Там, где кончается снег

      Дженни с усилием открывает глаза, чувствуя тёплое дыхание на затылке. Обычно она просыпается от холода. Или от того, что надо встать закинуть дров в печку, пока хижина не превратилась в морозилку, или просто от тишины, такой громкой, что уши закладывает.       А тут дыхание: ритмичное, тёплое, чуть влажное. Лиса сопит сзади, уткнувшись носом в Дженни между лопаток. Дженни не шевелится, стараясь привыкнуть к близости. Она просто слушает свое сердце, пропускающее бешеные удары. Дыхание Лисы такое беззаботное, она явно не переживает по поводу того, что может напрочь заледенеть.       Сама того не понимая, Дженни боится. Боится пошевелиться, не потому что разбудит, а потому что этот странный до жути момент прервётся. Момент, когда на её старой койке, заваленной мехом, есть кто-то помимо неё.       Три года она провела в дичайшем одиночестве. Дженни пытается вспомнить, когда в последний раз просыпалась вот так, с человеком, но ничего не всплывает. А нет, всплывает. Тот парень из универа, который нагло воспользовался ею, а потом разнёс слухи. Лучше бы она не вспоминала. Тогда она просто ушла, ничего не сказав, но сейчас не уходит. Сейчас лежит, слушая дыхание какой-то сумасшедшей тётки, о которой она совсем ничего не знает.       Лиса вдруг всхрапывает, смешно, по-звериному и Дженни непроизвольно улыбается, потом зажимает рот ладонью, чтобы не засмеяться, убирает руку и думает: а почему?       Она осторожно поворачивается. Медленно, чтобы не разбудить. Лиса лежит на боку, лицом к ней, подложив ладонь под щёку. Во сне она выглядит нормально, спокойно, даже и не скажешь, что она является той, от кого желательно держаться подальше, ну или вообще не знать о существовании. Просто девушка. Уставшая, побитая, со страшными кругами под глазами, припухшими губами, с нахмуренным взглядом. Будто даже во сне она изливает свои истеричные речи.       Дженни смотрит пристально, с особым чувством. Это не похоть, это вообще никак не связано с сексом, это про что-то иное. Про то, что она может немного протянуть руку и коснуться, ощутив человеческое тепло, не боясь, что это может оказаться иллюзией. Про то, что можно лежать и рассматривать чужое лицо, не надо прятаться, потому что она спит и не видит. Про то, что у неё есть право на это. Как у нормального цивилизованного человека.       Три года подряд она просыпалась одна. Вставала ранним утром, у неё было все по расписанию, как у служащего. Сначала умыться, потом позавтракать, выйти на улицу, подышать "свежим" воздухом, наколотить дров, подкинуть их в печку, сесть на качающееся кресло и делать вид, что все нормально. Ей не нужен был социум, она считала, что люди сплошной геморрой. А сейчас лежит с пониманием, что это всё было пиздец каким обманом. Она скучала. Всё это время. Каждую чёртову ночь, когда завывал ветер и казалось, что весь мир это белая глыба, и ты в ней одна маленькая точка на геолокации, которая завтра, а может быть сегодня, замёрзнет насмерть и совершенно никому не будет до этого дела.       Дел сегодня было куча, поэтому встать девушке все равно пришлось, ведь к большому сожалению, у неё тут не пятизвёздочный отель, как думала Лиса.       — Куда ты? — хрипло пробурчала брюнетка, будто обращаясь к невиданному созданию.       — В деревню. Я ведь вчера говорила, — Дженни попыталась привстать, но тоненькая рука крепко ухватила её, не давая ходу. — Ты что делаешь?       — Поцелуй, — это было уже не обычное бурчание, а чёткая просьба, ну или приказ.       — Ты что, с ума сошла? — Дженни пытается вырваться, но попытки тщетны. И откуда только у Лисы столько сил? — Отпусти.       — Вообще-то, кое-кто вчера мне был должен, — игриво оскалив зубы, Лиса подтянулась вперёд, сокращая расстояние дозволенного. — Ты должна была рассказать мне свою историю, а в итоге заговорила меня на совершенно другую тему.       — По-моему, ты охренела. Я тебе ничего не должна, ты живешь в моём доме, ешь мою еду и...       — И согреваю тебя ночью. — Саркастично продолжила брюнетка, явно чувствуя уверенность в своих словах, хотя это было не так. — Давай. Что тебе стоит, а? Я все равно скоро уйду, не увидишь меня больше.       — Вот именно, что скоро уйдешь, — голос Дженни дрогнул, отчего она сама испугалась. — Так зачем все усложнять? — Лиса усмехнулась, переплетая пальцы Дженни со своими. В этой игре она не собирается отступать.       — Затем, что хочу, — просто ответила она, будто совсем позабыв о событиях вчерашней ночи. В этом и была вся она. Она ненавидела помнить моменты своей слабости, да и в целом проявлять её. — А ты, кажется, забыла, как это делается.       Дженни почувствовала как её щёки залило непонятным жаром. Она приоткрыла рот, дабы ответить дерзостью на дерзость, но Лиса смотрела так прямо и спокойно, что все слова застряли где-то в горле. Тяжело выдохнув, она отвернулась, просматривая очередную дощечку в стене, а потом быстро, будто боясь передумать, поддалась и кротко чмокнула Лису в щёку. Однако даже этот тихий жест в ветхой хижине казался до неприличия громким.       — Всё, — наконец сказала Дженни, освобождая руку. — Отстань. — Она должна была встать и уйти, но вместо этого продолжила сидеть на кровати, глядя куда-то в сторону, будто ожидая.       Дженни не видела выражение лица Лисы, но представляла: хищное и насмешливое. Лиса же, несколько раз моргнув, приподнялась на локтях и едва прикоснувшись к щеке Дженни, повернула её к себе.       — Это что было? — в голосе читалось не то удивление, не то разочарование, не то что-то совсем другое.       — Поцелуй, — стряхнув с себя ладонь брюнетки, Дженни будто бы прижалась к невидимому ограждению. — Ты же сама попросила.       — Поцелуй, — повторила Лиса с неким нажимом, — Дженни, это не поцелуй. Это мать родную в щёчку чмокают, когда та уезжает на богом забытую дачу.       — Ну и что, — Дженни упрямо поджала губы, будто это могло смягчить пассивный пыл гостьи. — Ты не уточняла.       — Ты издеваешься? — Лиса наклонила голову, её чёрные волосы скатились на лицо, заставляя с небрежностью откинуть их. — Я сейчас серьёзно, Дженни.       — Я тоже серьёзно, Лиса. — Наконец найдя в себе силы встать, Дженни прошла вперёд, садясь напротив почти потухшего огня. Её волосы по-прежнему оставались влажными, оттого неприятно прилипали к лицу. — Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Мы спим в одной кровати, потому что холодно, а не потому что...       — Не потому что что?       — Не потому что есть какие-то чувства, — эти слова даются ей с гортанным трудом, будто она не говорит, а выцарапывает из горла. Впрочем, так и есть. Она не привыкла разговаривать так много, да ещё и на такие темы.       Лиса была здесь лишней. Она была тем самым зачинщиком, прерывающим бесконечный цикл спокойствия. В то время как Дженни путалась в беспощадной пучине мыслей, пытаясь понять, к добру ли она вообще пустила Лису в свой дом? Без неё было бы спокойнее, но с ней, в некотором роде, хорошо. От этого становилось ещё страшнее. Дженни не должна привязываться, не должна поддаваться этому сладкому, секундному соблазну. Она знала: стоит только вдохнуть этот запах, позволить себе на миг поверить в тепло чужих рук и всё. Ловушка захлопнется мягко, почти бесшумно, но потом, когда придёт время выбираться, каждый шаг будет рвать по живому. Выйти будет неимоверно тяжело, и больно до крика, который некому услышать. Потому что потом Лисы здесь не будет, она свалит в свою криминальную нору и больше не появится. Для нее это не более чем мимолетная интрижка, глоток чужого тепла на одну ночь, а для Дженни...       Для Дженни это станет незаживающей раной. Ожогом, который будет саднить каждый раз, когда за окном рвёт и мечет ветер, выламывая дощечки, а внутри дома повисает мертвое, звенящее безмолвие.       Лиса не отвечает, потому что сама до конца не понимает всей тяжести происходящего. Дженни это, напротив, устраивает. Она совсем отвыкла копаться в себе и своих чувствах, тем более в таком месте, как Уинтергейт. Она и сбежала сюда именно затем, чтобы жить. Не оправдываться, не отчитываться за каждый вздох. Просто жить.

***

      Выполнив всю утреннюю рутину, Дженни стояла посреди зимнего поля, пытаясь завести рыхлый снегоход. Каждый раз пытаясь завести этот хлам, Дженни вспоминала первый год своего жития в горах. Потому что это был полный, незабываемый пиздец.       Первое время она ходила пешком, до деревни часа три по тропе, если снега нет. Если есть, четыре, а то и пять, и то если повезёт и кто-нибудь подберёт на полпути. Тогда она вообще застряла на полтора месяца, потому что сугробы были выше колена, а тропу и вовсе видно не было. Она тогда чуть не сдохла с голоду. Благо, запасла крупы и оленины с осени. Как же знала.       Когда снег наконец подтаял, она пошла в деревню на поиски транспорта. В Уиэнтергейте был мужик по имени Алрой, он держал мастерскую. Чинил буквально всё, начиная с бензопил, заканчивая снегоходами. Как раз-таки у него во дворе стояло штук пять ржавых развалюх.       На одну из развалюх, которая ездит кое-как, Алрой выставил ценник в пятьсот баксов. Дженни все еще четко помнила как её зрачки расширились от удивления, а внутри и вовсе зажглась искорка жадности. Покупка в пятьсот баксов сильно била по итак скудному кошельку.       — Ладно. Двести. Но поможешь мне с крышей на следующей неделе, а то я старый, лазить особо не могу. — Сказал тогда Алрой.       Дженни заплатила двести, оставив задаток и через неделю пришла чинить крышу. Три гребанных часа на высоте с молотком и гвоздями в руках.       — Ты крепкая, — сказал тот самый Алрой. Он был неплохим мужиком, но Дженни все же старалась сторониться его. — Для бабы, — предвзято добавил он. — Забирай снегоход. Я его за это время подлатал малость.       Дженни назвала этот снегоход Алроем, в честь этого старого пердуна, который хоть и был предвзятым к женщинам мудаком, но слово своё держал. С тех самых пор, они друзья. Ну, как друзья, Алрой-снегоход регулярно сдыхал в самый неподходящий момент. Прямо как сейчас. Но переживать не стоило, ведь Дженни знала как усмирить эту рыхлю. Способа было три: пнуть ногой, назвать ласковым словом, ну и самый эффективный третий — обматерить.       Сегодня мат сработал аж со второй попытки, чему Дженни была несказанно рада. Потому что обычно требовалось десять, а то и пятнадцать попыток. Двигатель чихнул, зарычал и наконец ровно затарахтел. Улыбнувшись, Дженни по-хозяйски села в седло и покатила вниз, в Уинтергейт.       Снег скрипел под широкими лыжами, ветер свистел в ушах, дорога была пуста, как обычно. Иногда Дженни казалось, что она единственный человек на всей этой гребанной планете, который добровольно выезжает в лес в такую погоду. Да и в принципе, живет в таком месте.       Деревня встретила её тишиной. Несколько домов, заснеженная улица, дымок из труб. Дженни припарковалась у единственного магазина, который даже магазином назвать нельзя было. Просто деревянный сарай с выцветшей вывеской "Бакстер-шоп". Как можно было догадаться, торговал там всем подряд Бакстер. Старый мужик. Кажется, с Алроем они были лучшими друзьями.       — Дженни! — Бакстер поднял голову от газеты, — а я думал, ты там уже подохла наверху.       — Пока нет, — девушка потёрла замёрзшие ладони, отмахнув иней с воротника. — Мне как обычно.       — Бензин пятилитровку?       — Двадцать, — Дженни полезла в карманы, пытаясь прощупать корочку от кошелька с деньгами. Бензином запастись было просто необходимо, так как обеспечивать Лису дело затратное. Бог знает сколько раз за месяц Дженни придётся спуститься в деревню.       — У меня там гостья, жрёт много.       — Гостья? — Бакстер вопросительно выгнул бровь, но уточнять не стал, так как понимал, что толкового ответа не добьется.       Дженни не ответила, лишь прошлась вдоль полок, собирая продукты. Мука, соль, сахар, прочие крупы, спички, свечи. Всё как обычно. Но что-то вдруг заставило её остановиться.       На самой нижней полке, за стеклянной дверцей, лежало что-то наподобие сладостей, запылившиеся, явно пролежавшие там не один месяц. Печенье в мятой коробке, леденцы в прозрачном пакете, несколько шоколадок в обёртках, выцветших от времени.       Вдруг в голове невольно всплыли воспоминания. Одним недавним вечером, Лиса сидела у печи, закутанная в одеяло. Она ковыряла ложкой тушёнку так, словно делала одолжение, притрагиваясь к ней. Это было видно по её кислой мине.       — Слушай, — сказала Лиса, отложив банку. — А у тебя вообще есть что-нибудь сладкое?       — Сладкое? — Дженни тогда удивилась, словно услышала что-то неизведанное.       — Ну, я люблю сладкое. Конфеты, шоколад, печенье. А ты что, не любишь?        Любила. Дженни очень любила есть сладкое, с самого рождения, но Лисе об этом не сказала, просто промолчала, как всегда затонув в пучине бесконечных мыслей.       Дженни помнила, как в детстве тайком таскала из буфета печенье. Как мать улыбалась, глядя на её круглые щёки: "Такая сладкая, как пирожок". Ей было тогда лет семь-восемь, и она искренне верила, что это комплимент. А потом... Потом наступило четырнадцать лет.       Она привычно зашла на кухню после школы, потянулась к конфетнице с различными сладостями, хотев взять шоколадный батончик с орешками, который она любила больше всего. Мать тогда стояла рядом, будто испепеляя взглядом.       — Ты уверена, что тебе это нужно? — тогда девочка не поняла и просто недоуменно покачала головой. — Батончик. Он же калорийный. Ты в последнее время поправилась, доченька. Я просто переживаю за тебя.       Дальше — больше. Мать Дженни словно входила во вкус, ведь каждый последующий прием пищи превращался в подобие допроса. "Ты точно хочешь добавки?", "Посмотри на Миен, она такая красивая, такая стройная", "Мужчины любят девушек с тонкой талией, Дженни".       Дженни перестала есть сладкое, а потом и вовсе начала контролировать вес, считать калории, пропускать завтраки. Мать хвалила, говоря, что её дочь самая красивая девушка на земле и она ею гордится. Дженни же улыбалась, хотя внутри уже давно всё ныло от нарастающего голода.       Она тут же отмахнулась от наплыва прошлой жизни, прошлой "я". Сейчас она стояла перед полкой со сладостями и чувствовала себя идиоткой. Три банки тушёнки это одно, а шоколад для женщины, которая через неделю уйдёт в лес и, возможно, больше никогда не появится? Это уже что-то другое.       — Бакстер, — отозвала Дженни, слегка нагинаясь. — А шоколад сколько?       — Пять долларов за плитку.       — Дорого, — Дженни уж совсем позабыла цены на шоколад. Сколько бы он стоил в обычном районном магазине?       — Не хочешь, не бери, — мужчина пожал плечами, собирая продукты в пакет.       — Три штуки давай, — неожиданно промолвила Дженни, вытряхивая из кошелька последнюю мелочь.       — И печенье, и леденцы.              Бакстер лишь ухмыльнулся, доставая сладости с запылённой полки. Мало кто здесь покупал нечто подобное и открытием это не было. Дженни отсчитала деньги, пакет получился тяжёлым. То ли от продуктов, то ли от цены на них.       — Для гостьи? — украдкой поинтересовался Бакстер, протягивая сдачу.       — Для дуры, — заурядно ответила девушка, — которая поселилась в моём доме и жрёт мою еду, — последние слова были произнесены в тихую, больше для неё самой, нежели для жильца деревни.       — Передавай привет.       Выйдя из чего-то наподобие магазина, Дженни мигом закинула покупки в сани, прицепленные к снегоходу. Радовало лишь одно. Так это то, что ветер наконец стих, а снегопад, хоть и скорее всего на время, но перестал идти. Небо было привычно серым, тяжелым, давящим не только на настроение, но и на голову, одаривая неприятной пульсацией в висках.       Дженни ехала обратно в гору, попутно стряхивая застрявшие ветки деревьев с лыж. В голове крутились мысли о Лисе.       Неужели ты не устала?       О том, как её заносчивые слова почему-то остро врезались в самую душу, заставляя подумать о чем-то чуждом. Может, она действительно была права. Может, Дженни все эти три года ошибочно полагала, что жила, а не просто существовала. Ждала чего-то, сама не зная чего. Или кого-то...       Кого-то, кто может понять без слов. По лицу, по действиям. Кого-то , кто мог бы поддержать, сказав "Пошли все нахрен, я с тобой". Кого-то, кто не станет читать нотации, увидев разбросанные вечером туфли или чашку с остатками остывшего кофе на подоконнике. Кого-то, кто просто сядет рядом, накроет её продрогшие плечи пледом и будет молчать. Не потому, что ему нечего сказать, а потому что слова в этот миг казались бы лишним шумом, способным спугнуть хрупкое доверие тишины.       Её жизнь была выверенным, отлаженным механизмом. Стрелки часов двигались по циферблату дней с убийственной точностью, а она, словно заведенная кукла, повторяла одни и те же жесты.       И самое страшное было то, что она боялась изменить своим жизненным устоям. Боялась бросить свою задрипанную хижину и вернуться в цивилизацию. Вдруг, все повторится? Она снова вернётся сюда и просто потеряет время еще больше загоняя себя в психастению.       Лиса... Это просто экспонат с дырой в боку и коллекцией шрамов, по которым будущий следователь бы плакал. Так ко всему этому ее букету прилагалась еще и избалованная детская истеричность. И на этом фоне финальный штрих абсурда: Дженни, затянутая в этот самый инфантилизм, думала о том какая будет реакция у Лисы, когда она увидит эти жалкие, помятые пакеты с лакомством, которое считалось здесь чем-то чужеродным.       Дженни останавливается у заднего двора хижины почему-то оглядываясь, будто из заснеженных веток она увидит Лису, нервно забегающую внутрь. К походам в туалет она, видимо, никогда не привыкнет. Как то раз Дженни конечно приходило в голову вознести что-то наподобие будки, как выразилась Лиса, но она мигом отмахнулась от этой мысли, так как по сути её все устраивало и она не собиралась делать что-то для девушки, которая вот-вот свалит — по крайней мере, Дженни хотелось так думать, что не сказать о шоколадке, покоящейся на дне пакета.       Войдя в хижину с шорохом пакетов, Дженни остановилась у стола рядом с печью. Она кинула короткий взгляд на кровать, на которой лежало будто бы бездыханное тело. Тяжело вздохнув, шатенка шорохнула пакетами ещё громче, показывая, что в их доме наконец появилась еда. Однако в ответ она получила лишь треск горящих дров.       — Лиса, — нетерпеливо отозвалась Дженни, испепеляюще глядя в кровать. Вот только Лиса даже не шелохнулась, будто бы действительно померла. В горле появилось неприятное предчувствие, Дженни тут же поспешила ринуться к кровати, срывая с девушки шерстяной покров. — Лиса!       Дженни хотела сказать что-то еще, только вот слова застряли где-то в горле. Брюнетка спала на кровати совершенно обнажённая. Её рука потянулась к лицу, будто укрываясь от солнечных лучей.       — Дженни, ты что делаешь? — сонно пробормотала девушка, потягиваясь на кровати.       А у Дженни и вовсе дар речи пропал. С чего она вообще лежит голой? Ей разве не холодно? К чему было это ночное прилипание? И как бы Дженни не хотела смотреть, взгляд автоматически приковался к изгибам обнажённой натуры, мысленно подсчитывая каждую неровность.       Когда Дженни латала рану, её не особо интересовала фигура Лисы, что не сказать сейчас. Слегка широкие плечи, напоминающие мужские, прямо-таки заставляли жадно облизнуться, а грудь...       "Что за чёрт" — пронеслось в голове. Такое состояние для Дженни было крайне несвойственно. На секунду она почувствовала себя извращенкой.       И кажется Лиса это поняла. Не упуская момента, она ехидно ухмыльнулась, театрально заводя прядь волос за ухо.       — Что такое, Дженни? — голос Лисы звучал почти вульгарно, в нём сквозило откровенное злорадство. Она прекрасно видела, что происходит с отшельницей, и это развлечение было для неё слаще любой шоколадки.       — Язык проглотила?       Для Лисы сама мысль о том, что Дженни может испытывать нечто похожее на сексуальное влечение, пусть даже смутное, пусть даже неосознанное, была сродни нарушению закона.       Дженни стыдливо поджала губы, а затем быстро сняв с себя куртку, накинула её на сидящую Лису, отчего та чуть ли не вскочила. Куртка была ледяной, обсыпанной инеем.       — Тебе не холодно, а? — съязвила она, скрестив руки на груди. — Дрова в печку я смотрю ты не спешила подкидывать.       Лиса лишь закатила глаза, скидывая куртку на пол. Растянутая футболка, которая прежде была надета на ней, покоилась где-то рядом.       — И вообще, почему ты голая? — спросила она, старательно делая вид, будто это волновало её в самую последнюю очередь.       — Вспотела. Футболка попахивает, вот и сняла. Мыться же мне нельзя, — последние слова были произнесены обидчиво, словно их обладателем был ребёнок, а не взрослая девушка.       Лиса откинулась на подушку, прожигая Дженни насмешливым взглядом. И добавила с ленивой издёвкой:       — Хочешь, дотронься? Вдруг больше не получится?       — На что ты намекаешь? — слова выходят глухо, почти сдавленно. Дженни понимала, что Лиса скорее всего дразнит ее, ведь она так и так прижмётся к ней ночью, напрашиваясь на тактильность. — Лиса, не веди себя так, будто это нужно мне, а не тебе, — напоследок кинув короткий взгляд, Дженни отвернулась, подходя к пакетам с продуктами. Взгляд тут же пал на выглядывающую шоколадку в выцветшей обёртке.       Какая же глупость.       — Я дам тебе новую футболку, только оденься ради бога, — тяжело вздохнув, Дженни прошла к шкафу, вытягивая оттуда футболку красного цвета. Лиса смотрела выжидающе, будто в чем-то провинившись.       — На, — Дженни кинула в неё футболку даже не глядя. Её бесило то, что она не хотела признавать. То, что она купила много сладостей для тётки, которая свалит скорее всего этой ночью. И она ничего не сможет с этим поделать.       Лиса поймала футболку на лету, но надевать не спешила. Она сидела на кровати, прикрытая только одеялом,       — Ты чего такая злая? — наконец сказала она, надевая футболку. Рана все ещё щипела, но уже не так сильно. — Я же просто спросила.       — Ты не спросила, ты издевалась. Как всегда, ты всегда так делаешь.       — Я просто дразнила, это разные вещи, Дженни. — Лиса называла её именем, а не прозвищем, которое дала вчера, будто бы уже забыла об этом. И Дженни это злило. Лиса делала вид, будто вчерашних монстров не было. И вообще, никогда не существовало.       — Для меня нет.       Дженни вновь отвернулась к пакетам, раскладывая продукты как ни в чём не бывало. Руки слегка дрожали, то ли от прохлады, то ли от того, что Лиса смотрела на неё этим своим прожигающим взглядом. Дженни ненавидела этот взгляд, потому что ловя его на себе, она чувствовала то, что не должна была.       — Ты мне шоколад купила? — любопытно вытягивая шею, Лиса села в позу лотоса.       — Купила.       — Покажешь?       Дженни молча подошла к Лисе, держа в руках три плитки шоколада, печенье и леденцы. Лиса, словно очарованная, смотрела на её руки, держащие скорее не обычное лакомство, а целое богатство.       — Это всё мне?       — Кому же еще? — голос Дженни звучал невозмутимо, будто она сделала не милую вещь, а исполнила приказ палача.       — А сама?       — Я не ем сладкое, — Дженни выронила лакомства на кровать, продолжая смотреть на Лису, будто чего-то ожидая.       — Почему? — Лиса принялась разглядывать выцветшие обёртки, улыбка на лице образовалась сама по себе.       — Не хочу.       — Неубедительно.       — Не начинай, Лиса.       — Я не начинаю, а просто спрашиваю. — Тяжело вздохнув. — Ты купила больше чем нужно, ехала через гребанную метель, ты делаешь больше чем нужно для меня, хотя не должна этого делать. Ты в любой момент можешь послать меня нахрен, забить на мои тупые выходки, но ты этого не делаешь. Просто бубнишь что-то, а потом исполняешь каждую мою прихоть, — Лиса говорила нараспев, а Дженни молчала, всё так же пристально глядя в её карие глаза. — Ты вечно так делаешь. Вот только как речь заходит о тебе, то всё — пиздец. Ты молчишь, даже сейчас. Ты даже не можешь рассказать мне такую мелочь, не можешь сказать почему сидишь в этой дыре, хотя я догадываюсь, — последние слова были сказаны тихо, будто бы больше для себя. Однако Дженни все поняла. Так продолжаться больше не может.       Лиса говорила так, словно это Дженни сомнительная личность, с головой ушедшая в криминал, коллекционирующая шрамы на теле.       — Ладно.

***

      Они сидели на полу у печи, привалившись к друг другу плечом к плечу, укрытые одним одеялом на двоих. Лиса развернула одну из шоколадок с орешками, плитка тут же хрустнула, когда она надломила первый кусочек. Шоколад был твёрдым, будто ледяным, но девушка не жаловалась, ведь это был не просто шоколад, это был знак внимания от неприступной отшельницы.       Дженни смотрела в огонь, но краем глаза фиксировала каждое движение Лисы: как та подносит шоколад к губам, как опускает веки, как медленно прожевывает, словно пробуя что-то давно вытесненное из памяти. В хижине было тихо, только дрова щёлкали в печи, да и привычный ветер за стеной бил нескончаемую симфонию.       — Ну и? Чего молчишь? Рассказывай, почему ты тут.       Сперва Дженни молчала, долго. Очень долго. Лисе уже хотелось начать колотить её, с принуждением выпытывая информацию, как вдруг Дженни наконец выдохнула. Выдохнула так, будто сейчас собирается рассказать всю свою жизнь вплоть до каждой мелочи.       — Потому что меня все задолбало, — сказала она ровным голосом без надрыва, однако в этом голосе читалось больше боли, чем в какой-либо истерике. — Мать... Она контролировала каждый мой шаг. Я должна была быть отличницей, стройной, удобной и послушной. Я должна была нравится абсолютно всем, особенно тем, кого она считала "идеальной партией", — девушка усмехнулась, поджав колени под себя. — А я не хотела... Я хотела просто жить, спокойно жить. Без оглядки на то, что скажут родственники, что подумают соседи, что можно, а что нельзя.       Лиса слушала внимательно, стараясь не перебивать, хотя сказать хотелось многое и, в основном, нецензурной бранью.       — Я поступила в Торонто. Думала, что мать отвалит, но она последовала за мной, закатив истерику. Сказала, что покончит с собой, если я брошу её. — Только сейчас Дженни начала осознавать, что те слова были полнейшим бредом и, возможно, она действительно была слабой, как тогда выразилась Лиса.       — Я отучилась. Последний курс был пыткой, в группе разразились сплетни и вскоре они дошли до матери. Ещё позже она узнала о моей симпатии к девушкам, так же устроив скандал. Тогда-то я не выдержала, психанула, продала машину, собрала вещи и купила эту развалюху, которая даже целостных документов не имела, — девушка вновь горько усмехнулась, потому что в голове всплыли воспоминания о первой ночи здесь.       Тогда она реально думала, что приедут мусора и выпрут её за отсутствие надлежащих документов, думала, что её сожрут медведи.       Лиса отложила шоколад, повернувшись к Дженни, её лицо было привычно обветренно, а жар от печи подчеркивал синяки под глазами.       — И что? Помогло?       — Не знаю, — Дженни действительно не знала. Это чувство было смешанным, с одной стороны ей нравилась свобода, а с другой, эту свободу было некому выражать, помимо заснеженных веток и перебегающих оленей. — Первое время — да. Я делала что хотела, ела что хотела (то, что было), просыпалась когда хотела. Но потом... Потом стало одиноко, я поняла, что от себя не убежишь, что мать все равно со мной, в моей голове, в каждом моём решении, в каждом отказе от сладкого.       Лиса прижалась ближе, откинув голову на плечо Дженни, отчего та на секунду замерла. — А теперь твоя очередь. И не ври, что заблудилась.       Лиса усмехнулась, будто разоблаченная.       Только вот усмешка вышла кривой, больше похожей на перекос лица.       — Я здесь потому что меня пытались убить, — её игривый голос заметно переменился в более ровный, холодный, почти безжизненный. — И не в первый раз.       Дженни краем глаза смотрела на Лису, невольно подмечая, что свет печи открывал вид на еле заметные рубцы на лице.       — Я выросла в Таиланде, в бедном районе Бангкока, — продолжила брюнетка. Её голос звучал так, словно она говорила не о себе, а о ком-то другом. О ком-то, кто давно умер. — Мать работала на фабрике, отец умер при моем рождении, я жила с бабушкой, которая пила и била за любую провинность. В школе меня травили. Я была некрасивой, у меня были усы, — усмехнувшись. — Ходила в старой форме, потому что денег не было.       Лиса слегка отодвинулась, потерев ладонью лицо, будто пытаясь очнуться от нахлынувшей ностальгии.       — Та девочка Дженни, которая потушила об меня сигарету, в какой-то момент она перешла черту. Со своей компании они поймали меня после школы и, надев мешок на голову, привели в заброшку. Сначала просто избили, потом раздели, начали снимать на телефон, а потом... — девушка поджала губы, будто вновь оказавшись в том дне. — Пришли парни из соседнего района и...       — Я поняла, — резко перебила Дженни, перебирая край одеяла. Как то ей довелось общаться с жертвой изнасилования и этот диалог был не из приятных. Она бы не хотела повторения.       — После того дня я поклялась себе, что убью её.       — И убила?       — Да. Через месяц.       Дженни, конечно же, догадывалась об этом, но услышать почему-то готова не была. Слишком странно было ощущать то, что живёшь под одной крышей с убийцей. А еще страннее было осознавать то, что она испытывала жалость к ней.       — Я выследила её, когда она шла домой одна, без своих шестерок. Ударила камнем по голове, добила ножом, который взяла из дома. Это было просто ужасно, — Лиса вновь усмехнулась, в этой усмешке читалась больше не жалость, а стыд за проделанную работу.       — Не аккуратно, не профессионально, грязно. Я оставила кучу улик, меня должны были поймать на следующий день, но никто не искал. Полиция списала всё на уличную банду, потому что Дженни была из богатой семьи, я была не единственной над кем она издевалась. Поэтому, мою фамилию даже не упомянули.       Она надломила кусочек шоколада, задерживая его у рта, а затем медленно протянула его к Дженни. Та опешила, но рот приоткрыла, слегка дотрагиваясь языком до пальцев Лисы. Это было коротким, но странным мгновением, которое хотелось запомнить.       — Через неделю ко мне подошёл мужик на рынке. Он был одет как мажор и был не азиатом, а американцем. Сказал, что знает кто я, кто убил Дженни, что ему нужны такие, как я. Проще говоря, предложил мне работу, на которую я согласилась не думая. У меня не было денег, не было будущего, я даже не могла позволить себе купить обезболивающее, приходилось терпеть до скрежета зубов.       — Ты стала убивать на заказ?       — Да. Сначала это были плохие люди: наркоторговцы, насильники, такие же убийцы. Куратор, этот самый мужик, учил меня как не оставлять следов, как выбирать место, как сваливать от полиции. Он дал мне всё: новую жизнь, новое имя, документы. Я не отказывала себе ни в чем; сотни посещённых стран, безумное количество брендовых шмоток, роскошные квартиры, личные повара... — Вдруг она замолчала, подбирая подходящие слова.       — А потом я поняла, что убиваю не только плохих. Куратор давал заказы на обычных людей: свидетелей, неверных жён, конкурентов по бизнесу. Платили хорошо, поэтому было плевать. Я убивала много лет, в разных городах, в разных образах, под разными именами. Никакие кошмары или призраки не преследовали меня, потому что у меня попросту не было времени думать об этом. Каждый день — новый заказ. Не было заказов, были клубы, друзья и интрижки на одну ночь, пока я не остановилась здесь.       — Ты не могла остановиться? — тихо спросила Дженни, задумываясь над рассказом девушки. Что было бы, если бы она была на ее месте? Она поступила бы так же?       Нет. Духа бы не хватило. Её попросту довела бы до суицида ситуация с той задирой.       — Нет. Да и, наверное, не хотела. Мой куратор не отпустил бы меня, я была его лучшим "творением".       — А выстрел? Кто стрелял в тебя?       — Может быть, его конкуренты, а может быть его же люди, которым надоело, что я получаю лучшие заказы. Не знаю. В этом деле никогда не узнаешь кто твой друг, а кто твой враг. Это тяжелая схема. Но факт остаётся в том, что меня привезли сюда, чтобы закопать, но я сбежала и приползла к тебе, — последние слова были произнесены более радостно, нежели равнодушно.             — Теперь ты точно знаешь, я убивала не просто так, я убивала на заказ, и хороших, и плохих. Оправдания мне нет.       — Ты не выбирала, — тихо пробормотала Дженни, боясь ошибиться в словах. — Тебя выбрали и переделали под себя.       Лиса усмехнулась, покачав головой. Ей было приятно, что Дженни ищет ей оправдание, но...       — Это не оправдание.       — Это объяснение, — девушка придвинулась ближе, беря тонкую руку Лисы, крепко сжимая её. — Я не говорю, что ты не виновна, просто теперь я понимаю почему ты стала такой. Понять не ровно оправдать.       — Кимми, — снова это прозвище, заставляющее спину Дженни невольно дрогнуть. — Ты правда думала, что найдёшь покой здесь? — Она ответно сжала её руку, переплетаясь пальцами. — Лес, снег, нереальные условия для жизни, ни души на сотню километров.       — Да, — в голосе не было уверенности, но была искренность.       — Послушай меня, — придвинувшись почти вплотную, Лиса слегка стукнулась лбом о лоб Дженни, все ещё держа её за руку. — Я может и не подарок, может и сделала в жизни такого, что тебе и в страшном сне не приснится, но я хотя бы живу по-настоящему. Я дохрена ошибаюсь, я погрязла в дерьме, но я не прячусь. Не прячусь, понимаешь? — на одном дыхании проговаривает она, мельком глядя на губы напротив.       — Я не прячусь.       Голос Дженни был томным, словно и не её. Она чувствовала тёплое дыхание Лисы на себе, будто бы впитывая, ведь расстояние дозволенного было уже давно нарушено.       — Прячешься. Ты могла бы жить как нормальный человек — в городе, с людьми, с работой, с... — запинаясь, она откашливается. — С тем, кто будет ждать тебя дома, кто будет любить тебя просто за то, что ты есть.       — А если я не хочу?       Лиса на мгновение замерла, переваривая этот тихий, почти беззащитный вопрос. Отблески пламени плясали в её расширенных зрачках, делая взгляд одновременно диким и совершенно потерянным. Она не привыкла к такому. К тому, что кто-то так легко отказывается от нормальной жизни только из-за какого-то там никому ненужного мнения.       Она не ответила словами. Слова в этот момент казались ей фальшивыми, ненужной шелухой, которая только разрушит возникшее между ними хрупкое, звенящее напряжение. Вместо этого Лиса, медленно, давая Дженни время отстраниться, сократила те жалкие миллиметры, что ещё оставались между их лицами. Её дыхание, пахнущее шоколадом и чем-то терпким, свойственным только ей, смешалось с дыханием Дженни.       Их губы наконец соприкоснулись, Лиса целовала не жадно, не требовательно, а спокойно, но при этом не теряя ту самую уверенную настойчивость с какой делала всё в этой жизни. Её губы были мягкими, чуть липкими от растопленного шоколада, и Дженни, сама того не ожидая, ответила. Сначала робко, почти испуганно, одними лишь губами, но потом, когда рука Лисы скользнула вверх по её шее, зарываясь пальцами в волосы, Дженни тихо, почти жалобно выдохнула в этот поцелуй.       Это действо сломало в Лисе последние барьеры сдержанности. С губ сорвался низкий гортанный стон, она углубила поцелуй с такой силой, что Дженни пришлось упереться ладонями в пол, чтобы не опрокинуться назад. Язык Лисы ворвался в её рот настойчиво, почти грубо, и Дженни ответила тем же, хватаясь за плечи брюнетки, впиваясь ногтями в кожу сквозь тонкую ткань. Одеяло сползло с их плеч и было отброшено в сторону резким движением, потому что холода больше не существовало. Существовал только жар между ними.       Лиса рывком потянула вверх край своей красной футболки. Дженни прервала поцелуй лишь для того, чтобы стянуть её через голову, и это было похоже на схватку. Движения стали быстрыми, почти яростными, дыхание сбилось окончательно. В свете огня кожа Лисы казалась золотистой, а шрамы, о которых та рассказывала, теперь были для Дженни не просто изъянами, а частью её историей. Знаком того, что она выжила.       Дженни, повинуясь внезапному голоду, прильнула губами к выступающим ребрам Лисы, оставляя влажную дорожку поцелуев, очерчивая языком каждый шрам. Заношенные бинты всё ещё опоясывали туловище, и Дженни вела губами вокруг них, будто благодаря за то, что рана затягивается, что тогда она всё сделала правильно, что Лиса осталась жива и сидит сейчас перед ней, тяжело дыша.       Лиса замерла лишь на секунду, её руки повисли в воздухе, не зная куда себя деть, но эта секунда миновала, и она с привычной силой рванулась к пуговицам на рубашке Дженни. Её пальцы, привыкшие к точным и жестоким действиям, сейчас срывали пуговицы одну за другой, не заботясь о том, что одна из них отлетела и покатилась по деревянному полу. Она стянула рубашку с плеч Дженни, обнажая бледную, давно не видевшую солнца кожу, и тут же припала губами к открывшейся ключице, втягивая кожу, прикусывая её до лёгкой боли и оставляя первый багровый след.       Дженни всхлипнула, откидывая голову назад, тем самым подставляя шею под жадные губы Лисы. Руки брюнетки скользнули по её спине, расстёгивая застёжку бюстгальтера с той же грубой поспешностью, и через мгновение Дженни почувствовала, как горячие ладони накрывают её грудь, сжимают с силой, граничащей с болью, и от этой боли по телу разливается волна острого, прежде незнакомого наслаждения. Лиса опустила голову ниже, вбирая губами сосок, Дженни застонала уже в полный голос, не сдерживаясь, потому что сдерживаться больше не имело смысла. Её пальцы зарылись в чёрные волосы Лисы, притягивая ближе, требуя больше.       В хижине стало невыносимо жарко, их тела сплелись перед печью и каждое прикосновение было пропитано не просто желанием, а чертовой жаждой обладания. Лиса, удерживая вес на одном локте, второй рукой исследовала тело Дженни, спускаясь ладонью по животу, к бёдрам, сжимая их до синяков, разводя колени в стороны. Дженни выгнулась навстречу, её руки царапали спину Лисы, находя старые рубцы и оставляя новые следы ногтями.       Когда пальцы Лисы коснулись её клитора, Дженни вскрикнула более от неожиданности, нежели от удовольствия. Впиваясь зубами в плечо брюнетки, она пыталась притупить то самое невыносимое, концентрированное удовольствие, пронизывающее каждую клеточку тела.       Лиса же, не останавливалась, она двигалась внутри неё, постепенно заполняя собой, задавая ритм, который становился всё интенсивнее, всё глубже, всё беспощаднее. Дженни металась под ней, сминая откинутое одеяло, царапая деревянный пол, выкрикивая её имя сорванным, охрипшим голосом.       Это не было похоже на нежность. Это было похоже на сражение двух одиноких, искалеченных душ, которые наконец нашли способ выплеснуть всю накопившуюся за годы боль, ярость и голод. Каждое движение, каждый толчок, каждый сорванный с губ стон был актом не только страсти, но и разрушения тех стен, которые они обе так тщательно возводили вокруг себя. Стены одиночества, страха и недоверия рушились с грохотом, погребая под своими обломками всё, что было до.       Лиса не сбавляла темпа, чувствуя, как тело Дженни сжимается вокруг её пальцев, как её дыхание становится прерывистым и частым. Она наклонилась к самому уху Дженни и прошептала сорванным, низким голосом что-то неразборчивое, то ли приказ, то ли мольбу.       Тело Дженни, будто бы ответно выгнулось дугой, а с губ сорвался протяжный, почти звериный крик, эхом разлетевшийся по ветхой хижине. Лиса продолжала двигаться, продлевая удовольствие, пока Дженни не обмякла под ней, обессиленная, дрожащая, с мокрыми от выступивших слёз ресницами.       Только тогда Лиса остановилась, тяжело дыша, уткнувшись лбом в плечо Дженни. Их тела, скользкие от пота, всё ещё были сплетены воедино. В печи догорали последние угли, но им было тепло.       В этой тишине, нарушаемой лишь их неровным дыханием, до Дженни вдруг начало доходить, что страсть, которую она только что испытала — не была просто сексом. Это было что-то, чего она раньше не знала, но хотела бы узнать до конца.