Солнечный бард

Они ехали уже третий день. Равнина сменилась холмами, холмы - редкими перелесками. Солнце палило немилосердно, и даже лошади шли медленнее, повесив головы. Горели чувствовала себя странно. Впервые в жизни у неё не было дома, к которому нужно возвращаться. Впервые она просто ехала и ехала, не зная, что будет за следующим холмом. И рядом была Алёна. «На исходе - лунный бард & Сны Саламандры» - Треск пламени шепчет свою колыбель, сегодня опять обещали метель. И бледные пряди игривым объятьем щекочут мне руки, и вьётся лоза. Я шрамы читаю на коже - «не тронь». Худые лопатки мне режут ладонь. И лунный свет гладко щекочет лопатки. А ты мне опять не посмотришь в глаза. Алёна ехала чуть впереди, напевала что-то тихое, перебирала струны лютни, которую не забыла забрать из таверны перед тем, как её схватили. - А на севере нас с тобой кличут злобными, мерзкими и кровожадными зверьями. На исходе времени. От седла до стремени прядётся незримая тонкая нить. Но мне суждено нас с тобой погубить. От сапог до темени мне не хватает времени. Мне не хватает времени, мне не хватает времени, мне не хватает времени. Морозит, кусает ладонь стальной нож. Ты тихо смеёшься и искренне лжёшь, и вкрадчивой лаской коварная маска, манит к себе ближе - «иди, не боясь». Все рваные шрамы - одни на двоих. Вдвоём одиноких, едва ли живых, я видел так много, но снова дорога зовёт, и мы скачем с тобою, смеясь. Голос у неё был негромкий, но чистый, и Горели нравилось слушать, даже слов не разбирая. - А на западных поприщах знают все дети, что мы с тобой оба кошмарные, злые чудовища. На исходе ярости, от греха до святости. Вдруг вспыхнет вновь шрамов твоих череда, клеймом обожжёт, сердце взвоет когда от постыдной жалости, мне не хватает ярости, мне не хватает ярости, мне не хватает ярости, мне не хватает ярости. На исходе наших дней нам хотелось бы стать смелей, умыть бледные руки от крови густой. Но мне не хватило сил крикнуть «постой» Ты рождён убивать королей, а мне с каждым днём все холодней. - Смотри, - вдруг сказала Алёна, перестав петь и указав рукой вперёд. Горе прищурилась. На дороге, прямо по курсу, стояли трое. А может, четверо. Лошади, люди, в руках что-то блестит на солнце. - Грабители, - коротко сказала Лиза. - Здесь это бывает. Она натянула поводья, останавливая жеребца. Алёна остановилась рядом. - Объехать можно? - Не получится. Здесь одна дорога. А по холмам лошадей гнать - только ноги переломают. Горели смотрела на приближающихся всадников. Четверо. Мужики крепкие, с заросшими рожами, одеты кто во что горазд. У одного аркан на седле, у другого - старая винтовка, у двоих - топоры и ножи. - Горе, - тихо позвала Алёна. Горе обернулась к ней. Посмотрела на её руки - тонкие пальцы, непривычные к оружию. На глаза - спокойные, но настороженные. - Держи, - сказала Лиза и вытащила из ножен свой меч. Она протянула его Алёне рукоятью вперёд. Та замерла. - Ты чего? - Бери. Если что - бей. Не думай, просто бей. Поняла? Алёна взяла меч. Он был тяжёлым для неё, она держала его двумя руками, но взгляд стал собранным. - А ты? Горели усмехнулась и вытащила из-за пояса длинный нож. Обычный, рабочий, которым она и дрова рубила, и мясо резала. И людей тоже приходилось. - Я справлюсь. Грабители подъехали ближе. Остановились в десятке шагов, разглядывая двух девушек. Главный, с винтовкой, ухмыльнулся щербатым ртом. - Гляди-ка, бабы. И лошади у баб хорошие. Слезайте, красавицы, поговорим. Лиза тронула жеребца, выезжая чуть вперёд, загораживая Алёну. - Проезжайте мимо, - сказала она ровно. - Нечего нам делить. - Ой, нечего? - заржал второй, с топором. - А лошадки? А вы сами? Есть чего делить, есть. Главный поднял винтовку, наставил на Горели. - Слезай, сказали. Живее. Горе не шелохнулась. Только пальцы крепче сжали рукоять ножа. - Я сказала - проезжайте. Она знала этот миг. Тот самый, когда слова уже не работают и остаётся только движение. Она ждала, кто дёрнется первым. Дёрнулся тот, что с топором. Пришпорил лошадь, замахнулся. Горели ушла в сторону, жеребец послушно вильнул, и удар топора пришёлся по воздуху. А Горе уже оказалась рядом, и нож вошёл грабителю под бок, туда, где не было защиты. Мужик захрипел, выронил топор и начал заваливаться с лошади. Второй, с арканом, кинулся на неё, раскручивая верёвку. Лиза пригнулась к шее жеребца, аркан просвистел над головой. А сзади вдруг раздался крик. Лиза обернулась. Алёна с мечом в руках отбивалась от четвёртого грабителя. Тот пытался схватить её за поводья, но Алёна тыкала в него мечом, как палкой, неумело, но зло. Кончик меча полоснул мужика по руке, и он отшатнулся, ругаясь. - Молодец! - крикнула Горели. - Держи его! Сама она уже соскочила с жеребца и бросилась под ноги лошади второго. Ножом полоснула по сухожилиям, конь взвизгнул и рухнул, придавив седока. Тот заорал, пытаясь выбраться. Главный с винтовкой целился в Лизу, но боялся выстрелить - свои рядом. Он метался, не зная, кого хватать. Горели вынырнула из-под упавшей лошади и бросилась к нему. Тот наконец выстрелил, но пуля ушла в небо - Горе уже была рядом, вцепилась в ствол, рванула на себя. Мужик не удержался, вывалился из седла. Лиза навалилась сверху, прижала нож к горлу. - Жить хочешь? - прошипела она. Тот закивал, выпучив глаза. - Тогда скажи своим, чтоб убирались. И чтоб я вас больше не видела. Понял? Главный заорал хрипло: - Бросайте! Назад! Те, кто ещё мог двигаться, отступили. Один валялся с пробитой грудью и не шевелился. Второй пытался выползти из-под лошади. Третий, с порезанной рукой, уже сидел на коне и пятился. Горели поднялась, не убирая ножа. Главный вскочил, побежал к своей лошади, вскочил в седло. - Ты пожалеешь, сука! - крикнул он уже издалека. - Мы тебя найдём! Горе не ответила. Смотрела, как они уезжают, подбирая по дороге раненого. Стало тихо. Только лошади всхрапывали да где-то птица кричала. Она обернулась к Алёне. Та всё ещё сидела на кобыле, сжимая меч побелевшими пальцами. Лицо белое, глаза огромные. - Отдай, - сказала Горели тихо и забрала у неё меч. Алёна кивнула, но, кажется, не слышала. Горе подошла ближе, положила руку ей на ногу. - Ты молодец, - сказала она. - Ты справилась. Испугалась? Алёна посмотрела на неё. Медленно выдохнула. - Руки трясутся, - призналась она. - А ты... ты как так быстро? - Привыкла, - Горели пожала плечами. - Жизнь здесь такая. Она вытерла нож о штаны убитого, вложила в ножны. Подошла к своей лошади, проверила, цела ли. - Едем дальше, - сказала она. - Подальше отсюда. Пока они не очухались. Алёна кивнула и тронула поводья. Они поехали рысью, оставляя за спиной тела и кровь на пыльной дороге. Через час Алёна заговорила первой. - Горе. - А? - Я никогда не держала меча в руках. До сегодняшнего дня. - А сегодня держала. И даже порезала одного. Алёна слабо улыбнулась. Она покачала головой и протянула руку, коснулась пальцев Горе, лежащих на поводьях. - Ты странная. Ты меня спасла от костра, от грабителей, кормишь, поишь, лошадь дала. За что? Горели долго молчала. Потом ответила, не глядя на неё: - Ты первая, кто со мной как с равной говорил. Не как с девкой-сорванцом, а как с человеком. И ты поёшь красиво. Мне нравится слушать. Алёна сжала её пальцы. - Тогда я буду петь тебе каждый день. Договорились? Горе наконец посмотрела на неё и улыбнулась. Коротко, одними уголками губ. - Договорились. Они отъехали далеко. Холмы остались позади, впереди снова тянулась равнина, поросшая жёсткой травой. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в оранжевые и красные цвета. Горели ехала молча, всё ещё сжимая поводья одной рукой. Вторая рука болела - в схватке она порезалась о чужой нож, но не заметила сразу. Теперь запястье саднило. - Остановимся? - спросила Алёна. - Лошадям передохнуть надо. И ты бледная какая-то. - Нормально, - буркнула Горе, но спешилась первой. Они выбрали место у небольшого ручья, метрах в пятидесяти от дороги. Горели расседлала лошадей, пустила их к воде. Сама села на траву, прислонившись спиной к камню, и закрыла глаза. Алёна подошла, села рядом. Молча взяла её руку, размотала тряпицу, которой Лиза наспех перетянула порез. - Грязная тряпка, - сказала она строго. - Так нельзя. Заражение будет. - Откуда ты знаешь? - Горели приоткрыла один глаз. - Книги читала. Там про лечение написано. И в монастыре лекарь был, я смотрела. Алёна достала из своей котомки чистую тряпицу, отлила воды из фляги, промыла рану. Горе морщилась, но терпела. - Ты как лекарь, - сказала она тихо. - Я бард. Барды тоже много чего знают. И лечить, и рассказывать, и петь. Она ловко перевязала руку, затянула узел. Подняла глаза на Горе. - Ты сегодня как волчица дралась. Злая, быстрая. Я даже испугалась сначала. Горели хмыкнула. - Волчица, значит. - Волчонок, - поправила Алёна и улыбнулась. - Ты же ещё молодая. Семнадцать всего. Волчонок, который уже умеет защищаться. Лиза посмотрела на неё. В закатном свете волосы Алёны казались золотыми, глаза блестели. - А ты, - сказала Горели негромко, - ты как солнце. Светишься вся. Даже когда страшно, ты светишься. Алёна удивилась. - Солнце? - Ага. Ты поёшь, и вокруг светлее становится. И сама ты... тёплая. - Горе отвернулась, уставилась на лошадей. - Солнечный бард. Повисла тишина. Алёна смотрела на неё, на острый профиль, на фиолетовые волосы, упавшие на лицо, на руки, сложенные на коленях. - Волчонок, - повторила она тихо. - Маленький серый волчонок, который спас меня от костра. Никто никогда меня не спасал. - Теперь есть кому, - буркнула Горе в сторону. Алёна протянула руку и убрала прядь волос с её лица. Горели дёрнулась, но не отстранилась. - Можно я буду тебя так называть? - спросила Алёна. - Волчонок? - Называй как хочешь, - ответила Горе вполголоса. - Ты теперь всё равно от меня не отвяжешься. - Не отвяжусь, - согласилась Алёна. Они сидели у ручья, пока солнце не село совсем. Горели развела костёр, Алёна достала последние лепёшки. Ели молча, передавая друг другу флягу с водой. Когда стемнело, Лиза легла на спину, глядя в звёздное небо. Алёна устроилась рядом, на расстоянии вытянутой руки. - Спой, - попросила Горели. - Что-нибудь тихое. Алёна задумалась. Потом запела негромко, почти шёпотом. Песня была без слов, просто мелодия. Горе закрыла глаза. Слушала. - Солнечный бард, - прошептала она, уже засыпая. - Мой солнечный бард. Алёна улыбнулась в темноте и тихо ответила: - Спи, волчонок. Я постерегу.

***

Они ехали уже неделю. Равнины сменялись редкими лесами, леса - холмами, холмы - высохшими руслами рек. Горели знала эти места - когда-то давно, ещё ребёнком, она ходила с отцом до самой границы, торговать. Но сейчас всё выглядело иначе. Или это она сама изменилась. Горе ловила себя на том, что всё чаще смотрит на Алёну. Как та сидит в седле - прямо, легко, будто родилась верхом. Как поправляет волосы, когда ветер бросает их в лицо. Как улыбается чему-то своему, глядя на закат. Она замечала каждую мелочь. То, как Алёна морщит нос, если что-то не нравится. Как трогает струны лютни перед тем, как запеть. Как протягивает флягу с водой, каждый раз проверяя, напилась ли та. - Ты чего на меня смотришь? - спросила Алёна на привале, когда Горели в очередной раз застыла с ложкой в руках, глядя на неё. Горе отвернулась, уставилась в костёр. - Ничего. Так просто. Алёна усмехнулась, но ничего не сказала. Вечером они сидели у огня. Горели чистила меч - дело привычное, руки помнили каждое движение. Алёна перебирала струны, наигрывая что-то грустное. - О чём песня? - спросила Горели, не поднимая головы. - О любви, - ответила Алёна. - О том, как двое встретились и не смогли расстаться. Горе замерла на мгновение, потом продолжила водить тряпицей по лезвию. - И что, расстались? - Нет. Остались вместе. - Хорошая песня. Алёна перестала играть. Посмотрела на Лизу долгим взглядом. - Ты когда-нибудь любила? - спросила она тихо. Горели хмыкнула. - В нашем поселении не до того было. Работа, драки, защита. Не до любви. - А сейчас? Лиза подняла голову. В темноте глаза Алёны блестели, отражая огонь. - Сейчас не знаю, - честно ответила она. - Кажется, начинаю понимать, про что эти песни. Алёна молчала. Потом протянула руку и коснулась щеки Горели. Та замерла, не дыша. - Волчонок, - прошептала Алёна. - Ты такая тёплая. Горе не знала, что ответить. Она вообще перестала что-либо понимать, когда пальцы Алёны легли на её кожу. В груди стало тесно, сердце забилось где-то в горле. - Алёна... - выдохнула она. - Что? Лиза сглотнула. Слова не шли. Вместо них внутри росло что-то большое, тёплое, пугающее. Она хотела бы сказать, но не умела. Никогда не училась говорить такие вещи. Вместо ответа она сама потянулась к Алёне. Медленно, будто боясь спугнуть. Прижалась щекой к её ладони, закрыла глаза. Алёна вздохнула, погладила большим пальцем её скулу. - Глупый волчонок, - сказала она ласково. - Совсем ещё маленький. - Не маленькая, - буркнула Горели, не открывая глаз. - Я взрослая. - Взрослая, - согласилась Алёна. - И очень смелая. И добрая. И красивая. Горе дёрнулась, хотела возразить, но Алёна не дала - притянула её ближе, обняла одной рукой за шею. - Молчи, - сказала она. - Просто посиди так. Они сидели у костра, прижавшись друг к другу. Лиза чувствовала, как бьётся сердце Алёны, чувствовала её дыхание на своих волосах. И внутри разрасталось то самое чувство - тёплое, огромное, накрывающее с головой. Она любила. Впервые в жизни, по-настоящему. Не за то, что Алёна пела, не за то, что спасла её от одиночества, а просто за то, что она есть. За её голос, за её смех, за то, как она смотрит на звёзды и как перевязывает раны. - Я никому не дам тебя в обиду, - прошептала Горели в темноту. - Никогда. Алёна поцеловала её в макушку. - Знаю, волчонок. Знаю. Ночью Горе долго не могла уснуть. Смотрела на спящую Алёну, на её светлые волосы, разметавшиеся по седлу, подложенному под голову, на спокойное лицо. И думала о том, что теперь ни за что не отпустит её. Никуда. Никогда. Утром они снова сели на лошадей и поехали дальше. Солнце вставало за их спинами, освещая дорогу. Горели ехала чуть позади, смотрела на прямую спину Алёны и улыбалась. - Ты чего там улыбаешься? - спросила Алёна, обернувшись. - Просто так, - ответила Горе. - Хороший день. Алёна прищурилась, но спрашивать больше не стала. Только улыбнулась в ответ и тронула поводья, пуская лошадь рысью. Горе пришпорила жеребца, догоняя её. Ветер бил в лицо, фиолетовые волосы развевались за спиной. Впереди была дорога, новые земли и та, ради которой хотелось жить.