Там, где кончается снег

      Она не помнит как долго идет, куда идет, просто идет, переступая одну ногу через другую. В очередной раз проваливается в глыбу снега, чувствуя обжигающую теплоту в боку.       Посреди деревья, которые даже деревьями не назовешь, просто палки, окутанные снежным покровом. Девушка не видит ничего кроме белой мути, которая повсюду — небо, деревья, земля. Ветер бьёт в лицо так, будто это сотни заострённых ножей.       А впрочем, неважно. Ещё чуть-чуть, она просто упадет и сдохнет. Просто надо прожить эти последние минуты, чтобы потом оправдать себя, что она пыталась. Пыталась, но не смогла выйти из ловушки снежной глади.       Сколько прошло времени? Час? Два? Три? А может вообще двадцать минут.       Одна нога, потом другая... Одна, другая... Левая проваливается глубже, волоча за собой правую. Кажется, пальцы окоченели. Теперь она наступает уже без чувства боли. Девушка падает, поднимается, снова падает. Следующие: пальцы на руках. Это даже удобно, боль уходит, остаётся только тупое онемение. Чувство, будто ноги не её, она просто управляет ими как персонажем в игре.       Но она идёт дальше.       Нет. Сдыхать здесь нельзя. Не здесь, не сейчас, когда те, кто вёз ее на гребаную расправу находятся неподалеку. Наверняка вытащили свою тачку из кювета и ездят по заснеженным дорогам тупо окрикивая ее. Болваны.       Девушка вновь поднимает голову, пытаясь понять где она находится, но вокруг белое нечто.       Ёлки, сосны, какие-то кусты, всё замело так, что мир потерял очертания. В голове Таиланд: жаркий, до пота влажный, но родной Таиланд. Неужели предсмертные галлюцинации?       Девушка смотрит вперед и видит только снег, который валит с неба, снег, который под ногами, и свое дыхание: белое, рваное, слишком частое. Глаза слезятся от ветра, ресницы смерзлись в ледышки, и каждый раз, когда она моргает, веки склеиваются, приходится прикладывать усилия, чтобы открыть их снова.       Холод уже не чувствуется. Это плохо. Пиздец как плохо. Кажись, следующее, что она почувствует это сон, что в десять раз хуже, ведь девушка не проснётся. Она смотрела фильм, где мужик просто взял и начал чувствовать жар, разделся и сдох в подобной яме. Идиот.       Девушка не хочет раздеваться, совсем не хочет, она просто хочет лечь и утонуть в этом снегу. В этом забытом богом месте, она даже не уверена находится ли она в США.       Она не ложится, а идёт дальше, потому что впереди что-то....       Что-то есть.       Она щурится, трет глаза рукавом, но рукав тоже дубовый от наледи, только больно скребет по лицу.       Дым.       Тонкая серая нитка, которая вьется из-за деревьев, тает в небе, смешивается со снегопадом. Если бы не ветер, который на секунду стихает, она бы не заметила, если бы не эта секунда, она бы прошла мимо и сдохла в сугробе в ста метрах от тепла. Самая позорная смерть.       Она меняет направление, ноги не слушаются, но она их заставляет, она мычит что-то сквозь зубы, ругается матом вслух, шепотом, сквозь стучащие зубы. Левая, правая, левая, правая. Снег по пояс. Проваливается. Вылезает. Падает на четвереньки. Ползет, словно собака, сбежавшая от живодёров.       Дым ближе.       Теперь она видит хижину. Маленькая, бревенчатая, почти утонувшая в сугробах. Окно светится желтым, тускло, но для девушки это как свет в конце туннеля. Она останавливается, вцепляется в ствол дерева, чтобы не упасть, стоит, пытаясь сообразить.       Люди — это опасно. Люди — это вопросы. Люди — это полиция, больницы, трупы в прошлом, которые вдруг становятся настоящим. Если она постучит в эту дверь, обратного пути не будет. Она либо выживет, либо ее сдадут. Третьего не дано. А может и дано. Например если это окажется такой же конченный маньяк, который зарубит её, а затем попросту повесит используя как колокольчик над дверью.       Ветер бьет в спину, она чувствует его всем телом, сквозь дыру в куртке, сквозь рану, которая все еще кровит, сквозь ватные, мертвые ноги. Холод на секунду пробивает эту дурацкую анестезию, и боль возвращается, такая, что темнеет в глазах.       Она смотрит на дым, на желтое окно, на дверь, до которой метров пятьдесят, но сейчас это как до луны.       Она вновь находит в себе силы идти вперед, не потому что смелая, не потому что решила, просто ноги сами несут, потому что организм хочет жить, даже если мозг еще сомневается. Будь что будет. Она пыталась.       Последние метры как в бреду.       Она видит крыльцо, заваленное снегом, видит набор дров под навесом, видит ручку двери, обычную, железную, которая, наверное, обжигает холодом. Она хватается за нее как за самую последнюю надежду.       Падает на колени и стучит. Первый раз тихо, почти неслышно, второй громче, третий кулаком в полную силу, потому что сил уже нет, и если там никого нет, или если там не откроют, она просто сползет по этой двери и останется здесь, пусть заметает. Похер.       Дверь медленно открывается, выпуская почти что солнечный свет. В проеме стоит девушка в старом, потрёпанном жизнью лузане, в руках ружьё. Она смотрит прямо, не замечая, что прямо у её ног лежит почти что бездыханный труп.       — Помоги, — говорит он. Губы не слушаются, слова выходят глухо, подобно чужим, в сознание и вовсе уходит.       Она успевает заметить, как расширяются глаза той, с ружьем. Как оно опускается, как женские руки хватают ее за куртку и тянут внутрь, через порог, в тепло, в свет, в запах дерева и сушеных трав.       Следующие часы словно в тумане: обеспокоенная мина, прерывистое дыхание, горячие руки, обволакивающие её безжизненное лицо.       — Бля, бля, — тихо выбранилась жительница хижины. Её руки нервно трепетали над тумбочкой рядом, что-то разыскивая.       Дженни вообще никогда не думала, что ей придется зашивать полудохший труп, только вчера она сидела на кресле, качаясь словно старая бабка и мысленно радуясь, что не придется выходить рубить деревья, потому что ветер такой, что череп просто окоченевает. А сегодня она тащит через порог чье-то бездыханное тело, и это тело тяжелое, проклятое, кровь капает на ее любимый коврик, который она сама ткала два года назад, потому что ей было скучно и она хотела доказать самой себе, что может. Получилось криво, но получилось ведь. И прямо сейчас эта грязная кровь портит её шедевр.       — Блять, блять, блять, — автоматом шепчет Дженни, укладывая незнакомку на пол перед печкой, потому что на кровать она её попросту не поднимет, вдруг ещё внутренности выскользнут.       Она смотрит на нее, а глаза дикие, но уже затухают, зрачки вовче пляшут. — Не смей отключаться, — Дженни хлопает ее по замороженной щеке. — Эй! Ты меня слышишь? Не вздумай сдохнуть у меня в хате, поняла? Я потом объясняйся, кто ты, хер тебя знает, мусора приедут, у меня тут ружье незарегистрированное.       Девушка кривит губы, кажись пытается улыбнуться, но получается у неё зловеще. Дженни содрогается, вскакивая, с тремором в руках пытается достать бедную аптечку из под кровати. У неё есть всё (ну наверное): йод, зелёнка, пластыри и какой-то дешманский обезбол, который она обнаружила по пути в деревню, есть леска: тонкая, но прочная и есть иголки для шитья.       Дженни смотрит на незнакомку, затем на леску, затем на огонь в печи, который теперь нихрена не греет, ведь ужас нарастает. Кипятит воду в чайнике, достает самую тонкую иглу, которая у нее есть, сует ее в пламя горелки, а леску в кипяток. Достает полотенца, тряпки с измученными узорами, которые не жалко, наливает в миску водки, у нее была водка, потому что зима долгая, а иногда хочется забыться.       — Слушай меня, — Дженни подходит к незнакомке, подкладывая под её голову подушку. — Сейчас будет больно. Очень больно. Пиздец как больно, потому что я нихрена не хирург и шить не умею, — последнее она пробормотала тише. — Поэтому давай так, я дам тебе водки, выпьешь, потерпишь, постараешься.       Незнакомка лишь медленно кивает, смотря на искорки огня в печи.       Дженни подносит кружку к ее губам. Незнакомка пьет жадно, давится, кашляет, из раны снова плескается кровь. Шатенка сидит в полном шоке, ведь по её мнению, такое бывает только в фильмах.       Надеюсь, что она не умрёт. Как в фильмах.       Девушка прижимает замоченную тряпку к боку, судорожно разрезая одежду: тонкую куртку, свитер, который нихрена не поддаётся, лифчик. Кожа бледная как у трупа, а на теле много шрамов: мелких, больших, но сейчас не об этом.       Пулевое. Спереди маленькое отверстие, аккуратное, будто кто-то ковырнул пальцем, а сзади пиздец: рваное, мясо наружу, край ребра белеет в глубине. Дженни отворачивается, потому что её тошнит. Она хочет закрыть глаза, открыть и чтоб этой девушки тут не было, чтоб она сидела на кресле и пила свой чай.       — Эй, — неожиданно раздаётся голос незнакомки. — Делай. Хуже не станет.       Девушка тяжело сглатывает, внутренне молясь всем существующим богам. Она аккуратно откладывает тряпку, смотря на огромное количество сгустков крови, берет другую, смачивает и вновь прикладывает. Незнакомая брюнетка, в свою очередь, стискивает зубы так, что скулы сводит.       — Терпи, пожалуйста, милая, — бормочет Дженни, не замечая, что называет её милой.       Дженни смотрит на йод, зелёнку, пластыри, не зная что делать. Берёт йод и прыскает на рану, от чего девушка выгибается в спине, затем берёт иглу, которая тут же выскальзывает из рук. Еле поддевает ее пальцем, смотря на незнакомку.       — Я никогда этого не делала, — признается она, будто это что-то изменит. — Я даже рыбу чистить ненавижу, потому что мне её жаль.       Брюнетка смотрит на нее, в глазах чёткие страдания, но из губ раздаётся заметный смешок.       — А меня не жаль?       — Тебя нет, — врёт она, втыкая иглу.