Там, где кончается снег

      Незнакомка вскрикивает уже не терпя. Истошно, коротко, больно. Дженни видит как из её глаз хлычут слёзы, не от страха, а от боли.       Она прокалывает один край, потом другой, стягивает, затягивает узел. Ловит себя на мысли, что шить ковёр гораздо легче чем зашивать человека. Леска страдальчески входит в мертвенно-бледную кожу, оставляя за собой кровавую дорожку. Кровь сочится, но уже не хлещет. Дженни работает быстро, потому что знает что если остановится больше не сможет продолжить. Засовывает подступающую тошноту глубоко в задницу и работает дальше.       Незнакомка рыдает, рыдает по-детски, размазывая сопли по всему лицу. Дженни завязывает последний узел, наконец отрезая леску тупыми ножницами и тут же отшатывается, падая на прохладный пол.       Криво, косо, но зашито.       — Готово, — выдыхает она, смотря на брюнетку, а та уже лежит без сознания, на лице бесчисленное количество капель от пота, слёз. Дженни прислоняется, медленно, аккуратно, будто боясь сделать больно одним лишь дыханием. Пульс есть, слабый, но есть. Она достаёт бинты из коробочки, обвязывает стараясь не задеть крой.       Смотрит в окно, ветер прекратился, а вместе с ним ушла паника. Девушка ползёт к кровати, поддевает пальцем тонкую простынь и укрывает незнакомку, предварительно откинув останки одежды.       Плевать что вымажется. Отстираю.       Дженни берёт разрезанные лохмотья, куртка тонкая вообще не предназначенная для зимы, скорее всего просто для красоты, ее руки блуждают по карманам, находя лишь пачку сигарет и жвачку.       Ну да. Паспорт я точно не найду.       Она вновь смотрит на незнакомку, будто предвещающую нечто плохое. Её шрамы необычные, скорее профессиональные, хирургические. У Дженни был шрам на руке, но он был с размером в зерно, на неё тогда случайно клей-пистолетом попали, она очень сомневается, что у гостьи шрамы получены по случайности. Это пугало.       На полу прохладно, даже холодно, но поднять незнакомку на кровать девушка не рискнёт, мало ли что произойдёт, вдруг швы разойдутся?       Тяжело выдохнув, Дженни рухнула на кровать, зарываясь в одеяло с головой. Ружье, оставленное у тумбочки, жгло спину даже на расстоянии. Поколебавшись, она перегнулась, схватила холодный приклад и затащила оружие под одеяло, прижав к себе. Сердце колотилось где-то в горле. Ей было страшно. Страшно от мысли, что она только что впустила в дом зверя, притворившегося жертвой.

***

      Незнакомка очнулась спустя двое суток, за это время Дженни поменяла простынь несколько раз, делала перевязки и прикладывала ко лбу взмоченные полотенца. Она что-то бормотала во время сна, кого-то звала, материла, будто была напугана не меньше отшельницы. Дженни же подкидывала дрова в печку, стараясь не думать, что возможно эта девка убьёт её во сне.       — Пить, — послышалась глухая просьба. Дженни тут же вскочила, с грохотом выронив чурки и поднесла к обезвоженным губам кружку с водой.       Она напилась, откинулась на подушку, смотря на обветшалый потолок. А потом сказала:       — Мне в туалет надо.       — Что? — девушку будто заклинило от этого запроса.       — В туалет, — незнакомка смотрела на неё твердым взглядом. — Я два дня не вставала, у меня сейчас мочевой пузырь лопнет.       — А..., — шатенка растерянно оглянулась будто ища туалет. — Ну, он на улице.       — Я не дойду.       — Знаю.       — И?       — Я не думала об этом, — Дженни покраснела.       — А о чём ты думала? Что я буду тут лежать как бездыханный труп и ничего не хотеть? — грубо, но справедливо.       Дженни судорожно заметалась по комнате.       — Слушай, ну... Может... Под себя? У меня есть те тряпки, постелю, потом сменю.       — Я не буду ссать под себя, — отрезала она. — Я лучше встану и сдохну на крыльце.       — Ты не встанешь! — перепуганно возражала девушка.       — Нет, встану.       И она реально попыталась встать, только тут же рухнула на пол, параллельно сосчитав все кости.       — Эй, лежи!       — Тогда придумай что-нибудь!       Дженни в панике схватилась за голову. Она совсем об этом не подумала. — Ладно... Давай тазик под тебя подставлю, я когда-то бабушке такой в больницу покупала, взяла на всякий случай.       — Что?       — Ну... Тазик, утка, не помню как называется! Под себя подставляешь и делаешь свои дела лёжа.       Незнакомка посмотрела на неё таким взглядом будто она предложила самую тупую идею в мире. — Ты серьёзно?       — А у тебя есть другие варианты?       В хижине повисло молчание, которое прерывал только ветер за окном.       — Тащи свой тазик.       Минуту спустя Дженни вернулась, держа в руках тот самый тазик — пластиковый, плоский, с нелепым цветочком на боку. Бабушка обожала эти узоры, и рука не поднялась выбросить его после её смерти. Дженни поставила таз на пол, и в наступившей тишине две пары глаз встретились.       — Я помогу, только не жалуйся.       Незнакомка скривилась. — Я бы посмотрела на тебя в такой ситуации.       Дженни закатила глаза, но ничего не сказала. Брюнетка поймала этот взгляд, горько усмехнувшись. — У тебя на лице "как бы меня не обидеть".       — Заткнись и делай.       Дальше была суматоха. Раненная пыталась подняться на локтях и падала обратно, так несколько раз, Дженни же пыталась подставить эту утку ей под зад, но все время промахивалась, больно царапая раненую кожу. Они оба матерились, но матерились по своему, кто-то на корейском, кто-то на тайском.       — Твою мать, — выдохнула брюнетка, — я лучше встану.       — Нет! Ты блять не встанешь! Знаешь с каким трудом я зашивала тебя? — вспылила Дженни.       — Знаю! Но ты меня вертишь как куклу, наверняка там уже всё разошлось!       — Я аккуратно!       — Ты мне сейчас этими заострёнными уголками всю кожу до крови расцарапаешь.       — Да достало уже, — выдохнула Дженни с каким-то злым бессилием. Раздражение клокотало в горле. Не выдержав, она резко наклонилась, подхватила девушку под спину и, не обращая внимания на её крик, приподняла над кроватью. Тазик с глухим стуком въехал на место.       — Всё. Расслабляйся.       Однако та лежала неподвижно, отрешённо смотря в потолок.       — Что ещё?       — Я думаю как это сделать, когда ты тут передо мной стоишь и взглядом сверлишь.       Дженни тут же отвернулась, смущённо закрывая лицо ладонями чтоб наверняка.       — Всё, — устало пробормотала брюнетка. — Забирай.       Она обернулась, раненная лежала с закрытыми глазами будто стараясь стереть этот кусок воспоминаний из своей памяти.       — Ты как?       — Унижена, но спасибо.       Дженни аккуратно вытащила тазик, стараясь не смотреть ни на нее, ни туда, накинула на себя куртку, вышла на улицу, быстро вылила и вернулась. — Я принесу воды. Надо руки помыть.       — И мне.       — Зачем? Ты же не касалась. — В ответ она лишь услышала недовольное рычание. — Ладно, сейчас.       Она принесла таз с тёплой водой, помогла девушке вытереть руки влажной тряпкой, которые кажись вот-вот закончатся. Дженни ловила на себя эти изучающие взгляды и в какой-то момент устала игнорировать их. — Как тебя зовут?       — Лиса.       — Сколько тебе лет, Лиса?       — Тридцать два.       Глаза Дженни расширились, "какие еще тридцать два?" — А если честно?       — Мне что, шестнадцать по твоему чтобы врать про возраст?       Звучало убедительно. — Меня Дженни зовут, мне двадцать шесть.       — Дженни, — будто бы смакуя на вкус пробормотала Лиса, однако в голове звучала какая-то придирчивость.       — Как ты сюда попала? — девушка присела рядом, смотря на пылающие искорки в печи.       — Заблудилась.       — Ясно, — тут даже не нужно было быть Илоном Маском чтобы понять, что Лиса врала. Хорошо, пусть будет так. Дженни будет спокойно думать, что Лиса не является маньяком, убийцей потрошителем, кто там еще может быть?       — Ты тут одна?       — Да.       Лиса перевернулась на другой бок слегка шипя от боли. Она ненавидела чувствовать себя беспомощной, особенно когда обычное движение отдаёт такой острой болью. Дженни заметила это скривление на лице, но ничего не сказала.       За окном вновь ударила волна ветра, отчего Лиса тут же поёжилась. Термометр показывал минус тридцать семь, должно быть, действительно застыл.       — Где мы находимся? — как то обессиленно спросила брюнетка.       — В Канаде. Уинтергейт. Тут неподалёку деревня есть, но дойти до неё тот ещё квест. — Карие глаза Дженни затаились на лице Лисы. Свет от печи раскрывал её более детально: слегка огрубевшая кожа, усталые карие глаза, не такие светлые как у Дженни, такие, будто повидавшие многое. — Швы обычно снимают на десятый день, пойдёшь так, занесёшь инфекцию, а значит сдохнешь по дороге.       Лиса усмехнулась. — Я есть хочу.       Дженни тяжело вздохнула. — У меня есть каша.       — Какая?       — Овсяная.       — А ещё что есть?       — Вяленая оленина.       — Ещё?       — Грибы сушёные.       — Ещё?       Дженни взглянула на неё так, словно была готова вышвырнуть со швами. — Ты в курсе, что мы в лесу, а не в ресторане? Или ты решила пройтись по моим запасам?       Лиса смотрит на неё оголодавшими глазами, будто сейчас набросится. — Я два дня не ела. Я сейчас на тебя накинусь, если не дашь чего-то нормального.       — По-твоему, каша это ненормально? — обидчиво надувает губы. — Оленина нормальная. Я её сама вялила, специально.       — Неси.       Дженни приносит кусок вяленого мяса на деревянном блюдце. Лиса вновь усмехается, все это выглядело так по-деревенски. Она пытается прикусить, но лишь скрипит зубами, — и что это?       — Это мясо, его надо разжёвывать.       — А я не могу, у меня сил нет. — Карие глаза горят ненавистью. — Положи хотя бы в горячую воду, размягчится.       — А, точно, — будто издевательски тянет Дженни. — Не подумала.       — Ты живёшь в лесу в горах и никогда не думала о том, что мясо можно положить в горячую воду?       Дженни улыбается, кладя кусок мяса в кипящую воду. — Я живу здесь три года. И да, я никогда не думала об этом, потому что я не придирчивая как ты. — Через сорок минут Лиса жуёт размякшую оленину и выглядит более чем довольной. Дженни смотрит на неё исподтишка и мысленно смеётся. Как давно она смеялась так просто смотря на человека?       — Спасибо, — говорит брюнетка с набитым ртом, что получается очень невнятно.       — Пожалуйста. Завтра кашу с мясом сделаю.       — Каким образом?       — Ну, покрошу мясо в овсяную кашу, будет как плов.       — Ты издеваешься?       — Немножко.       Дженни сидела рядом, качаясь на кресле, смотрела на Лису, которая уже вовсю сопела. И думала о том, что наверное, это и называется близостью (ну или ущербностью), когда человек позволяет подтереть себя после того как сходил в туалет в тазик для больных бабушек.       Ну ещё... Дженни невольно подхватила себя на мысли что Лиса была красивой.

***

      Дни шли медленно. То ли из-за неудобности ухаживать за травмированной, то ли из-за того что Дженни постоянно ловила на себе пристальный взгляд Лисы. Она её смущала. Будто читала её, говорила и шутила так, будто они знакомы с пелёнок, будто она вот-вот раскусит её.       Лиса слабела на глазах, температура конечно же не обошла её стороной. Дженни разрывалась на части, вставала раньше положенного, чтобы принести дров, а затем целый день нянчилась с этой тридцатилетней теткой, которая вызывала в ней смешанные чувства. Все её полотенца, простыни были измазаны в крови, которая ещё назло отмывалась с величайшим трудом. Дженни набирала воду в ведро десятки раз. Казалось что теперь её пальцы навсегда останутся такими старыми, некрасивыми, шершавыми от воды.       Каждый поход в туалет был испытанием. Первые дни только утка. Потом, когда Лиса смогла садиться, Дженни придерживала её, пока та сидела на утке, отвернувшись к стене и они обе делали вид, что это нормально.       — Знаешь, — сказала Лиса однажды, — меня пытали, я тонула, горела, падала с высоты, но это... это самое унизительное, что со мной было.       Дженни усмехнулась. Как то слишком много событий для обычной туристки, которой она представилась. — Почему?       — Потому что ты видишь меня такой. Беспомощной. Ссыкучей. Буквально.       — Я вижу тебя живой, — ответила Дженни. — И мне все равно, поверь.       — Правда?       — Правда.       В ответ Лиса одарила ее протяженным взглядом. — Ты странная, — наконец сказала она.       — Ты тоже.       В один прекрасный день Лиса всё же решила пойти на риск, а именно сходить в туалет на улицу, потому что ей было невыносимо видеть как какая-то странная Дженни в горах убирала за ней дерьмо. Раны, конечно, продолжали болеть, но так дальше продолжаться не могло.       Дженни привычно рубит дрова в так называемом дворе. Лиса выходит на крыльцо, укутываясь в старую, совсем немодную куртку Дженни.       — Дженни, — окрикивает её брюнетка. — А где тут у тебя туалет?       Дженни машет в разные стороны. — Ну, есть там, там и там. За ёлками.       — В смысле "там за ёлками?" В лесу?       — Ну да. Туалет — это лес.       — А конкретнее?       — Отойди подальше, чтобы ветки не заляпать и всё.       Лиса смотрит на неё с возмутимым ужасом.       — Ты сейчас серьёзно?       — Абсолютно.       — То есть, я должна задницей приседать на снег?       — А ты хотела умный туалет с подогревом?       — Нет, но я думала... Думала, что хотя бы что-то наподобие будки будет.       Дженни засмеялась, так заливисто, что начала раздражать, она даже чуть не свалилась в снег. — Это непрактично. Дополнительная работа.       — Иди к чёрту.       Но к чёрту пошла Лиса, точнее в лес. Дженни внимательно провожала ее удаляющийся силуэт, старая куртка так подходила этой назойливой избалованной принцессе что Дженни вновь не смогла сдержать слёз.       Спустя пять минут она вернулась к уже родному крыльцу, где все еще стояла Дженни ехидно улыбаясь. Лицо Лисы было красным, то ли от смущения, то ли от холода. Из рта доносились бесконечные нарекания по типу: "нахер, нахер, свалю в город, скоро свалю!" и "лучше буду ходить на утку, назло этой девке".       Дженни все так же посмеивалась. Она вновь поймала себя на мысли, что теперь по-настоящему живёт, а не просто существует. Если так подумать, она общалась с людьми. (Ну как, раз в месяц, когда выходила в магазин, чтобы накупить круп и консерв). Тогда почему с Лисой обычное общение ощущается необычным?       Она быстро отмахнулась от этой мысли, заходя в дом, дом, в котором её ждала эта недовольная морда.       Лиса уже оклемалась настолько, что может сидеть за столом и просто бесить. Дженни мешает очередную жижу в кастрюле. Тишина. Обычная, привычная тишина. Но теперь в ней есть кто-то второй и это выносит мозг.       — Холодно сегодня, — говорит Лиса.       Дженни вздрагивает. Потому что голос. Потому что кто-то заговорил. Потому что надо отвечать. Непривычно.       — Потому что ты в туалет сходила.       Дженни не оборачивается, но чувствует этот взгляд на себе и от этого усмехается. Сколько раз за эти дни она улыбнулась? Кажется, она потеряла счёт.       — Ты всегда так разговариваешь? — спрашивает Лиса.       — Как?       — Односложно.       Наконец повернувшись, Дженни вопросительно выгнула бровь. — Потому что... Я привыкла молчать.       — Зачем молчать, когда можно поговорить с кем-то спустя три года отшельничества?       — Потому что твои шрамы выглядят как у сомнительной личности.       И всё-таки Дженни не могла промолчать на этот счёт. Её беспокоило происхождение Лисы. Как, зачем, почему?       — Я сегодня на кровати хочу поспать.       — Кровать одна, — спокойно говорит Дженни, вновь мешая специи в кастрюле.       — И что?       Дженни смотрит на Лису, которая разлеглась звёздочкой по всей кровати, обмотавшись всеми возможными одеялами. На печке не поспишь, задница сгорит, на полу холодно, на кресле неудобно.       — Блять, — шепчет Дженни.       Она стоит посреди комнаты и решает непростую дилемму: спать рядом с потенциально бешеной Лисой или не спать вообще.       Выбирает первое.       — Если убьёшь во сне, — говорит она телу, — я тебе этого не прощу.       Лиса улыбается с закрытыми глазами. Дженни же бесцеремонно перетягивает на свою скромную половину одеяло, от чего брюнетка тут же открывает глаза. — Мне холодно.       — Это мой дом.       — И что?       Дженни молчит, только жмурится на другой стороне не желая поворачиваться в то время как Лиса сверлит её спину навязчивым взглядом. — Дженни.       — Что?       — Слушай, я спрошу кое-что, ты только не бесись как школьница.       Дженни закатывает глаза и наконец поворачивается тут же сталкиваясь с томным взглядом Лисы. Её лицо в темноте выглядит устрашающе сексуальным? Взъерошенные волосы, пухлые губы... Нет, она не должна думать об этом.       — Чего смотришь? У меня прыщ на лице?       — Нет! Спрашивай уже что хотела. Хотя обычно, когда так говорят есть повод побеситься.       — Ты три года здесь. — Дженни кивнула, не отводя взгляда. Это было впервые, когда она открыто отвечает на пристальные взгляды брюнетки. — Одна.       — К чему ты клонишь?       — К тому, — Лиса чуть поддаётся вперед, облокачиваясь на руку, — как ты справляешься? Ну... С потребностями.       Дженни замирает. — С какими потребностями? — Строит из себя дуру.       — С физиологическими, Дженни. — Лиса произносит это спокойно, без стёба. — Ты не железная. У тебя тело есть, оно хочет. А тут никого. Вообще. Как ты?       Дженни краснеет. Даже в полумраке видно, как щеки заливаются румянцем. — Ты серьезно?       — Да.       — Мы знакомы меньше недели!       — И что? Я не предлагаю руку и сердце. Я просто спросила. Мне интересно. А ты снова ведешь себя как маленькая школьница.       Дженни отворачивается. Смотрит в дальний огонь. Молчит долго, очень долго. Лиса терпеливо ждет. — Руками, — выдыхает наконец. — Как все.       — Понятно, что руками. А мысли? Фантазии? Или ты как робот, раз в месяц разрядилась и дальше дрова идешь колотить?       — Ты издеваешься?       — Нет. Я правда хочу понять. — Лиса оттягивает одеяло на плечах. — Ты молодая. Красивая. Сидишь в лесу одна и не говоришь мне почему. Мне интересно.       Дженни не отвечает.       Лиса пододвигается ближе, почти вплотную, притрагивается к спине девушки. — Это нормально. Ты смущаешься, ты три года была одна. Конечно тебе неловко когда кто-то спрашивает такое, ну или когда смотрит. — Лиса говорит спокойно, будто ей можно доверять. — Но я не враг, я просто хочу понять. Неужели ты не устала?       — Зачем?       — Чтобы было что вспоминать когда уйду.       В комнате повисло молчание, был слышен лишь грёбанный ветер и треск поленьев в печи.       — Не устала.       — От своего тела не устала?       Дженни чувствует это тёплое дыхание на своём затылке, которое будто разливается по всему телу.       — Нет.       — И как?       — Что "как"? — девушка уже поняла к чему клонит Лиса и это раздражало. — Как я это делаю? Ложусь, закрываю глаза и представляю. Иногда получается, иногда нет.       — Кого представляешь?       — Лиса! — Дженни явно хотела обернуться, чтобы надавать парочку лещей, но Лиса удерживала не давая и пошевелиться.       — Что? Я ж не прошу имен называть. Просто — есть типаж? Мужчины, женщины? Или без разницы?       Дженни закатывает глаза. — Женщины, — цедит она сквозь зубы. — Тебе легче?       — Намного. — Лиса усмехается. — А то я уже думала, вдруг ты там мужиков каких-то воображаешь, а я тут в женском теле, вдруг не угадала. Пришлось бы сказку придумывать о зачарованном мужике в теле женщины.       — Ты вообще не должна угадывать! Потому что это не твое дело!       — А чье?       — Мое!       — Ну я и спрашиваю у тебя.       Дженни вскакивает. Ходит по комнате туда-сюда, руки в карманы, злая, растерянная. — Ты чего ко мне лезешь? — говорит она в стену. — Тебе заняться нечем? Ты тут недавно валялась при смерти. Выживание, холод. А тебя волнует, с кем я трахаюсь в своих фантазиях?       — Меня волнуешь ты. — В ответ девушка лишь застывает, в очередной раз ее заставляют потерять дар речи. Лиса сидит на кровати, смотрит на нее снизу вверх. Взгляд спокойный, без насмешки. — Я вижу, как ты на меня смотришь, — говорит Лиса. — Я не слепая. И я не тупая. Ты хочешь, но боишься.       — Чего я боюсь?       — Что я уйду, что станет еще больнее, что привыкнешь, и снова одна.       Дженни молчит, параллельно смотря в замерзшее стекло, ловя мурашки от подступающего холода.       — Я не предлагаю тебе любовь до гроба, — продолжает Лиса. — Я просто... мне стало интересно, как ты тут без этого, потому что я без этого дохну. Серьезно. Мне нужен кто-то рядом, не только чтобы раны зашивал, а чтобы... ну, ты понимаешь.       — Понимаю.       — И что скажешь?