сейчас становилось опасным. — О, ну конечно, Тирен решила меня поправить, — съязвил Ло’ак. Охотник сплюнул на землю, пытаясь скрыть за дерзостью радость от невольной передышки, но в голосе всё равно проскользнуло напряжение. — Нетейам тоже так говорит? Что нужно просто сидеть и медитировать на свет Эйвы, пока машины ровняют северные рощи? — Нетейам говорит о долге, — пришлось парировать, подходя ближе к манекену, но взгляд я уже перевела на него. — А я говорю о том, что ты сейчас — сплошная мишень. Посмотри на себя. Бьешь плечом, заваливаешься вперед, оставляешь бок открытым после каждого замаха. Злость дергает тебя за ниточки, Ло’ак, как марионетку небесных людей. Если так же пойдешь на железных демонов, турель снимет тебя раньше, чем успеешь коснуться тетивы. Хочешь быть героем? Ладно. Но сейчас ты просто готовишься стать обузой для брата.       Слова попали в самую рану. Ло’ак оскалился, уши мгновенно прижались к голове, верный признак того, что гордость Салли была задета всерьез. Хвост дернулся, поднимая пыль, и на мгновение он будто перестал видеть площадку — только меня перед собой. — Обузой? — воин сделал стремительный шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасного предела, почти нависая. — Я тренируюсь больше всех! Готов к этому налету лучше, чем половина патрульных! Моя злость — это топливо, Тирен. Она делает меня быстрее! — Она делает тебя слепым, — спокойно возразила я, хотя внутри уже закипал ответный азарт, не раздражение, не желание доказать, а знакомое, почти приятное напряжение боя, которому учил Джейк. — Ты не быстрее. Ты просто раньше устаешь и позже понимаешь, что уже открыт.       Я чуть склонила голову, не отводя взгляда, и добавила тише, но жестче. — Паук, дай учебный шест. Посмотрим, как твое «топливо» поможет против того, кто просто умеет вовремя дышать. Или ты только на словах такой быстрый?       Паук, почувствовав смену атмосферы, ловко спрыгнул на землю. Мальчишка протянул длинный, гибкий шест из черного дерева, обмотанный на концах мягкой кожей, но в его движениях читалась явная неуверенность. — Ребята, может не надо? — неуверенно буркнул Паук, поправляя трубку маски и переводя взгляд с одного на другого. — Жара такая, все на взводе... — Нет, надо, — Ло’ак уже перехватил свое оружие, хвост нервно бил по рыжей пыли, а в глазах вспыхнуло упрямство, за которым пряталось желание доказать больше, чем он готов был признать. — Давай, Тирен. Ты знаешь, что я не буду сдерживаться.       Площадка мгновенно сузилась до размеров арены. Шум вокруг будто отступил, растворился в жарком воздухе. Было видно, как Ло’ак напряжен: каждая мышца юноши звенела, как перетянутая тетива, дыхание стало рваным, а движения — резкими, почти ломаными. Оппонент не видел меня — парень видел перед собой все свои обиды, все запреты Джейка и насмешливые взгляды старших воинов, и это делало его опасным… но предсказуемым. — Нападай, — скомандовала я, принимая устойчивую стойку и чуть смещая вес, готовая не встречать, а уводить.       Ло’ак не заставил ждать. Воин бросился вперед с яростным криком, обрушивая град ударов. Шест свистел, рассекая влажную духоту, воздух буквально вибрировал от силы его замахов. Сын вождя действовал мощно, напористо, вкладывая в каждый удар всю массу тела, но в движениях не было ни капли той текучести, которая спасает жизнь в настоящем бою. Каждый его шаг был громче, чем нужно, каждый поворот — резче, чем следовало, и за этим напором прятались дыры в защите, которые он сам не замечал.       Удалось легко уйти перекатом в сторону, пропуская первый выпад мимо. Кончик шеста Ло’ака лишь вонзился в землю, подняв облако пыли, и на мгновение его баланс пошатнулся — ровно настолько, чтобы это увидеть. — Шумно, Ло’ак, — бросила я, уже поднимаясь и смещаясь в сторону, не давая ему поймать меня в линию. Вибрация от столкновения древок неприятно отдалась в ладонях, но я удержала хват. — С таким подходом тебя услышат раньше, чем ты подойдешь на расстояние удара. Думаешь, враг будет ждать, пока ты закончишь кричать?       Глаза Ло’ака сузились. В янтаре вспыхнуло то самое упрямое, бешеное пламя, которое обычно предшествовало любой глупости, совершённой младшим Салли. Губы приоткрылись в коротком, почти зверином оскале. Вместо ответа последовал новый рывок — уже ниже, быстрее. Юноша попытался подсечь ноги, резко меняя уровень удара, и пришлось оттолкнуться носком от земли, подпрыгнуть, перекатом уйти через плечо и тут же подняться в стойку. Левое плечо, которое ещё совсем недавно было пробито пулей небесных людей, отозвалось тупой вспышкой боли. Не такой сильной, как в первые дни. Но достаточно острой, чтобы напомнить: плоть помнит лучше гордости.       Воздух на тренировочной площадке был тяжёлым. Пыль, запах мокрой коры, терпкий дух разогретых лиан, солоноватый пот на коже — всё смешалось в один вязкий слой, через который приходилось двигаться, как через воду. Но даже в этом густом зное Ло’ак оставался по-настоящему быстрым. Быстрым и сильным. Любой воин, не знавший младшего сына Джейка Салли, мог бы испугаться этого натиска. Однако главной бедой оставалась не недостаточная скорость. Бедой было то, что ярость пожирала точность. Юноша видел только цель перед собой и совершенно переставал слышать мир вокруг. Не чувствовал открытого бока. Не замечал, как центр тяжести уходит слишком далеко вперёд. Не следил за ногами, когда руки пытались решить всё силой. — Ноги, Ло’ак! — резко бросила я и коротким, точным тычком достала бедро.       Удар вышел не сильным, но именно таким, каким должен был быть. Не для боли — для сбоя. Для того, чтобы разрушить ритм. Для того, чтобы заставить тело на долю мгновения потерять уверенность.       Ло’ак пошатнулся, лицо исказилось досадой, почти обидой. Младший Салли ненавидел, когда его ловили на простых ошибках. Ещё сильнее ненавидел, когда это происходило при свидетелях. А свидетели были. Паук стоял чуть поодаль, замерев в полуприседе, как будто не знал, стоит ли вмешаться или лучше сделать вид, что всё происходящее — обычная часть тренировки. Где-то за корнями слышались приглушённые голоса охотников, гул клана, далёкий вскрик какого-то ночного зверя, разбуженного слишком рано. Всё это жило вокруг, но в центре площадки существовали только мы двое.       Юноша снова рванулся вперёд, на этот раз не столько атакуя, сколько стараясь захватить мой шест своим и переломить защиту грубым давлением. Древки сцепились, сухо затрещали. Расстояние исчезло. Чужое дыхание ударило в лицо — горячее, прерывистое, полное той самой злости, что не даёт думать и заставляет бросаться напролом. — Это всё? — прошипел Ло’ак, нависая почти вплотную. — Только бегать умеешь? Уходить и жалить исподтишка? — Это называется тактика, — ответила я, резко вывернула оружие и разорвала дистанцию одним коротким движением корпуса. — То, чего тебе сейчас не хватает сильнее всего.       Шаг назад. Пятка, носок, перенос веса. Всё на автомате, всё в крови, в мышцах, в памяти. Движение легло само, без усилия — ровно так, как показывал Джейк на общих тренировках, когда заставлял по сто раз повторять одно и то же, пока ноги не начинали двигаться быстрее головы. Не красиво. Не эффектно. Правильно. — Знакомо? — бросила я, даже не глядя, смещаясь в сторону. — Твой отец это вбивал в вас не просто так. Но ты, похоже, решил, что можно пропустить эту часть.       Ло’ак окончательно потерял остатки самообладания. Хвост дернулся, хлестнув по воздуху, плечи взметнулись вверх, а челюсть сжалась с такой силой, что на скулах заиграли желваки.       В следующую долю секунды, когда древко его шеста начало нисходящее движение, случилось то, чего я опасалась больше всего. Вместо того чтобы просто промахнуться, Ло’ак в последний момент скорректировал траекторию — не за счет техники, а за счет дикого, хаотичного рывка корпусом. Конец учебного оружия по касательной, но ощутимо врезался в мое плечо.       Боль вспыхнула мгновенно. Это была не просто тупая травма от удара палкой, шрам отозвался острой, электрической судорогой. Боль прошла ледяной иглой вдоль лопатки, отдаваясь в самом основании шеи. — Эй! Ло’ак, тормози! — голос Паука прорезал стоящий вокруг гул. Человеческий мальчишка мгновенно вскочил, взмахнув руками. Экзомаска парня издала резкий, тревожный шип. — Ты в плечо попал! Сдурел совсем?!       Ло’ак, казалось, на секунду замер, осознав содеянное, но инерция его собственного гнева и затянувшегося движения была слишком велика. Юноша не успел отступить, а я, несмотря на пульсирующую в плече боль, не могла позволить этому закончиться просто так. Боль не сковала движения, наоборот, она подействовала как ледяная вода, вымывая из сознания всё лишнее. Отрезвляя. Напоминая о том, что на поле боя никто не будет ждать, пока рана перестанет ныть. Здоровое тело может позволить себе роскошь грубой силы, раненое — обязано быть умнее, быстрее и беспощаднее в своей точности.       Удар Ло’ака рассек воздух, уходя в землю после столкновения с плечом. Воспользовавшись тем, что противник всё еще завален вперед, я резко ушла вниз. Конец моего шеста четко и жестко, без лишнего замаха, врезался точно в подколенный сгиб Ло’ака.       Подшаг. Резкий поворот корпуса, заставивший плечо снова вскрикнуть от боли. Подножка.       Дальше события развивались слишком быстро для того, чтобы Ло’ак успел исправить ошибку, и слишком наглядно, чтобы кто-то из присутствующих не понял причины краха. Сын вождя потерял опору сразу и под ногой, и в равновесии. Тело парня с тяжелым, глухим звуком повалилось на землю. Рыжая пыль взметнулась густым облаком, на мгновение скрыв поверженного охотника. Учебный шест вылетел из пальцев воина и, сухо стукнувшись о корень Великого Древа, откатился прямо к ногам замершего Паука.       На площадке повисла тишина. Было слышно только тяжелое, рваное дыхание Ло’ака, прерывистый шип экзомаски Паука и монотонное стрекотание насекомых в густых зарослях папоротника.       Сердце колотилось в грудной клетке так сильно, что на миг показалось, будто этот ритм отдается в самой земле под ногами. Ладонь непроизвольно прижалась к левому плечу, пытаясь унять пульсирующую боль, которая теперь растекалась горячими волнами. Однако снаружи голос прозвучал удивительно ровно, почти отчужденно. — Ты мертв, Ло’ак.       Конец учебного оружия замер всего в нескольких сантиметрах от груди поверженного противника. Я не касалась его кожи. Не стремилась унизить физически. Важно было лишь обозначить истину, которая сейчас лежала между нами в этой пыли. — Мертв не потому, что слаб. И не потому, что медленный. Мертв потому, что перестал слышать лес, перестал чувствовать свое тело и того, кто стоял перед тобой. Тебя свалила не моя рука, Ло’ак. Тебя свалила собственная злость, которой ты позволил управлять собой.       Ло’ак лежал на спине, неподвижно глядя вверх, в бесконечное переплетение ветвей Великого Древа. Грудь ходила ходуном, пальцы вцепились в землю с такой силой, будто в этой рыхлой рыжей пыли можно было найти опору для рухнувшей гордости. Уши воина, прежде плотно прижатые к голове, начали медленно подниматься.       Паук осторожно приблизился, стараясь не делать резких движений. — Жестко, Тирен, — пробормотал мальчишка, переводя взгляд с моей зажатой руки на лежащего друга. — Но… клянусь Эйвой, это было красиво. Ло’ак, бро, ты реально летел как подбитый икран. Ты хоть понял, что она сделала?       Замечание Паука, призванное разрядить обстановку, повисло в воздухе. Ни у меня, ни у Ло’ака не нашлось слов для ответа. Слишком много эмоций всё еще вибрировало в пространстве тренировочного круга.       Юноша резко перевернулся на бок, затем медленно сел. Лицо Салли-младшего было испачкано грязью, потом и тенью глубокого унижения. Взгляд сперва полоснул меня почти враждебно, но затем непроизвольно зацепился за плечо. Правая ладонь продолжала удерживать место удара, и, как ни старалась я сохранять бесстрастное выражение лица, дрожь в пальцах выдавала реальное состояние.       Ло’ак заметил это. Конечно, воин не мог не заметить. Ярость в его глазах окончательно сменилась виной, которая, кажется, обожгла сильнее, чем падение в пыль. — Ты использовала мою силу против меня, — выдохнул он наконец. Голос парня изменился до неузнаваемости. Исчезла привычная колкость, пропал вызов. Осталось только жесткое, сухое осознание собственного провала. — Ты едва двигаешь этим плечом… Мо’ат говорила, что оно еще слабое… а ты всё равно повалила меня, будто я не воин Оматикайя, а несмышленый детеныш.       Пришлось опустить учебный шест и сделать шаг навстречу. Не сверху вниз, как победитель к проигравшему, а присев на корточки — на один уровень взгляда. Это было важно. Ло’ак не нуждался в жалости, ему нужно было признание его ошибок как равного. — Потому что я дралась с тобой, Ло’ак, — произнесла я максимально тихо, так, чтобы слова предназначались только ему. — А ты — со своими призраками. Ты сражался с отцом, с братом, с несправедливостью мира. Ты видел в моих движениях их запреты, а не мое оружие.       Паук поднял его шест и протянул владельцу, на этот раз промолчав. Человеческий мальчишка понимал, что сейчас происходит нечто большее, чем просто учебный бой. — Отец никогда не позволит мне вести группу, если я буду совершать такие ошибки, — тихо произнес Ло’ак, глядя на свои ободранные костяшки. — Нетейам... он всегда такой спокойный. Как он это делает? Как он может стоять там, слушать приказы и не чувствовать, как кровь закипает в жилах? — Он чувствует, Ло’ак, — удалось ответить, вспоминая ночной разговор с наследником. — Он чувствует это в сто раз сильнее, чем ты. Но он знает, что его гнев может стоить жизни тебе, Тук или Кири. Его спокойствие — это не отсутствие чувств. Это броня. Он носит её ради нас. А ты... ты пытаешься сжечь свою броню, чтобы согреться.       Паук присел рядом с нами, поджав ноги. — Знаешь, — подал голос человеческий детеныш, — у людей есть поговорка: «Месть — это блюдо, которое подают холодным». Наверное, с войной так же. Если ты перегреешься, то просто сгоришь до того, как доползешь до цели. Я видел чертежи этих железок, Ло’ак. Там всё рассчитано до миллиметра. Если ты отклонишься от плана из-за того, что тебе захотелось «ударить посильнее», то подставишь под удар весь хвост отряда.       Ло’ак посмотрел на Паука, затем снова на меня. Упрямство во взгляде никуда не исчезло, но теперь оно было направлено внутрь, на борьбу с собственными демонами. — План Калу... — Ло’ак замялся, подбирая слова. — Он действительно считает, что я справлюсь со своей частью? С прикрытием фланга? — Калу не дает заданий тем, в ком не уверен, — пришлось проявить твердость. — Он суров, но он справедлив. Если поставил тебя туда, значит, верит в твою скорость. Но он рассчитывает на скорость, а не на твою истерику. Ты должен видеть каждое движение турелей. Если будешь думать о том, как ты зол на Джейка, ты пропустишь вспышку выстрела. И тогда… тогда некому будет спорить в Келутрале.       Младший Салли медленно поднялся, и в этом движении уже не было прежней разболтанности, только скупая, тяжелая сосредоточенность. Юноша стоял, отряхивая пыль с бедер, и его хвост перестал нервно молотить по земле, замерев в низком, спокойном изгибе. Охотник подошел к истерзанному манекену и почти осторожно коснулся сплетенных лиан, которые еще несколько минут назад избивал с такой слепой ненавистью. Казалось, вместе с этой пылью парень стряхнул с себя ту лихорадочную суету, что выжигала его изнутри. — Прости, Тирен, — Ло’ак обернулся, и в золотистых глазах промелькнула та самая искренняя, обезоруживающая теплота. — Я видел, как ты дернулась. Не должен был заставлять тебя драться, зная про плечо. Это было… по-детски. Глупо. — Это было вовремя, — я выдавила улыбку. — Теперь ты на собственной шкуре прочувствовал: даже «раненая девчонка» уложит тебя в грязь, если позволишь гневу решать за тебя. А теперь представь на моем месте солдата в экзоскелете. У него не будет учебного шеста, Ло’ак. У него будет сталь и приказ убивать.       Паук, до этого замерший в тревожном ожидании, наконец шумно выдохнул. Шипение экзомаски стало ровнее. Мальчишка коротко рассмеялся, разряжая густое, как смола, напряжение, и Ло’ак неохотно, одними уголками губ, поддержал друга коротким смешком. — Иди к реке, — посоветовала я, поднимая с земли свой тренировочный шест. — Смой эту пыль и остатки злости. Холодная вода проясняет мысли лучше любых поучений. А потом найди Нетейама. Ему сейчас не легче твоего, поверь. Ему нужно чувствовать, что брат — это опора, его второй лук, а не еще одна проблема, которую придется вытаскивать из-под огня.       Ло’ак молча кивнул. Юноша перехватил шест, закинул на плечо и, не оборачиваясь, направился в сторону густых зарослей гигантских папоротников, за которыми слышался рокот водопадов. Паук задержался на мгновение, внимательно глядя мне в глаза. В его человеческом взгляде было слишком много понимания для того, кто официально считался здесь чужаком. — Ты всё правильно сделала, Тирен, — негромко произнес парень. — Осадила его в самый раз. Еще час такой «тренировки», и он бы точно дров наломал на предстоящем вылете. — Мы все сейчас ходим по краю, Паук, — вздохнула я, чувствуя, как тяжесть последних дней окончательно оседает на плечах. — Просто кто-то ломается снаружи, выплескивая всё в крик, а кто-то выгорает внутри, за ледяной маской спокойствия. Пойдем, нужно вернуться в арсенал. Калу скоро закончит последний обход, и меньше всего мне хочется, чтобы он застукал меня за тем, что я вместо подготовки снаряжения воспитываю «неукротимых» Салли.       Ночь опустилась на Пандору внезапно, словно крыло гигантского леоноптерикса, укрыв джунгли бархатным саваном, прошитым миллионами светящихся нитей. Воздух в Келутрале стал слишком тяжелым, пропитанным не только влагой, но и немым ожиданием смерти, которая должна была обрушиться с небес вместе с железными демонами. Взгляды воинов, звон наконечников стрел, сухие приказы Джейка Салли — всё это давило на плечи сильнее, чем ранение. Хотелось исчезнуть. Стать тенью среди теней.       Когда пальцы Нетейама осторожно коснулись локтя, приглашая следовать за ним, сердце пропустило удар. Наследник не произнес ни слова, но в золотистых глазах, отражавших слабый свет биолюминесцентных ламп арсенала, читалась та же невыносимая жажда тишины. Мы проскользнули мимо патрульных, и выбрались на одну из верхних ветвей Великого Древа, где в тени дремали икраны.       Полет был коротким, но стремительным. Ветер бил в лицо, вымывая из головы остатки дневной суеты и пыль тренировочной площадки. Мы летели прочь от любопытных глаз, туда, где джунгли смыкались над головой плотным куполом, а шум водопадов заглушал даже собственные мысли.       Джунгли ночью преображались. Это был иной мир, живущий по законам света и шепота. Под крыльями расстилалось море фосфоресцирующей зелени и лазури. Растения-чаши пульсировали мягким ритмом, выбрасывая в воздух облака светящихся спор, которые кружились в пространстве, словно крошечные духи леса. Деревья, опутанные нитями светящегося мха, напоминали колонны древнего храма, воздвигнутого самой Эйвой.       Икраны приземлились на мягкий берег заводи, скрытой за каскадом падающей воды. Здесь прохлада водопада смешивалась с теплом земли, рождая густой туман, в котором сияние растений казалось размытым и сказочным. Шум воды был ровным, мощным, он отсекал нас от всего остального мира, создавая иллюзию безопасности.       Нетейам спрыгнул на песок, его движения были скупыми и точными. Мы стояли молча, вдыхая запах мокрого камня и ночных цветов, которые раскрывались только в час самого глубокого покоя. — Здесь никто не найдет нас, Тирен, — негромко произнес наследник. Голос парня, обычно такой уверенный и командный, сейчас звучал мягко, с той хрипотцой, которую он позволял себе только наедине. — Только Эйва. И шум воды.       Первый шаг в заводь отозвался странным теплом. Вода в этом месте, подогреваемая подземными источниками, была ласковой, как прикосновение матери. Стоило ступне коснуться поверхности, как вокруг мгновенно вспыхнуло облако бирюзового света — мириады крошечных существ, обитающих в глубине, приветствовали наше присутствие. С каждым шагом сияние становилось ярче, окутывая ноги живым, пульсирующим ореолом.       Когда вода поднялась до пояса, Нетейам замер, глядя на то, как светящиеся струи обтекают его тело. Юноша медленно провел ладонью по поверхности, и за рукой потянулся длинный, мерцающий след. В этом месте сенсорика обострялась до предела: чувствовалось каждое движение воды, каждый всплеск, каждая капля, падавшая со скал.       Я подошла к нему со спины. Левое плечо всё еще ныло после дневного инцидента с Ло’аком, но тепло заводи медленно вытягивало боль из мышц. Руки непроизвольно потянулись к затылку воина. Нетейам всегда носил сложную прическу — множество тугих кос, переплетенных с бусинами и перьями, знак его статуса и готовности к лидерству. Но сейчас эта броня была лишней.       Пальцы осторожно коснулись волос Салли-старшего. Нетейам вздрогнул, но тут же расслабился, склоняя голову и позволяя мне продолжить. Для На’ви это был очень личный жест — знак доверия, на который решались немногие. Кожа под пальцами оказалась горячей и удивительно гладкой. Я чувствовала каждый изгиб его черепа, едва уловимую пульсацию у виска. Уши чуть заметно дрогнули, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть.       Я медленно распутывала пряди, освобождая их от бусин и переплетённых нитей. Косы поддавались неохотно, удерживая в себе запах костра и лесного мускуса. Когда первая тяжёлая прядь рассыпалась по плечу воина, Нетейам тихо, почти неслышно выдохнул, словно вместе с ней ушло накопившееся напряжение. — Твои руки… — прошептал парень, закрывая глаза. — Они как прохладный ветер после долгого зноя.       Я продолжала работу, постепенно освобождая темные волосы от украшений. Костяные бусины с глухим стуком падали в воду, мгновенно вызывая вспышки биолюминесценции на дне. Ладони скользили по его синим плечам, ощущая рельеф мощных мышц, которые сейчас, в этой заводи, наконец-то перестали быть каменными.       Когда последняя коса была расплетена, волосы Нетейама густой волной накрыли его плечи. Охотник медленно развернулся ко мне. В золотистых глазах наследника Оматикайя сейчас не было ни тени того сурового воина, который днем отдавал приказы на площадке. Там была только нежность, смешанная с тем отчаянным обожанием, которое свойственно лишь тем, кто знает истинную цену каждой минуты.       Расстояние между нами сократилось. Вода, потревоженная телами, вспыхивала ярче, превращая заводь в колыбель из жидкого неона. Нетейам осторожно, словно боясь разрушить этот момент, коснулся своим носом моего. Я чувствовала дыхание на своей коже, слышала, как часто и гулко бьется сердце, отсчитывая секунды нашей украденной вечности.       Его губы нашли мои не сразу. Сначала это были почти невесомые касания к уголкам рта, к щеке, к подбородку. Но когда поцелуй наконец случился, он был жарким и глубоким, полным той нерастраченной нежности, которую мы оба прятали за масками долга. Это не было похотью в понимании небесных людей. Это была потребность «надышаться» друг другом, впитать в себя саму суть любимого существа, чтобы завтра, среди дыма и грохота турелей, этот вкус оставался единственным ориентиром.       Мои пальцы переплелись с его под водой. Четыре пальца Салли-старшего сжимали мою ладонь с такой силой, будто парень пытался удержать саму жизнь, не давая ей ускользнуть в темноту. Мы стояли в объятиях друг друга, пока вода продолжала свой танец света вокруг наших тел. Каждый вздох, каждое движение порождало новую волну биолюминесценции, и казалось, что мы сами состоим из этого сияния.       Нетейам медленно отстранился, но лишь для того, чтобы перевести взгляд на мое левое плечо. В сиянии Полифема, пробивающемся сквозь туман, шрам от пули выглядел темной, неровной отметиной на гладкой синей коже. Юноша замер, и я увидела, как его челюсть непроизвольно сжалась. В этом взгляде было столько вины и боли, что мне захотелось закрыть шрам рукой, лишь бы не видеть этого выражения на его лице.       Но парень не позволил. Ладонь, мозолистая и теплая, бережно обхватила мое плечо, фиксируя руку. — Тирен… — голос воина дрогнул. — Каждую ночь, когда я закрываю глаза, я вижу ту вспышку. Вижу, как ты падаешь. Эйва свидетельница, я бы отдал всё, чтобы эта отметина была на моем теле, а не на твоем.       Он склонился. Я почувствовала тепло дыхания на своей коже за мгновение до того, как его губы коснулись грубой ткани шрама. Поцелуй был долгим, почти молитвенным. Нетейам прижимался к рубцу так нежно, словно пытался через этот контакт забрать остатки боли себе, растворить её в своей любви, заживить то, что не под силу даже самым сильным мазям Цахик.       В этот момент между нами возникло то самое эмоциональное единство, которое На’ви ценят превыше всего. Это не было тсахейлу — наши косы оставались нетронутыми, покоясь вдоль спин. Это было единение душ, когда слова становятся лишними, а физическая близость превращается в тихий разговор сердец. Я чувствовала, как дрожат плечи Нетейама, как его пальцы судорожно сжимают мою кожу, и понимала: для него этот шрам — символ его собственного мнимого бессилия, которое он клянётся искупить в завтрашнем бою. — Больше нет боли, Нетейам, — прошептала я, запуская пальцы в его мокрые, распущенные волосы. — Смотри на меня. Я здесь. Я жива. И я не боюсь завтрашнего дня, пока ты рядом.       Салли поднял голову. Лицо было мокрым, то ли от брызг водопада, то ли от невольных слез, которые он не считал нужным скрывать здесь, в тени скал. Он снова притянул меня к себе, пряча лицо в изгибе моей шеи. Мы стояли так бесконечно долго, позволяя времени течь мимо нас, как течет вода водопада.       Шепот джунглей вокруг стал громче. Лес словно благословлял нас, укрывая своими светящимися ветвями. Где-то вдали вскрикнул ночной охотник, но здесь, в нашей заводи, царил абсолютный покой. Мы называли друг друга по именам, тихо, на самом пределе слышимости, пробуя звуки на вкус, словно это были священные мантры. — Тирен… — Нетейам…       В этих звуках было всё: и страх перед будущим, и благодарность за прошлое, и та неистовая, дикая любовь, которая возможна только на грани катастрофы. Мы знали, что когда свет Полифема снова озарит лес, нам придется надеть свои маски, взять луки и отправиться навстречу огню. Но сейчас, в этой светящейся воде, мы были просто двумя душами, нашедшими друг друга в бесконечности Пандоры.