Глава III.
6 марта 2026 г., 10:50
Боксовый склад на городской окраине. Крохотная, ярко освещенная ячейка, на полках для хранения – предметы, почти между собой не связанные: бутылки с антифризом, разбитое зеркало, мотки веревки, крысиный яд, тепловентиляторы и многое, многое другое. Здесь с трудом помещается письменный стол, два стула и двое человек. Я стою на пороге, спрятав руки в карманах пальто, в то время как позади меня – прохладный сумрак.
– Подлинное, неизбежное и единственное Решение состоит в том, что Решения нет, девочка моя! Никогда не будет общественного устройства, сколько-нибудь близкого к совершенству! – утверждает Генри Стивенс, то и дело поправляя сползающие на нос очки.
Он сидит за письменным столом и ведет неведомый мне подсчет на калькуляторе. На столе стоят: стеклянная пепельница с трещиной на дне, позолоченная касса с выдвинутым денежным ящиком и печатная машинка, с заправленным листом дешевой бумаги.
В сорок лет Генри Стивенс опубликовал свой единственный роман – «Город на изломе» – и, по моим меркам, это случилось не так давно. Сейчас этот человек находится на пороге старости, но его всё ещё считают писателем и ждут от него новых откровений.
– Вы такой умный, мистер Стивенс!
У полки с антифризом стоит, восхищенно взирая на патрона, молодая девушка. Она сжимает в озябших пальцах прозрачный пакет, в котором виднеется коробка из-под розового фена. Её зовут Алекс, и она – очередной «ангел смерти» в «Выходе».
Мужчина усмехается, весело поглядывая на меня. Слова о Решении ему не принадлежат, и мы оба знаем это. Он лишь хочет сказать мне, что разочарован в молодости и что Алекс, возможно, глупа.
У девушки мальчишеская энергетика. Густые каштановые волосы, глаза Бэмби, улыбка Сатира. Длинное черное пальто распахнуто, вязанный зеленый шарф свешивается до пола.
– Изольда заказывала фен, и я оставила у нее красную туфлю. Просто, чтобы вы знали.
– Зачем ты это сделала? – спрашивает Генри, протягивая руку.
– Так интереснее, разве нет?
Алекс отдаёт Генри несколько хрустящих банкнот. Мужчина неуверенно качает головой.
– Может начаться истерия.
– Кто такая Изольда? – спрашиваю я.
– Бережинская. Прима-трансвестит из «Дивайн».
Алекс мягко поправляет старика:
– Не трансветит, а дрэг-квин, мистер Стивенс.
– Да плевать мне. Положи коробку на полку и сядь, наконец.
Он набирает несколько слов на машинке, одним пальцем, потом хочет закурить, но не находит огня.
– Мой мальчик, – обращается он ко мне. – Есть зажигалка?
Алекс опережает меня в стремлении услужить ему, и смотрит на меня насмешливо. Она думает, мы с ней соперники, а я даже не пошевелился, потому что бросил курить задолго до того, как в Европу завезли табак.
– Прошло нормально? – спрашивает Генри, не отвлекаясь от работы и даже не замечая, кто угостил его огнем.
– Да, мистер Стивенс. Фен упал в ванную, Изольда мертва.
– Молодец, – Генри отдаёт польщенной девушке банкноту, остальные прячет в кассу, и с грохотом задвигает ящик.
Он смотрит на меня и говорит:
– Если бы не все эти несчастные, я бы давно закончил второй роман, но ведь кто-то должен…
Для начала он милосердно помог уйти своей жене, потом стал помогать всем страждущим, но уже за деньги. А все эти «ангелы смерти», что работают на него, они думают, что это оригинально.
– Чем ты занимаешься, Алекс? – интересуюсь я, взглянув на девушку. – Кроме того, что кидаешь электроприборы в воду.
– Я – поэтесса! – гордо признаётся девушка. – Псевдоним – Глуми Сандэй.
Генри морщится, набивая на печатной машинке очередной набор букв и раздраженно поправляя очки.
– Ого! – я изображаю восхищение. – Можешь что-нибудь прочесть?
– Конечно! – Алекс самодовольно улыбается, расплавляя плечи. – Я не стесняюсь.
Она говорит:
– Вещь новая, называется «К смерти», – и прокашливается.
Приди ко мне, возьми меня.
Я всё слабей день ото дня.
Я чащу жизни расплескал,
Когда рукой водить устал
В палитре красок чёрно-серых.
В них растворилась сила веры.
Приди ко мне, возьми меня.
Мне не согреться от огня,
Но я во тьме нашёл приют,
Где бесы манну подают
Тоской израненной душе,
Во тьму сошедшей в неглиже.
Приди ко мне, убей меня,
Сманив покоем забытья!
Я средь теней в усталой мгле
Тоскую тщетно по тебе.
Ты любишь тех, кто не зовёт,
Кто за тобой в цепях идёт.
Засмотревшись в пустоту, она читает вдохновенно, но, дослушав, я всё же говорю: – Пошлятина. – Что?! – возмущается девушка и её взгляд мгновенно становится враждебным. Стивенс устало проводит по лицу руками, а потом начинает массировать виски. – Да как ты смеешь так говорить? Кто ты вообще такой?! – Ты слышала про слом культурных барьеров? – спрашиваю я. – Да, это когда романтизируют суицид, – покраснев, Алекс принимает оскорбленный вид, и смущенно чешет нос. – Тебе не кажется, что это банально? Я улыбаюсь ей. Возня. Замок из песка за час до прилива. Она, миллионы до неё и миллиарды после. – Нет, не кажется, – Алекс встаёт, поглядывая на Генри в надежде, что он заступится и убирает с пальто невидимый мусор. – Ничуть. – Твои стихи безвкусны, особенно для «ангела смерти», но последнее двустишие удивительно точно. – «Удивительно точно»! – передразнивает она. – Сноб! Раздраженная, обиженная, она подходит ко мне, и толкает в грудь. По инерции я делаю несколько шагов назад, в сумрак коридора. Генри взволнованно привстаёт, но вскоре опять садится. – Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать! Я ещё стану знаменитой поэтессой! – она убегает из ячейки. – Вот увидите! – Милая, не слушай его! – кричит ей вслед Стивенс. – Куда ты? На завтра есть клиент! Я возвращаюсь из темноты, вхожу в освещенный бокс, и он переводит на меня укоризненный взгляд. – Зачем ты так жесток, Феликс, – мужчина осуждающе качает головой. – Стихи и правда говно, но она убежала, и кто теперь поможет тому бедняге? Пожав плечами, я говорю: – Я помогу.***
Мне наскучило моё лицо. Бесчисленное количество раз я пытался изменить его, полосовал и ложился под ножи безумцев, но оно всегда возвращалось в прежнее состояние, из-за чего мне пришлось пройти через множество курьёзов. А Джованни выписывает его на холсте с маниакальным удовольствием, то и дело прикладываясь к рому. – А что насчет тебя? – спрашиваю я, замерев на нелепом барочном стуле. – Почему после «Подсолнухов» ты перешел на портреты? – Подруга графини Свон заказала для себя, а потом сработало сарафанное радио, и я стал модным портретистом, – отзывается художник. – У меня просто не остается времени на что-то ещё. – И вот, у тебя появилось время, но ты тратишь его на меня. – Твой портрет – совершенно особая история. Карр прячется за мольбертом, и поэтому мне приходится присматриваться, но мне определенно не кажется, что у него стоит. – Джованни, – говорю я. – У тебя эрекция. – Надеюсь, это не проблема? – неожиданно будничным тоном осведомляется он. – Тебя хочет моё тело. – А ты? Я замечаю краешек его влажных губ. Он улыбается. Ему приятно русло, в которое входит наш разговор. – Что я, если не моё тело? – Но ведь ты не торопишься. – Не люблю, когда вульгарно. – По-твоему страсть вульгарна? – Не обязательно торопиться, чтобы выразить страсть. Джованни останавливается. Руки его дрожат, и он откладывает кисть. Делает несколько глотков прямо из горла. Он попросту пьян. – Можно кривить душой, Феликс, но невозможно кривить телом, – проговаривает он. – Женщины кривят телом, когда имитируют оргазм. Актеры, снимающиеся в фильмах для взрослых, кривят телом постоянно, но я молчу об этом, чтобы не испортить момент для Джованни. – Женщины! – бросает Карр, почти презрительно. – Ты видишь в этой комнате хотя бы одну? Сейчас, когда он говорит «женщины», он имеет в виду «богатые распутные старухи». Я насиловал и сажал на кол, то же самое проделывали со мной. Меня распяли через день после Христа, и я провисел на кресте две недели, прежде чем меня, отнюдь не единогласно, признали мёртвым. Всё потому, что еще одно чудо человечество бы не вынесло. Я зову: – Джованни. И Карр, в изнеможении, срывается ко мне, а я порывисто поднимаюсь ему навстречу, будто только этого и ждал. Я даже не могу сказать, что он обнимает меня крепче других или что целует слаще. Одежда летит на пол, кожа вспыхивает от жадных касаний, тела бездумно льнут и горячо скользят, тесно сплетаясь. Его язык по моим бедрам, его волосы сквозь мои пальцы. Сладко, остро, солоно или пряно – я не различаю вкусов, мне только жаль. Ведь он так самозабвенно нежен в попытке слиться со мной в одно целое, а для меня наша близость на полу мастерской – лишь очередной сеанс позирования. Позже Джованни скажет мне, что он представлял наш первый раз иначе. Мы будем голыми, будем согревать друг друга всё там же, на полу в его мастерской. С блаженной улыбкой на мягких губах он будет играть с моими волосами, пока я, положив голову ему на грудь, буду слушать, как механизм часовой бомбы внутри него отсчитывает мгновения до конца. Карр признается, что ему дважды снилось, как он вносит меня на руках в будуар мадам Дюфренн, и мы любим друг друга на ее роскошной кровати. Я прысну смехом, а ему будет абсолютно всё равно, что это был сон, а не фантазия.***
Организация «Выход» – не изобретение Генри Стивенса, и сам Генри, в отличие от его зачарованных «ангелов смерти», прекрасно об этом знает. Новизной не веет даже от её названия. Я пришёл по адресу, в многоквартирный кирпичный дом цвета ржавчины, узкий, плоской крышей устремленный в серое небо. Я звоню в нужную дверь – чтобы придать себе более демократичный вид, я собрал волосы и сменил кремовое пальто на короткую черную куртку. У меня в кармане моток веревки, который «выпирает». Заказчика зовут Питер, и Генри считает, что это важно. Ему кажется, клиентам приятно, когда «ангел» зовет их по имени за мгновение до конца. Питер открывает мгновенно. Он – загнанный блондин средних лет, взволнованный, если не сказать – взвинченный. Пропуская меня в тесную квартиру, он говорит: – У меня всё готово. Стены небрежно выкрашены черным. Окна заклеены газетными листами. Из обстановки – только старый матрас на полу и шаткий деревянный стул. Прямо над ним в потолке тускло поблескивает крюк от люстры, к которому привязана петля. – Прошу прощения, Питер, – говорю я, глядя на неё. – Но «Выход» отказывается от любых гарантий в случаях, когда заказчик использует свои материалы. – Я уверен в своей веревке, – резко отзывается мужчина. – Я хочу использовать её. – В ней есть что-то особенное? – Анна сушила на ней своё бельё. – Что ж, – кротко улыбаюсь я. – Это ваше право. Питеру неловко. Он мнется у черной стены, поглядывает на меня, и я говорю: – Оплата вперед. Спохватившись, он достаёт из заднего кармана мятые, влажные купюры и, наскоро разгладив их, подаёт мне, а потом вдруг говорит: – А у вас засос на шее. Пряча деньги, я отзываюсь: – У меня страстный любовник, – Питер мгновенно осекается. – Приступим? – Пора, да? И он, неуверенно подойдя к стулу, отказываясь от моей поддержки, осторожно взбирается на него. Стул под ним скрипит, шатается, и норовит сложиться. Мужчина, дрожа всем телом, надевает на себя петлю. Глазами, наполненными страхом и слезами, он смотрит прямо перед собой. Мне приходилось бывать висельником, но я всё же не знаю наверняка, каково это, потому что передо мной никогда не стояло перспективы умереть. Мне доступна только агония боли – агония, как развлечение. Я только догадываюсь, что это, должно быть, отчаянно страшно, когда ты смертен. Редкий мертвец рядом со мной не лил слез, и не молил о пощаде перед тем, как его вздергивали. Я смотрю на заказчика снизу-вверх, в монохромном сумраке его квартиры, и спрашиваю: – Последнее слово, Питер? – Я ужасный человек и я не могу с этим жить, – проговаривает мужчина, словно мантру. Я спрашиваю, нарушая протокол: – Ужасный? – Я толкнул жену, и она потеряла ребенка. Она была на шестом месяце, а мне вдруг стало страшно становиться отцом. – А умирать тебе не страшно, Питер? Даже я не знаю наверняка, есть ли что-то там, за настоящей гранью. – Какая разница? – заказчик неуклюже переминается с ноги на ногу, пытаясь удерживать равновесие на хлипком стуле. – Я заслуживаю смерти! Преимущество вечной жизни в том, что я избавлен от подобной рефлексии. – Тогда, значит, ты готов? – Нет! – выкрикивает вдруг дрожащий мужчина, но я резко выбиваю стул у него из-под ног. Всё, как обычно – конвульсии, хрипы, попытки высвободиться, однако, это продолжается недолго. Веревка обрывается, и раскрасневшийся Питер, хватая ртом воздух, обрушивается. Я говорю: – В случае неудачи услуга считается оказанной, если заказчик использовал свои материалы. Мужчина, скрючившись на полу, кашляет, хватая себя за горло. Думаю, он поживет еще. Я говорю: – Всего хорошего, Питер.***
Таксист соблазнился щедрыми чаевыми и согласился подождать меня. Я пригнал его далеко за город, туда, где омываются талыми водами дикие рощицы, а ноги путаются в жухлой прошлогодней траве и разъезжаются, когда ступаешь по свежей грязи. Под серым небом, обнадеживающим своей высотой, проходит съемка короткометражного фильма. Ашер Ашман, тощий тридцатилетний брюнет с кудрявой челкой, руководит любительской театральной труппой и мечтает стать знаменитым режиссером. – Легче всего пробиться в кинематограф через хорроры. Обожаю хорроры. – говорит он, с чувством закуривая. – Мой любимый фильм – «Сало́» Пазолини. – Пазолини не задумывал его, как фильм ужасов, – возражаю я, и даже не нужно быть мной, чтобы знать об этом. – Да какая разница, чем он его задумывал?! – Ашер забирает у меня бумажный пакет с едой и заглядывает в него. – А ты кофе взял? Молодой мулат в белой викторианской сорочке, весь в грязи, ползет в никуда через поле, съемочная группа разбрелась – кто отливает в рощице, кто просто отдыхает у одинокого трейлера. – Что вы снимаете? – спрашиваю я. Мы выдвигаемся в сторону трейлера, с трудом переставляя ноги в грязи. – Вещь по мотивам «Возлюбленных мертвецов» Лавкрафта, – бросает Ашман на ходу. – Обожаю Лавкрафта. Вон тот парень в грязи – это Арчи, он репетирует. Арчи чуть ли не ест землю, вгрызаясь в неё дождевым червем. Издали кажется, будто он её трахает. – Ты же знаешь, что Лавкрафт писал «Возлюбленных мертвецов» в соавторстве? – Да какая разница?! Никто не знает этого соавтора, а заявить, что фильм по Лавкрафту – это маркетинговый ход. Откроем его заново! Ты иногда такой зануда, Феликс! – А обязательно снимать в такой грязи?
