Тот, кого ты не помнишь

Шарль, должно быть, окончательно, бесповоротно сошел с ума. Это единственное логичное объяснение. Дверь щелкает, когда он закрывает её за Максом. Адреналин держит его на плаву, но если честно, Шарль так устал. В костях — ощущение, будто он постарел на двадцать лет. Хотя бы один момент покоя, привычности — уже лекарство. Прикосновение губ Макса всегда было высшим источником утешения. Облегчение, искушение, сбывшаяся мечта. Сюрреалистичное зрелище — Макс, осторожно входящий в пространство, которое служит Шарлю убежищем. Ничто в этом не кажется Шарлю реальным. Изголодавшееся по прикосновениям тело и совершенно безнадежная жизнь, должно быть, заставили мозг играть с ним злую шутку. Макс утверждает, что не помнит. Но он поцеловал его. Нашел его здесь. Ни Дэниел, ни Йос не знают, где именно его квартира. Так что, если Макс не подкупил консьержа, он нашел её сам. Шарлю не нужно много, чтобы упиться надеждой. Одного этого хватит на несколько дней. Макс поворачивается к нему лицом, его совершенно не интересует ничего, кроме Шарля. Стоит, руки на бедрах. Не нужно говорить вслух, Шарль достаточно хорошо его знает, чтобы понять: это всё, насколько у него хватило плана. С этого момента — чистый лист. Он так же не готов к этому, как и Шарль. О, как же ему не хватает его блестящего, остроумного, обаятельного Макса. Того, кто сбивал бы своего парня с ног, дразнил бесконечно и осыпал откровенной преданностью. Даже вспоминать об этом кажется запретным, пока он наблюдает за нынешним Максом. Тот выглядит взвинченным. Голод в глазах, подпитанный той самой фирменной ферстаппеновской решимостью. Что-то в этом есть пугающе незнакомое. Понимаете, это же еще и дико освежает — видеть этот упрямый, юношеский хмурый взгляд. Особенно когда Шарль знает, что Макс потерян в глубоких водах и зашел так далеко, что уже поцеловал его с наскока, всё еще, судя по всему, без какого-либо контекста. Прошло много времени с тех пор, как Макс был на взводе. Раньше это случалось часто, когда они только начинали встречаться. Шарль видит это так: у него два варианта. Либо поддаться скорби, разъедающей душу, либо... попробовать создать новое воспоминание, на которое они когда-нибудь будут оглядываться с теплом. Прорваться через это. Теперь, когда он понимает цену прошлого, каждый момент кажется хрупкой возможностью добавить новую главу. Он может ныть, жалеть себя, потом. Когда его снова неизбежно оставят одного. Там, в больнице, врач настаивал на том, чтобы не форсировать будущее Макса. Но раз он уже здесь, делает шаги, Шарль решает использовать это как сигнал — выложить всё. Пока Макс готов впитывать реальность, которую от него скрывали. За последние недели Шарль стал бесконечно терпеливым. Если Макс сбежит, не готовый к новой информации, Шарль не будет гнаться и навязываться. В своих задумчивых, зрелых размышлениях он забыл, с кем имеет дело. Макс скрещивает руки на груди, хмурится и преподносит свою собственную версию воспоминаний. — Думаю, тебе стоит переночевать у меня. — Интенсивность в голосе делает это похожим на угрозу. У Шарля брови взлетают вверх, воздух вышибает из легких. Именно так, как это умеет делать только Макс Ферстаппен. Сначала он думает, что ослышался, но Макс расправляет плечи, становясь чуть выше, и его лицо ясно дает понять: решение уже принято. — Ну, это определенно новый способ быть прямолинейным в своих действиях, — комментирует Шарль после долгой паузы. Макс не знает, не может знать, но именно эта непредсказуемость заставляет Шарля влюбляться в него снова и снова. Макс не тратит много времени на раздумья. — Не в том смысле — нет. Бля. Я просто... — он расслабляет позу, делая это менее похожим на приказ и больше на признание. — Мне нужно проверить, прав ли я в чем-то. В его тоне больше нет напора — в нем любопытство, почти научное — и это пугает Шарля больше, чем предыдущая интенсивность. — Может, поделишься, в чем именно? — он подсознательно копирует его позу, тоже скрещивая руки. Шарль — не эксперимент, который Макс может проводить. Есть предел тому, что он может вынести. Молодой Макс, играющий с его уязвимыми чувствами — вот где начинается эта грань. — Я хочу знать, прежде чем заберусь в нашу-твою кровать. Он закрывает глаза и молча проклинает себя за очередную оговорку. Столько усилий — контролировать поток информации. В этот раз Макс ловит ошибку. Он загорается, как ребенок, который только что решил задачку для взрослых. — Я думаю, мы встречаемся, — говорит он с любопытной уверенностью. — Правильно? Слышать эти слова от того, кто когда-то говорил об их совместной вечности, разрывает сердце. Конечно, Шарль на седьмом небе от того, что Макс говорит о концепции их отношений с восторгом, похожим на чудо. Но это подпитывает одиночество, как нежный палец, нажимающий на открытую рану. — Что-то вроде того, — спокойно подтверждает Шарль. Макс продолжает смотреть на него, его изумление раскрывается полностью. Он моргает пару раз, будто идея их совместного существования ломает его текущую картину мира. Опять же, это было бы мило — наблюдать, как он так ошарашен, если бы не жгло прямо в сердце Шарля. — Как давно? — спрашивает он, очарование написано на лице. Шарль абсолютно не готов к этой ситуации. — Несколько лет... — Он мог бы соврать. Судя по шоку Макса, наверное, стоило. Макс, кажется, не против, что Шарль оставляет сроки размытыми. Очевидно, это его заводит. Он молчит несколько секунд, переваривая, прежде чем бросить следующий вопрос. Прямо перед этим на его лице появляется подозрение. — Почему никто не знает? — Макс наклоняет голову, нанося финальный удар, который, возможно, убьет Шарля. Сердце ухает. Это просто доказывает то, что он всегда подозревал. Неважно, какой контекст, неважно, какие обстоятельства, на него всегда можно положиться в одном. Макс находит способ забраться под кожу, вычислить слабое место Шарля, не нуждаясь в инструкции. Воздух в легких Шарля становится густым. Его первый инстинкт — засмеяться — не от веселья, а от неверия, что вселенная может быть такой безжалостной. — Это... — наконец удается ему выдавить. — Это, наверное, моя самая худшая идея. Слова на вкус как приговор и наказание одновременно. Одно дело — жить с той ссорой между ними, но пересказывать её Максу — это просто какое-то изощренное злодейство. — Ты хотел рассказать нашим семьям, друзьям, наверное, всему миру, — неохотно объясняет Шарль. — Но я хотел подождать. Максу это не нравится. Раньше не нравилось, сейчас не нравится тоже. Некоторые вещи не меняются. Он наконец отводит взгляд и начинает ходить по комнате. Это случается каждый раз, когда он пытается подбирать слова осторожно, так что Шарль готовится к очередному удару. Он делает круг, потом поворачивается, голос тихий. — Ты меня не любишь? Этот вопрос никогда не должен был возникать между ними. Дело в том, что у них уже был этот спор. Это, наверное, основа каждой их ссоры, большой или маленькой. Но любовь, которую они разделяют, никогда не ставилась под сомнение. Есть вещи, к которым Шарль готовился в горе — молчание, расстояние, равнодушие — но не это. Не его парень с амнезией, между делом спрашивающий, была ли любовь вообще. Шарль думал, что достиг принятия текущей ситуации. Должно быть, это была очередная иллюзия. Он решается посмотреть на Макса — действительно посмотреть — и в этих синих глазах нет ни следа узнавания. Когда Шарль наконец говорит, его держит не сила. Это капитуляция. Это финал. — Ты — любовь всей моей жизни. Несравненная, единственная, потерянная на всю жизнь. Так сюрреалистично, что он почти ждет, когда проснется от этого кошмара. Но не просыпается. Это реальность. Это теперь их жизнь.

***

Они босиком на кухне, тарелки сохнут на стойке, музыка играет так тихо, что кажется фоном для какого-то сна. Макс опирается на остров, крутя в руках остатки вина. Щеки розовые от алкоголя, а может, от смелости, которая нужна, чтобы сказать то, что он собирается. Невероятно красивый, по скромному мнению Шарля. — Думаю, я расскажу сестре, — легко говорит Макс и допивает бокал. Шарль поднимает глаза, всё еще улыбаясь, искренне заинтригованный. — Расскажешь что? Макс смеется, тихо, почти застенчиво. — О нас. Это застает Шарля врасплох. Он еще не знает, но сейчас он облажается по-крупному. Отмахнуться от этого порыва как от ночной прихоти окажется роковой ошибкой. — Нельзя, — усмехается он, пытаясь преуменьшить. Улыбка Макса тускнеет, хотя Шарль явно был несерьезен, когда реагировал. — Почему нет? Это всего лишь Виктория... Шарль достаточно хорошо знает, как дорога ему сестра. Его так просто не проведешь. Это важно. — Вот именно, — говорит он, чувствуя, что поймал Макса. — Твоя семья. Они тайно встречаются уже несколько месяцев. Всё идет гладко, как никогда гладко у Шарля. Он готов защищать это любой ценой. Храбрости признаться в этом Максу он пока не нашел, но абсолютно готов провести остаток жизни с ним. Это новое чувство, он учится с ним жить. И если вечность на кону, то что такое еще несколько месяцев в этой безопасной гавани? — И что? — Макс моргает в неверии. — Ты рассказывал своей семье о... других людях, с которыми встречался до меня. Шарль не верит, что находит следы ревности в великом Максе Ферстаппене. Смешнее не придумаешь. — Это другое, — говорит он, потому что это правда. По иронии, никогда не было проблемой представить нового человека своей семье. С кем-либо другим это не имело значения для Шарля. Тогда он еще не знал, но теперь знает точно, когда есть с чем сравнить. — Почему это другое? — спрашивает Макс, и теперь Шарль уверен, что в его голосе неуверенность. Он тянется к его руке. — Потому что это... — Шарль неопределенно машет между ними, — не то, что я хочу, чтобы кто-то искажал. Макс наклоняет голову, замешательство медленно перетекает в раздражение. Он отпускает руку Шарля. — Думаешь, моя сестра созовет пресс-конференцию? — язвит он. — Я не это имел в виду, — смеется Шарль, всё еще не замечая предупреждающих знаков на лице Макса. Он узнает их позже, когда будет прокручивать этот момент снова и снова. — Тогда что ты имеешь в виду? — Голос Макса становится резче. — Мы занимаемся этим уже месяцы, Шарль. Когда это перестанет быть секретом? — Речь не о том, что я тебя прячу, — настаивает Шарль, слова спотыкаются. — Речь о том, чтобы защитить то, что у нас есть. От всего, от всех. Макс ставит бокал слишком резко. Звук заставляет Шарля вздрогнуть. — Защитить от чего? От того, что я скажу «я люблю тебя» вслух? — Не надо, — быстро говорит Шарль. — Не заставляй это звучать так, будто... Макс обрывает. — Тогда скажи мне, о чем это, потому что сейчас это звучит так, будто ты готов вечно держать нас в секрете... — Слова разрезают воздух пополам. Шарль даже не дышит. Он наблюдает, как что-то распутывается, и понятия не имеет, как до этого дотянуться. — Или пока я тебе не надоел. — Макс, — умоляет Шарль, его тон становится тонким, отчаянным. Это не то, что он планировал. Макс отступает. — Нет, серьезно. Где граница? Сколько я должен быть твоим секретом, чтобы доказать, что достоин? Что я достаточно хорош, чтобы пережить, если наше фото утечет в интернет? — Прекрати, — говорит Шарль, голос чуть ломается. — Дело не в имидже. И тут всё выскальзывает из его рук окончательно. — Тогда в чем, Шарль? В чем? Он протягивает руку к Максу, который, возможно, впервые убирает свою. — Дело в нас. В покое. В приватности, — объясняет Шарль, отчаянно желая, чтобы Макс понял его точку зрения. — Приватность, — повторяет Макс горько, будто само слово предает его. — Ты называешь это покоем. Я называю это прятками. Он смеется, но ничего смешного уже нет. Ферстаппеновское упрямство вылезает наружу. — Знаешь, я думал, тебе плевать, что люди думают. Но, может, в этом и проблема. Может, тебе не плевать. — Он качает головой, пытаясь замедлить падение, но Макс уже ходит по кругу. — Что плохого в том, чтобы люди знали, что я тебя люблю? В его взгляде мелькает что-то — маленькое и опустошающее. Только тогда Шарль начинает понимать, что этот спор не о секретности. Он о том, кто определяет, что они из себя представляют. Он почти видит тот момент, когда теряет контроль над повествованием. — И я предлагал не всему миру, Шарль. Только моей сестре. Так скажи мне, когда, Шарль, — Макс смотрит, каменный, голос повышен, глаза стекленеют от чего-то, что не только является злостью. — Потому что сейчас я начинаю думать, что для тебя никогда не настанет подходящее время, чтобы любить меня публично. Тишина оглушает. Как он так ошибся, так мимолётно? Ярость поднимается в Шарле. Он не знает, как спасти ситуацию. Макс так, так несправедлив сейчас. — Крути мои слова как хочешь. Я не это говорил. Я никогда этого не имел в виду. Ты игнорируешь всю любовь, которую я тебе даю, только потому, что я с тобой раз не согласился, единственный раз! И прямо в этот момент что-то между ними ломается — тихо, незаметно — задолго до того, как хлопает дверь. Шарль ходит по гостевой комнате. Проводит рукой по волосам, ожидая найти их пропитанными виной. Каждый звук в квартире кажется обвинением, тикающими часами, растягивающими каждую секунду. Разум подсказывает, что они просто устали и перенервничали. Измученные мозги ищут легкие пути, не видят, что другой пытается донести. Легче от этого не становится. Шарль видел это выражение на лице Макса раньше, но никогда так близко. И никогда направленным на себя. Он вдавливает ладонь в лоб, пока не начинает болеть, будто боль может вытрясти шум из головы. Он даже не знает, чего ждет. Может, что Макс придет к нему. Может, что Макс останется в стороне, чтобы Шарль успокоился, прежде чем его рот скажет то, что он не имеет в виду. Всё, что он знает с абсолютной уверенностью — он любит Макса больше всего на свете. Страх, с которым он живет, проистекает не из неуверенности. Скорее из тревоги, что мир попытается разорвать их на части. Он не боится, что их любовь не выдержит давления. Его пугает красота обычного дня, нетронутое, волшебное спокойствие, которое они нашли. Он боится это потерять. Через несколько минут он возвращается на кухню. Его парень стоит на том же месте, где Шарль оставил его. Он смотрит на Шарля отчаянным, уязвимым взглядом. Шарль открывает рот, чтобы заговорить, но слова приходят слишком поздно. Рука Макса находит край стойки, полупустой бокал опрокидывается, и звук бьющегося стекла поглощает всё остальное. Запах вина ударяет в воздух, как кровь. Никто не двигается. Потом Макс наклоняется, начинает собирать осколки дрожащими пальцами, и Шарль смотрит — беспомощный, испуганный, виноватый — как тонкая красная линия расцветает на коже Макса. Он хочет протянуть руку, сказать «остановись, пожалуйста, это не то, что ты думаешь», но слова не идут. Вместо этого он тянется за кухонным полотенцем, пока Макс бормочет несколько голландских ругательств. Шарль находит пластырь и целует ранку, как когда-то делала его мама. Ранка не заживет от этого, но напряжение спадает. В конце концов, они оба извиняются. Это не убивает их разногласие, которое всплывает в их слабые моменты.

***

Завтра, сегодня, несколько недель назад. Смесь безымянных дней, которые перестали иметь значение с того момента, как Макс разбился. Когда ничто не имеет смысла... тогда, возможно, всё может обрести его, если он сам так решит. Он наблюдает за Шарлем, который только что сказал ему, что Макс — любовь всей его жизни. Как вообще это можно переварить? Так много всего нельзя выразить словами. Кроме одного. — Прости. Должно быть, я сейчас такое разочарование, — останавливается Макс на извинении. Неважно, не помнит он своего обещания или нет, он постарается его сдержать. Из принципа. Или из острой потребности сделать Шарля хоть чуточку менее испуганным. Это приносит ему теплую улыбку и взгляд «даже не думай». — Ага, рассказывай, — отвечает Шарль, его собственная вина выползает наружу. Макс не понимает, почему Шарль должен разделять эту эмоцию с ним. Но он не будет спорить, его энергия нужна в другом месте. Шарль продолжает: — Я понятия не имею, что правильно. Почему-то это самый близкий момент, который Макс когда-либо чувствовал с Шарлем. Перспектива наконец оказаться на одном уровне странно притягательна. — Я не хочу возвращаться домой, — вырывается у него прежде, чем он успевает себя остановить. — Там так странно. Это не ложь. Он видит, как расслабляется его собственное лицо, груз, который он нес в одиночку, наконец разделен. Шарль чешет голову и оглядывает свою квартиру, скептически. Взгляд Макса остается приклеенным к его предполагаемому парню. — Хочешь остаться здесь сегодня? — слышит он вопрос Шарля, лишенный всякой наигранности. Макс кивает. Где — не важно. Не так важно, как с кем. На лице Шарля всё еще сомнение. — Ты готов к этому? — проверяет он, надевая ту взрослую хмурость. Макс так близко к цели, хотя ему сложно назвать её, он сделает что угодно, лишь бы не отступать. — Не узнаю, пока не попробую, — говорит он, заставляя себя звучать уверенно. Он молится, чтобы Шарль чувствовал хоть толику того волнения, что танцует в его груди. Шарль стоит напротив, поставив на кон всё. Вечно жадный Макс хочет всё. Раскрыть тайну, впитывать каждую деталь о монегаске. Он возвращается, ближе к нему. Воздух электрический. Его взгляд беззастенчиво блуждает по лицу мужчины, который называет себя его парнем. Макс решает, что больше не нужно врать и притворяться, что он не находит его неотразимо красивым. Прекрасным, даже. Его будущее «я» встречается с Шарлем. Самые смелые мечты не покрывают и половины. Внезапно он чувствует, как энергия возвращается. — Думаю, я хочу поцеловать тебя снова, — говорит Макс легко, наполовину шутя, наполовину очень хорошо осознавая свое желание. Это, кажется, ломает Шарля пополам, будто его накрывает, как и Макса. Он отводит взгляд, плохо скрывая свое веселье. Прямо как тогда, когда он впервые пришел играть в карты. Желание заставить этого мужчину улыбнуться поселяется в Максе. Если честно, то, что Шарль смущен, делает всё более выносимым. Тот факт, что не только Макс тут борется. Что Шарлю явно не всё равно, и он тоже сражается с противоречивыми эмоциями. Поэтому он чувствует, что может понять, почему Шарль снова смеется над абсурдностью происходящего. Взгляд, который он бросает на него, сладкий, в полном контрасте с его резкими словами. — Макс Ферстаппен, — произносит он его имя с хрупким обожанием, чуждым ушам Макса. Дальше следует усмешка, которую он видел много раз, и закатывание глаз. — Абсолютный. Ноль. Подката. Максу плевать на все игры, потому что в его словаре это не было отказом. Что значит, что его ближайшее будущее выглядит очень, очень ярко. Шарль улыбается. Он не выгоняет его, не называет безумным, не смеется ему в лицо. Он стоит приклеенным к тому же месту, что и последние несколько минут. Будто теперь очередь Макса. Он подходит ближе, чувствуя, что между ними слишком много расстояния, и шлепает Шарля по руке, играючи, решая, что ему можно. С маленьким подмигиванием он наклоняется. Как будто он может читать его намерения, глаза Шарля расширяются, и за этим наблюдать смешно до преступления. Макс одержим этой странной храбростью. — Готов? Вопрос, мольба и вызов, упакованные в одно слово. Шарль замирает, его лицо застыло в испуганном ожидании. — Три, — считает Макс и делает шаг вперед. Он гордится эффектом своей близости. — Два, — продолжает он, и Шарль краснеет, будто не может поверить, что это происходит, смеется и смотрит на него с вопрошаемым «ты серьезно?» лицом. — Один, — кивает Макс и останавливается, просто для драмы. Шарль, может, думает, что это секунды, но на самом деле Макс считал веснушки на его лице. И когда он заканчивает, их губы снова встречаются. Тяжело сердцу, оставленному без присмотра, брошенному, нелюбимому. Клише бесит Макса, но прямо сейчас — когда Шарль медленно проводит своими губами по его губам, сжимая нижнюю — в пустой голове Макса нет ничего, кроме клише.