II.
***
Она сидит за столиком у окна и смотрит, как капли стекают по стеклу.
Настроение — хуже некуда. Во-первых, контрольная по истории провалена. Во-вторых, этот дурацкий дождь, который идёт третью неделю подряд. В-третьих... она сама не знает, что в-третьих. Просто тоска.
На подносе перед ней — холодный апельсиновый напиток в бумажном стаканчике и нетронутое желе, которое подрагивает при каждом шаге проходящих мимо студентов.
— Привет! Можно к тебе?
Она поднимает глаза.
Рюдзи. Стоит с подносом, на котором громоздится просто неприличное количество еды. Две котлеты по-салисберийски в коричневой подливке, гора картофельных котлеток, мясной рулет с кетчупом, консервированная кукуруза, желе, пудинг и картонный пакетик молока с воткнутой соломинкой. Он смотрит на неё с надеждой, как огромный пёс, который ждёт, что его позовут.
— Садись, конечно, — она усмехается. — Ты чего так много взял? Голодовка была?
— А? — Рюдзи смотрит на свой поднос и смущённо улыбается. — Да нет, просто я с утра в теплице работал, а потом физра... Проголодался.
Он плюхается напротив. Стул жалобно скрипит, но держится — привык уже.
— В теплице? — она приподнимает бровь. — У нас же есть теплица?
— Ага, за спортзалом. Старая, правда, стёкла кое-где выбиты, но я договорился с комендантом, он пускает. Привожу её в порядок. Сажаю кое-что.
— Что сажаешь?
— Всякое, — Рюдзи отправляет в рот ложку картофельных котлеток. — Помидоры черри, перец, зелень. Бабушка семенами поделилась. Говорит, в Хоукинсе своё выращивать надо, тут с магазинами вечно проблемы.
Она кивает. В Хоукинсе действительно вечно что-то не так с магазинами. То закрыты, то полки пустые, то цены взлетают. Местные уже привыкли.
— Слушай, — говорит она, глядя, как он уплетает котлету по-салисберийски. — А тебе не страшно одному в теплице? Там же... ну, Хоукинс всё-таки. Всякое бывает.
Рюдзи жуёт, задумывается.
— Страшно? — переспрашивает он. — Не, не страшно. Растения они же чувствуют, если кто чужой. Я если с ними, мне спокойно. Они как... ну, как охрана, только зелёная.
Она невольно улыбается:
— Ты такой... странный.
— Почему?
— Ну, все в Хоукинсе боятся темноты, подвалов, леса, а ты — теплицы.
Рюдзи пожимает плечами, жуя мясной рулет:
— А чего бояться? Там же жизнь. В подвалах смерть, в лесу тоже смерть была, а в теплице — помидоры. Помидоры не страшно.
Она смотрит на него и чувствует, как внутри оттаивает этот противный холодок, который сидел с утра.
— Ты прав, — говорит она тихо. — Помидоры не страшно.
Рюдзи довольно кивает и тянется к молоку, отхлёбывает через соломинку.
— Слушай, а хочешь, приходи как-нибудь? — говорит он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — В теплицу. Я покажу, что растёт. Там тепло, знаешь, даже когда на улице вот так... — он кивает на окно с дождём. — И пахнет землёй. Хорошо пахнет.
— Приду, — говорит она и удивляется, как легко это сказала. — Обязательно приду.
Рюдзи улыбается. Так широко и светло, что даже серое небо за окном кажется чуть ярче.
— Я буду ждать, — говорит он просто.
И от этих слов у неё опять щемит сердце.
— На, попробуй, — Рюдзи пододвигает к ней свой пудинг. — Ванильный. Бабушка говорит, что пудинг в столовке — единственное, что тут съедобное. Остальное — для выживания, а это — для души.
Она берёт ложечку, пробует. Действительно, неплохо.
— Передай бабушке спасибо за рецензию.
— Передам, — кивает Рюдзи. — Она у меня строгий критик.
---
А в это время — у входа в столовую
Он стоит у дверей.
Генри не ест. Он вообще редко ест в университете. Еда здесь пахнет подливкой и безнадёгой, а он не любит напоминания о том, что люди — просто мясо, которое надо кормить.
Он стоит в тени у входа и смотрит.
Взгляд скользит по забитым столам, по очереди у раздачи, по студентам, которые жуют и болтают о какой-то ерунде... и останавливается на дальнем углу.
Она.
С кем? Генри не нужно всматриваться. Он и так знает. Этот силуэт он выучил наизусть за те недели, что следил за ней.
Рюдзи.
Сидит напротив, завалил стол тарелками, что-то жуёт и рассказывает. Она слушает. Улыбается. Смотрит на него.
Смотрит.
Генри чувствует, как внутри замерзает воздух.
Она опять с ним.
Рюдзи говорит что-то, и она смеётся. Коротко, искренне. Поправляет волосы. Наклоняет голову.
Генри видит каждое её движение. Каждую эмоцию на лице. И всё это — не для него.
Для него.
Рюдзи вдруг поворачивает голову в сторону входа.
На секунду их взгляды встречаются — Генри и этот огромный, добрый парень с набитым ртом.
Рюдзи улыбается ему.
Приветственно. Дружелюбно. Как будто они друзья.
Генри не отвечает на улыбку. Он просто смотрит. Холодно. Пусто. Как смотрят на насекомое, которое случайно заползло в дом.
Рюдзи, кажется, ничего не замечает. Он отворачивается обратно к ней и продолжает болтать.
Генри стоит ещё минуту.
Он улыбается мне. Думает, что мы друзья. Думает, что можно улыбаться и жить.
Генри разворачивается и выходит в коридор.
---
Он идёт по пустому этажу. Шаги гулко отдаются в тишине. Останавливается у окна в конце коридора.
За стеклом всё тот же дождь. Серое небо. Мокрые деревья. Хоукинс.
Генри смотрит на капли, стекающие по стеклу.
Она придёт к нему в теплицу. Он сказал: "Я буду ждать".
Генри проводит пальцем по холодному стеклу, рисуя размытую линию.
Ждать.
Он улыбается. Одними уголками губ.
Я тоже умею ждать. Я жду дольше. Я жду тише. И я никогда не отдаю то, что моё.
За его спиной, в столовой, она допивает напиток и собирается на пары. Рюдзи доедает последний кусочек мясного рулета и счастливо улыбается.
Они не знают, что за окном, в конце коридора, стоит тот, кто уже выбрал для Рюдзи место.
Глубокая яма.
Под слоем свежей земли.
Там, где скоро вырастет что-то новое.
