Тот, кого ты не помнишь

Поездка домой проходит в мертвой тишине. Лицо Йоса белое как камень, не считая расползающегося синяка под глазом, Дэниел забился на заднее сиденье, притворяясь, что не существует, а Макс? Макс тоже в ярости. На Шарля — за то, что ворвался и устроил сцену. На Дэниела — за то, что не признался, что знал о его приезде. На отца — за то, что не может быть тем самым «взрослым» в комнате. Когда они возвращаются, так и не сделав ни одного круга на картинге — дождь усилился до такой степени, что стало совсем опасно — каждый из мужчин ищет убежище в своей комнате. День потерян. И по новой. Макс падает на кровать, полностью во власти эмоций. Кем, блять, Шарль себя возомнил? Присваивает себе права, которые ему никто не давал, влезает в ситуации, в которые не вхож, с наглостью и дерзостью, которых Макс никогда не мог предсказать. Что вообще всё это значит? Только сейчас Макс начинает замечать, что Шарль сознательно избегает контактов с Йосом — до такой степени, что готов встречаться тайком, давать ему левый телефон или, вишенкой на торте — врезать его отцу, когда тот с ним не согласен. Прямо сейчас Макс скучает по своей груше. Или по наушникам, чтобы врубить плейлист для злости. Или по любому гребаному инструменту, который можно использовать, чтобы переработать гнев, затапливающий вены. Он не может пойти погонять. Тело еще  не готово к пробежке. Нет даже возможности нажраться в клубе. Макс реально ненавидит эту пробную версию жизни, которую вынужден жить ближайшие недели. Вдобавок ко всему, он всё еще на взводе, как подросток. Вся эта накопившаяся энергия должна куда-то деваться. Снова эта странная дыра в груди, будто чего-то не хватает, будто неотъемлемая часть его жизни, его механизм преодоления, тот, с кем он мог бы разделить эти эмоции, исчезла. Может, у него правда необратимое повреждение мозга, в придачу к потере памяти.

***

На Максовом левом телефоне пять пропущенных. Все от Шарля. Судя по времени, все случились за несколько минут до того, как кулак встретился с лицом Йоса. После этого — ничего. Время летит, пока он лежит на кровати, пялясь в потолок, разум завален вопросами. Может, именно тогда до него доходит — он ведь почти перестал спрашивать. О своей жизни в будущем, о своих отношениях с людьми вокруг. Не желая признавать, насколько он потерян, как страшно быть единственным, кто остался в темноте. Будто игнорирование сделает это менее реальным. Мантра, которую его наставники вдалбливали в ДНК, всплывает в голове. Не отворачивайся от проблемы. Решай её. Он так завидует своему будущему «я». Его, судя по всему, отличной жизни, полной побед, друзьям, которые заваливают сообщениями, даже когда он не отвечает неделями. Он видел количество сообщений. До сих пор в голове не укладывается. Все эти люди, которых он, вероятно, не узнает, если встретит на улице. Он всегда хотел быть частью группы. Принадлежать чему-то, иметь свой круг, чтобы люди его любили. Судя по всему, его будущее «я» сделало что-то правильно, чтобы достичь всего этого. Макс только жалеет, что не оставил себе пошаговую инструкцию. Но нет никого. Никого с правильными ответами, с планом, которому можно следовать. Черт, наверное, вообще нет правильного способа понять, как двигаться дальше. Кажется, единственный возможный путь распутать свою жизнь — начать её жить. Попробовать снова. Он встает так резко, что голова кружится. В этот раз игнорирует это. Встряхивается, расправляет плечи и выходит из безопасной спальни. Наружу, чтобы задать вопросы, которые еще не до конца сформулированы, и с намерением, которому не может подобрать имя. Если нет правил, если люди только притворяются, что у них есть схема, что правильно, а что нет, нет причин, почему он не может стать одним из них. В конце концов, они все просто играют, пока жизнь подкидывает новые вызовы. Один скажет, что это правильно, другой будет орать, какая это ошибка. Так какого, блять, хрена, где правда? Он проходит мимо Дэниела, который, кажется, готовит что-то на поздний обед или ранний ужин — они забыли про еду в круговороте дня. Макс просто кивает ему и идет к гостевой комнате Йоса. Дверь полуоткрыта. Йос сидит за столом, ноутбук на коленях, свет экрана заливает лицо бледным сиянием. Он щурится на что-то — таблицы, имейлы, может, бесконечный список логистики. Рука лежит на щеке, большой палец машинально гладит синяк, который теперь стал фиолетовым. Впервые Макс действительно смотрит на него. На глубокие морщины, прорезавшие рот, на редкие волосы, на то, как мышцы шеи больше не держат то напряжение человека, вечно готового сражаться с миром. Свет от ноутбука мерцает, и вместе с ним мерцает иллюзия неуязвимости. Йос выглядит... старше. Не просто уставшим — постаревшим. Странное, отрезвляющее осознание. Какая-то часть Макса всё еще ждала, что отец останется той же несокрушимой силой, какой всегда был. Постоянной, неподвижной точкой отсчета. Но сидя здесь, в полутемной гостевой комнате, пахнущей разогретым кофе, Йос выглядит как человек, у которого тоже заканчивается топливо. Когда Макс заходит, стул скрипит, и Йос поднимает взгляд, удивленный. Экран ноутбука захлопывается на полпути, будто рефлекторно пряча что-то неважное, но личное — так делают подростки, когда их застают врасплох. Вся сцена кажется странно антиклимаксной, будто злость у всех кончилась одновременно. Макс стоит в дверях секунду, не зная, с чего начать. Голос выходит ниже, чем планировалось. Застрявший между любопытством и виной. — Работаешь? — спрашивает наконец. Йос пожимает плечами, не поднимая глаз. — Пытаюсь. Это примерно максимум светской беседы, на который способен Макс. — Ты разговаривал по телефону пару дней назад, — начинает он безжалостно. — Говорил, что я снова тебе доверяю. Это о чем было? Йос выдыхает через нос, глаза прикованы к экрану. На секунду Макс думает, что он вообще не ответит. — Макс, это было не... Он узнает этот тон, тот самый, когда Йос уходит от ответа. Тот же самый, что иногда вылетает из его собственного рта. — Будь честен, — обрывает Макс, уставший от танцев вокруг темы. Как и ожидалось, Йос сдается нелегко. Злость снова поднимается. Отмазки наводняют комнату. — Я приехал сюда, забочусь о тебе, как о старике, а ты позволяешь своим друзьям бить меня просто так... На Макса это не трогает. — Ответь. На вопрос. Будущий «я» тебе доверяет? Йос, кажется, физически ерзает под весом Максовых слов. — Это... сложно, — признает наконец. Йос откидывается на спинку стула, мебель скрипит под его весом. Он изучает лицо Макса — ищет, просчитывает, может, ностальгирует. — Ты доверяешь мне, я уверен. Но мы поссорились какое-то время назад, и ты перестал со мной разговаривать. Наконец-то. Прорыв. — Из-за чего была ссора? Йос замолкает, взгляд уходит куда-то мимо плеча Макса. — Не из-за гонок. Из-за чего-то другого. Ты сказал, что тебе нужно пространство. Слова бьют сильнее, чем Йос, наверное, планировал. Пространство. То, чего в жизни Макса никогда не было. Быть таким прямым — странно захватывает. Затягивает. — Пространство значит, что я не смогу видеться с тобой? — стреляет Макс безжалостно. Йос держит зрительный контакт, не отводя взгляда. — Надеюсь, что нет. Ритм затихает. Общая почва. Без четкого ответа. Макс стоит, не зная, как продолжать разговор с Йосом. Любая фраза, которая приходит в голову, кажется преждевременной, поспешной и неуместной. Так что он кивает и не остается наблюдать за реакцией. Дэниел всё еще на кухне, притворяется занятым, когда Макс выходит из гостевой. Торчит там неловко. — Стресс-кулинаришь? — спрашивает Макс, хотя ему не особо интересно. — Ты меня хорошо знаешь, — легко говорит Дэниел, не осознавая, как чуждо это звучит для Макса. Оба смотрят на кипящую кастрюлю на плите. — День был драматичный, да, — констатирует Макс, тишина становится оглушительной. Дэниел усмехается. — А я другого и не ожидал. Кастрюля шипит. Пар затуманивает воздух. Дэниел поднимает деревянную ложку, как жест примирения. — Будешь? Макс качает головой. — Не могу. Они стоят так минуту, притворяясь, что это нормально. Пар и тишина делают комнату меньше. — Дэниел, будь со мной честен, пожалуйста? — вздыхает Макс, уставший просить об этом. Его друг, должно быть, чувствует отчаяние. — Постараюсь, — обещает он. До смешного глупо произносить это вслух. Но это беспокоит Макса каждый день. Каждый раз, когда он проходит мимо этого орущего предмета. Он делает глубокий, уставший вдох и кивает в сторону белого инструмента, правящего гостиной. — Пианино мое? Лучший друг опускает глаза, явно растягивая время. Макс ждет. Потом Дэниел осторожно качает головой. Странный, неожиданный груз спадает с груди. Он так и думал. — Спасибо, — говорит Макс с настоящей благодарностью и направляется к выходу, хватая кепку по пути. — Пойду пройдусь. Не ищите меня, — приказывает он зловеще и хлопает дверью. Он не злится на Дэниела. Он злится на себя, за то, что вообще пришлось спрашивать. И он идет. По менее людным улицам Монако, вверх и вниз по холмам во французскую часть города и обратно. Прокручивая всю свою жизнь после комы, то же самое чувство чужеродности, которое приходит каждое утро. Он идет, зная, что всё еще избегает важных тем, и понимая, что не может убежать так легко. Он идет, пока уставшие ноги не начинают подкашиваться. Дождь промочил куртку насквозь, он дрожит от холода. Но собственная упертость не позволяет вернуться. Злости должно было хватить — чистой, знакомой, той, что держит всё остальное на расстоянии. Он пытается подпитывать её, прокручивать в голове события дня, но она постоянно растворяется в чем-то более мягком, странном. Каждый раз, думая о том, как Шарль ворвался, сердце сжимается не от гнева. Оно спотыкается. Он убеждает себя, что это раздражение. Семейная гордость. Обида от того, что его не оповестили. Кто-то вмешивается не в свое дело. Врать себе еще никогда не было так тяжело. Фото. Расслабленные глаза, душа нараспашку, голая, как и тело. Он не знает этого Шарля. И всё же где-то под ребрами пульсирует уверенность, что знает — что видел его таким, трогал, знает, каково это, когда этот взгляд направлен на тебя. Странно молиться о том, чтобы это действительно было воспоминание, которое вернется. Потому что вдруг он выдумывает, читает подтекст там, где его нет? Его учили преодолевать и сопротивляться искушению, а не потакать каждой прихоти. Дело не в картинке — дело в выражении лица. Шарль выглядел счастливым. Без напряжения, без защиты. И это не нормально, потому что Макс не может перестать это представлять. Что было до того, как сделали фото, и что было после того, как телефон полетел обратно в простыни. Что, если будущему Максу можно делать такие фото? Что, если это не ошибка, не шутка, не розыгрыш. Он не из тех, кто визуализирует свои желания, но это нападает на него. Бессонные ночи, тайные встречи, Шарль, тающий под его языком. Картинки преследуют, требуют внимания, и грань между желанием и зовом из прошлого начинает стираться. Но это может быть просто очередной отчаянной попыткой вспомнить свою прошлую жизнь. Макс никогда не думал, что хотеть Шарля — вообще вариант. Поэтому всегда запрещал себе это. С этим фото и очевидной готовностью, которую Шарль излучает всякий раз, когда Макс о чем-то просит — резкий контраст с его версией 2019-го — остановить навязчивые мысли больше невозможно. Шарль сверху на нем, Шарль придавлен им под ним. Вздохи, смешки, собственное имя, срывающееся на громкий стон. Он, должно быть, одержим. Конечная потребность воссоздать ту улыбку, что была на фото, зовет его как сирена. Макс идет, в тщетной попытке приручить мысли. Когда он промокает до нитки, дрожь пробирает до костей, только тогда он наконец направляется домой. Голова в хаосе, не свободном от того тумана, что застилает интуицию. Встревоженное лицо консьержа встречает его, и он сразу предлагает полотенце. Макс вежливо отказывается. Заходит в лифт. Рука сама нажимает кнопку. Он выходит из транса только когда видит, что палец приземлился не на ту. На этаж ниже его квартиры. Что-то в груди мешает ему возразить. Исправить эту ошибку. Когда лифт дзынькаео и приезжает, он застывает на месте. Двери закрываются перед ним через несколько долгих секунд. Он нажимает кнопку снова, чтобы открыть. Пялится в коридор, который отличается от его, но совсем не кажется незнакомым. Хотя он не помнит, чтобы был здесь раньше. Он не хочет домой. Плана нет. Ответов, что у него есть, недостаточно. А потом ноги двигаются сами. Один уверенный шаг за другим, ведут его к концу холла. Он останавливается перед входной дверью и ищет любую зацепку. Что угодно, что отличало бы её от всех остальных дверей в этом здании. Такой же кодовый замок, как у него наверху. Ни имени, ни украшений, черт, она почти выглядит как пустая квартира. Он стучит. За миллисекунду до того, как дверь открывается, его ослабленная память просыпается вспышкой. Образ того, чья рука сейчас откроет дверь. Чье лицо будет носить удивление. Человек, у которого на этот раз будут вопросы. Это накрывает как никогда. И черт, как же это кайфово — оказаться правым. Шарль, уже выглядящий как призрак, почти подскакивает от шока при виде Макса. Макс не дает ему времени среагировать. — Ты один? Никогда раньше этот старший Шарль не выглядел таким озадаченным. — Да? Макс, что... Макс готов принять вину за то, что сейчас сделает. У него не хватает красноречия подобрать слова. Как и Шарль, судя по всему, он больше человек действия. Сейчас, глядя в это богоподобное лицо соперника, он видит, что у его тела есть план. Макс бросается на Шарля так, будто тот может исчезнуть. Называйте это отчаянием, безрассудством, грубостью или невежливостью. Расплачиваться он будет потом. Инстинкт перекрывает сдержанность. Пальцы Макса находят толстовку Шарля, хватка крепкая, и притягивают к себе. Макс наклоняется ближе — слепо, движимый чем-то глубже разума — и находит рот Шарля своим. На секунду — сопротивление, ладони Шарля упираются в грудь, немое «какого хрена ты творишь?» Но Макс продолжает двигаться вперед. Это не чистый поцелуй. Он промахивается сначала, рот попадает в уголок губ Шарля, касаясь кожи, слишком удивленной. Он наклоняет голову, поправляет, выдыхает через нос. Шарль не отвечает. Макс чувствует это. Неподвижность, колебание — и это заставляет его нажимать сильнее. Будто он пытается убедить Шарля, что может быть достоин. Он пробует снова, медленнее. Первое движение нижней губой по губам Шарля — почти мольба. Шарль резко выдыхает, звук вибрирует в Максов рот. Макс ловит момент, проводя языком по губе Шарля. Отчаянно ища узнавания. На секунду ему кажется, что он зашел слишком далеко. И потом Шарль снова выдыхает — сломанный, сдавшийся звук — и целует в ответ. Всё меняется. Его губы двигаются, сначала нерешительно, потом уверенно, попадая в ритм, который кажется опасным знакомым. У Макса желудок переворачивается. Его рука скользит вверх по шее Шарля, большой палец гладит мягкие кудри. Шарль отвечает... и Боже, он офигенно целуется. Мягкие руки находят лицо Макса и держат его, беря на себя управление поцелуем. Задают ритм, движения и заканчивают историю за Макса. В этот раз Макс пытается догнать, застигнутый врасплох тем, как искусно Шарль двигает языком, как он не боится втянуть его губу, будто она принадлежит Шарлю, а не Максу. Должно быть, это самый неловкий поцелуй в жизни монегаска, думает Макс. И всё равно — лучший в его собственной. Шарль отстраняется, дыхание сбито. Руки соскальзывают с лица Макса, и остальная часть тела отклоняется. Его взгляд заставляет Макса замереть на месте, будто под взглядом Медузы Горгоны. Сколько Макс ни пытается, Шарль остается нечитаемым. В этот момент Максу реально страшно. Должно быть, он ошибся. Сбился с пути из-за одного дурацкого фото. Это была не интуиция, должно быть, похоть, прикинувшаяся правдой. Ну что ж. Может, в следующей жизни. Он готовится к худшему. Надо принять отказ как мужчина, хоть эта часть достоинства может уцелеть. Тишина затягивается слишком долго. Звук их дыхания заполняет пространство, слишком хрупкое. Наконец, Шарль снова моргает. — Chéri, — шепчет он с беспрецедентной нежностью, зеленые глаза ищут ответы, почти испуганные. Каждое слово тяжелое. — Ты вспомнил? Это количество очевидной надежды, с которой он это говорит, убивает Макса. Он затягивает тишину, откладывая неизбежное разочарование. Надежда идет Шарлю. Смягчает черты, сносит стены. Но это не может длиться вечно. Он не заслуживает бессмысленной лжи. — Нет, — говорит Макс, голос срывается. Он наблюдает, как лицо Шарля снова холодеет, зная, что ничего не может сделать. — Ну, пару вспышек было, — продолжает он, будто может торговаться с судьбой. — Но нет, прости. Шарль выглядит убитым. Макс не понимает... Потому что если его первый вопрос не «Ты сошел с ума?» или «Какого хрена?», то проблеск надежды снова загорается. В этот раз он избегает предположений. Максу нужно обратиться к сути напрямую. Притвориться взрослым, которым его тело заставляет людей считать. — Это то, что мы делаем? Или мне стоит извиниться? — Голос выходит необычно уверенным. Он готов заплатить полную цену за свое безрассудство. Шарль замирает, выглядя озадаченным. На секунду Макс видит в его глазах всю тяжесть: вопросы, неверие и слабый отблеск чего-то другого — Макс бы прочитал это как облегчение, будь это любой другой сценарий. Но это кажется глупым. И тут, внезапно, из Шарля вырывается звук — прерывистый и неровный, будто смех, который споткнулся и случайно появился на свет. — Нет, глупый мальчик. — Он отводит взгляд, явно пытаясь спрятать лицо. — Не извиняйся. Прилив адреналина, который нес Макса сюда, вытекает за секунды, оставляя после себя только стыд. Макс не настолько наивен, чтобы назвать это представление хорошим. Но насмешка — это уровень унижения, которого он не ожидал. — Шарль, почему ты смеешься? — спрашивает он, не уверенный, что хочет слышать ответ. — Тебе смешно? Шарль качает головой, но смешок не прекращается. Он превращается во что-то более мягкое, и он смотрит на Макса с той же пугающей легкостью, что и на фото. Определенно не так свободно, но как отдаленный, меланхоличный кузен той улыбки, что застыла в Максовом телефоне и голове навсегда. — Ты... — выдыхает он, всё еще полу-смеясь, полу-ломаясь. — Ты буквально получил второй шанс на первый поцелуй, — говорит он, почти сам себе — будто осознает это в процессе. Макс смотрит, не уверенный, что правильно расслышал. — И делаешь почти дословную копию того первого раза. Макс чувствует это прежде, чем понимает. Пульс под кожей меняет ритм, медленный, потом резкий, будто тело осознало смысл раньше, чем мозг успел догнать. — Та же упрямая атака без предупреждения, — тихо продолжает Шарль. Осмелится ли Макс назвать это впечатлительным фактом?Изумительным — подходит больше. Чем он гордится — точно нет, было бы ошибкой со стороны Макса. Шарль смотрит на него внимательно, давая пространство соединить точки. Макс соединяет — медленно, мучительно. Сглатывает. Это должно быть хорошо. Лучше, чем его ограниченное воображение могло бы собрать. Так почему это еще страшнее? Макс стоит, офигевший, не зная, что теперь делать. Отказ казался более легким исходом. Что бы это ни было, идеальная почва для новых ошибок. Как такой, как Шарль, вообще мог запасть на него? На неловкого, туповатого, социально глухого Макса. Это не укладывается в голове. Шарль — с его модельной грацией — расслабляется, явно полностью осознавая, что у Макса мозг кипит. Его плечо находит дверной косяк, и он облокачивается, небрежно. — У тебя реально нет подката, да? — дразнит Шарль, легко как перышко. Ни капли агрессии. Будто они всё еще сидят у Макса на диване, жульничая в дурацкие карты. Будто это не самый судьбоносный момент в Максовой жизни. Ему хочется смеяться тоже, сделать вид, что ничего не значит — но это значит. Он где угодно, только не над всем этим. — Что? — вылетает у Макса, может, как часть шока, который он переваривает. Голос срывается, где-то между обидой и благоговением, потому что что вообще можно сказать на это? Его мозг, всё еще переваривающий осознание, не выдает ничего, кроме статики. Он моргает, пытаясь осмыслить слова — второй шанс на первый поцелуй. Шарль скрещивает руки, будто хочет подчеркнуть, как он беззаботен. — По крайней мере, в этот раз это был не паддок, — комментирует он буднично, будто тема — погода. Эта бомба чуть не вызывает у Макса сердечный приступ, так что легкость Шарля совсем не помогает. — О Господи, — выдыхает Макс, потому что зная свою способность выбирать худший момент, там точно были свидетели. О, как же ему стыдно. Тело Шарля теперь трясется от смеха, пока Макс утопает в позоре. — Да не, — говорит Шарль наконец, всё еще улыбаясь. — Это был не паддок, — он замолкает, глаза сверкают чем-то теплым и дразнящим. — Но ты бы видел свое лицо сейчас. Смех затихает медленнее, мягче по краям. Уже не звучит так весело. Скорее как облегчение в маскировке. — Макс, хочешь зайти? Думаю, нам надо поговорить. Воздух холоднее, чем когда гонка закончилась для Шарля досрочно, но всё еще почти обжигает кожу, теплый климат неумолим. Но, может, дело не в воздухе. Шарль чувствует жар под взглядом этих океанских голубых глаз соперника. Макс должен праздновать свой успех. Шарль должен дуться где-то в одиночестве. Вместо этого они сидят на этой крыше, карты между ними — всё больше похоже на оправдание. Будто Шарль полностью потерял способность контролировать свои действия. Легкомысленный, когда Макс дразнит, смеется над его шутками, которые не такие уж смешные. Ловит любую возможность случайно коснуться его. Позорное поведение, которое он не может приручить. Шарль постоянно теряет счет правилам в последнее время. День был адом, у него нет сил притворяться, что сердце не колотится. Макс нашел его. Выбрал спрятаться вместе, наедине. Может, он глупец, что читает между строк. Может, Макс просто увидел его разбитым после DNF и захотел подбодрить. Быть таким безнадежным романтиком — опасно. Особенно когда у Макса щеки с этим пост-гоночным румянцем, розовым оттенком. Тем более когда он дразнит, шутит над ним беззлобно. Любой другой увидел бы отчаянную влюбленность Шарля за милю. Проклятие и благословение, что Макс — единственный, кто не замечает. Он не успевает подумать, сколько пройдет, пока Максу не надоест его застенчивая гравитация. Потому что Макс застает его врасплох, абсолютно неподготовленным. На секунду ему кажется, что это галлюцинация, потому что до сих пор Макс целовал его только в самых потаённых снах. Оказывается, у Шарля бедное воображение. Губы Макса мягче, чем ожидалось, его руки сжимают лицо Шарля крепче, будто он может исчезнуть, и быть так близко — ошеломляет, как никогда раньше. Пойманный врасплох, Шарль понимает, что не двигается, оглушенный шоком от того, что его выбрали. Это заставляет его отвечать отчаянно, дать волю желанию, не дать Максу подумать, что он не мечтал об этом неделями. Его руки обвиваются вокруг плеч Макса, притягивая ближе, и он открывает рот, впуская язык Макса. Это порыв, безумие, неконтролируемое столкновение отчаяния и облегчения. Каждый раз, когда Макс отрывается на вдох, Шарль крадет его обратно, жадный, не желая позволить этому закончиться.