L'éternel ephémère

В дни громких премьер в оперных театрах время будто останавливается, а география перестаёт существовать. Италия, Россия, США – где бы я ни был, вокруг меня кружат всё те же люди-маски, что и двести лет назад, и царит всё та же пышно-праздничная атмосфера с тонким намёком на конец времен, который всё никак не настаёт. Сегодня на сцене – очередная версия «Травиаты» Верди, и в антракте публика высыпала вон из зала, чтобы размяться, перекусить и сообщить друг другу последние сплетни под предлогом обмена мнениями. Бархатные ложи, в основном опустевшие, навевают воспоминания о погребальных ячейках сицилийских катакомб. Джованни Карр, чуть неловкий в черном смокинге, сопровождает свою патронессу, мадам Дюфренн, что блистала бы в вечернем платье от Баленсиаги, если бы не её возраст – в такие годы блистать невозможно. Впрочем, мне ли говорить о годах. Она сохранилась неплохо, состарилась с достоинством. Её фигура все еще подтянута, а длинные седые волосы выглядят густыми и здоровыми – не так уж и стыдно быть её сладким мальчиком. Разве что в кустах пересохло. Будь я смертным, боялся бы я старости? Возраст – признак того, что ты живешь, переживаешь год за годом, избегаешь смерти. Если смерть неизбежна, старости не нужно бояться – ей нужно радоваться.   Джованни не знал, что я буду на премьере. Сидя в ложе напротив, я украдкой наблюдал за ним в бинокль, за ним и за его старушкой. Он постоянно напряжен рядом с ней, но при этом делает вид, что уверен в себе и расслаблен. Для опытного глаза эти потуги на «альфонса» выглядят жалкими. Впрочем, думаю, мне не стоит называть мадам Дюфренн старушкой. И всё-таки Джованни удивительно правдиво отыгрывает вежливое безразличие, когда я сталкиваюсь с парой на помпезной парадной лестнице. – О! – восклицает мадам Дюфренн, удивленно распахнув густо накрашенные глаза. – Элоиза! – приветливо улыбаюсь я, и в следующий миг мы, взявшись за руки, радостно целуемся в щеки.  У неё всё такие же мягкие, но холодные руки, и слюнявый рот. Обращение к пластическому хирургу стало отчаянной мерой, но пошло на пользу. – Боже, это ведь Феликс! Как давно мы не виделись? – мадам держит мою руку и, смеясь, обращается к Карру. – Джованни, познакомься, это Феликс Дюплесси, некогда – мой главный сообщник по части городских сплетен! Она берет за руку Карра, и обращается ко мне.    – Феликс, рада представить тебе моего спутника, Джованни Карра, талантливого художника-портретиста. Скоро его работы будут висеть в каждом уважающем себя доме! Наверняка ты что-то уже видел! Я неторопливо киваю, а Джованни Карр будто через силу растягивает губы в вежливой улыбке, когда темные глаза его раздраженно поблескивают. – Рад знакомству!  – Какая встреча! – продолжает восторгаться Элоиза, не замечая ничего. – Феликс, дорогой, где ты пропадал? Ты спешишь? Может быть, мы все вместе – ты, я и Джованни, – здесь она бросает на спутника совершенно очарованный взгляд. – Может быть, заглянем ненадолго в ресторан? Тут подают неплохое шампанское! Ведь нам столько всего нужно обсудить!

***

Я подстроил эту встречу, чтобы свести на «нет» ошалелую скуку и отвлечь себя от фантазий об очередной агонии, но остановимся на том, что это – случайное совпадение. Хрусталь, бук и позолота. Музыка, которую Сати называл «мебилировочной». Приятный полумрак и мало посетителей – едва ли кто-то заходит сюда в антракте. Гибкий официант с вытянутым лицом и глупыми усиками силится нам услужить. – Мне кажется, мы с тобой не виделись вечность, а ты совсем не повзрослел! В чем твой секрет, Феликс? – Элоиза цепко хватает меня за руку, будто и впрямь хочет выпытать правду. – Ты вампир? Купаешься в крови младенцев? Придумайте что-нибудь более оригинальное, мадам. – Лет десять назад, Джованни, – женщина ласково обращается к спутнику. – Феликс был моим частым гостем. – Вот как? – Карр улыбается и, разыгрывая вежливый интерес, качает головой, а сам выразительно смотрит на меня, будто хочет испепелить взглядом. – Так почему ты вдруг перестал навещать меня? – О, дорогая Элоиза, мне так жаль! Мне пришлось в срочном порядке уехать, ты знаешь, как это бывает! – изображаю я искреннее раскаяние, хватая её за руку и нащупывая признаки артрита. – У меня сердце разрывалось от того, что я не успел попрощаться, и каждый день я страдал, что не могу написать своим друзьям! – О, милый мой, а что же тебе мешало? – Я десять лет провел в монастыре на севере, где от зависимостей меня лечили аскезой и полной изоляцией. Отец был так жесток со мной, но, в конце концов, теперь я ему благодарен. Я растерял друзей, но обрел здоровье! – Боже, бедный мой Феликс! Уж будь уверен, меня ты точно не потерял! Джованни сочувствующе качает головой, во все глаза глядя на меня, а сам, под столом, больно щиплет меня за бедро. Пока мадам воркует с официантом, благодаря его за шампанское, он слегка склоняется ко мне и раздраженно цедит на ухо: – Ты всё мне объяснишь. После спонтанных посиделок в ресторане мадам Элоиза Дюфренн пригласила меня в своё загородное поместье. Мы условились встретиться сразу после представления. Провожая пару, я задержался около своей ложи, а потом пошёл в уборную. Я знал, что Джованни не усидит на месте, и отправится на мои поиски.   

***

Уборные в оперных театрах, обычно, просторнее, чем спальни пролетариев, и лучше освещены. Китч, аромат освежителя и искусственная позолота. Мыльные разводы на раковине. Я как раз мою руки, когда Джованни находит меня. Он взволнован, взъерошен, и комкает в руках галстук-бабочку. – Феликс! – шипит он, и на мгновение наклоняется, чтобы убедиться, что в кабинках никого нет. – Я тебя едва нашёл! Может объяснишь, что происходит?   Я не спешу, пока вытираю руки о бумажное полотенце, и при этом растерянно улыбаюсь, глядя на мужчину в отражение. – Я даже не знаю, с чего начать, Джованни. Художник разводит руками, и говорит: – По правде говоря, я тоже, потому что у меня столько вопросов… Он прислоняется к стене в попытке успокоиться и глубоко выдыхает. Толкает галстук в карман, скрещивает руки на груди и потом, с вызовом взглянув на меня в зеркале, спрашивает: – Почему ты не сказал мне, что знаком с Элоизой? Я брезгливо выбрасываю полотенце в мусорное ведро и принимаю виноватый вид, глядя на него из-под ресниц. Ни стыда, ни страха. Только легкое, почти забытое покалывание, азарт шахматиста, делающего очевидный, но красивый ход. Пока Джованни мечется в сомнениях, я позволяю себе едва заметную усмешку. Я делаю многообещающий шаг навстречу и говорю:  – Не хотел тебя расстраивать, Джованни, прости. Ты стал таким мрачным, когда рассказал мне о своих старухах, что я побоялся открыть, что знаком с одной из них. – Прошу тебя, не называй их «моими старухами», – он вымученно прикрывает глаза. – Допустим. Ты знал, что мы будем здесь? – Конечно нет! – возмущаюсь я, изображая оскорбление. – Если бы я знал, я бы не пришел! Ты понятия не имеешь, как мне неприятен этот допрос! Он успокаивающе хватает меня за плечи, но я дергаю ими, скидывая его руки. – Не обижайся, Феликс! Я просто не знаю, что и думать! – Не обвиняй меня черт знает в чем, не выслушав до конца! Давай попытаемся поговорить спокойно!  – Я не обвиняю, Феликс, и… Я постараюсь, но не обещаю спокойствие. Вздернув подбородок, я отступаю, и мы оба переводим дыхание. Кто-то проходит мимо уборной, и мы оба напрягаемся, прислушиваясь. Появление зрителя было бы некстати.    – Итак? – Элоиза сказала, вы дружили в прошлом, но это возможно, только если ты был ребенком! Если ты солгал мне о возрасте, то зачем? – Я не лгал тебе, мадам просто ошиблась, – отрезаю я холодно. – Может быть, она выживает из ума. Ты ничего такого за ней не замечал? Какой мне смысл лгать? – А зачем это ей? В конце концов, что может случиться, если он мне не поверит? Он разочаруется во мне, мы расстанемся, и он расскажет всем своим друзьям, какой я лицемер. Невелика беда, когда ты бессмертен.   – Кто я по-твоему, Джованни? – высокомерно усмехаюсь я. – Аферист с темным прошлым? Заколдованный принц? Бессмертный? Джованни смотрит на меня пронзительно – так, будто на долю секунды что-то ухватил, что-то почувствовал, но он тут же прогоняет это чувство, как абсурдное, и взгляд его становится растерянным. Существует много способов сказать правду, но, какой бы я ни выбрал, он её не услышит, либо сочтёт за красивую метафору или бред безумца. – Я не знаю... – художник вымученно стучится затылком о стену, стискивая кулаки. – Я просто не знаю, что думать! – в отчаянии он глядит на меня. – Я хочу верить тебе! Хочу доверять! С ужасом взглянув на Карра, я отступаю к дальней стене: – Ты подозреваешь меня в какой-то низости… – Нет, Феликс, я просто не понимаю! – он бросается ко мне, но я останавливаю его жестом. – Здесь нечего понимать, – потерянно проговариваю я. – Просто, наверное, стоит тебе рассказать… – Что? – волнуется он, обнимая себя за плечи.  Несколько секунд я отыгрываю глубокие сомнения, покусываю губы, а потом отворачиваюсь, будто мне стыдно.  – Обещай, что после того, что я расскажу, ты меня не бросишь! – Господи, Феликс! – Я действительно лечился от зависимости, Джованни, – потерянно проговариваю я, изображая муки стыда. – От страшной зависимости. Я был на самом дне, но не десять, а пять лет назад. Отец отправил меня в монастырь и, хотя я возненавидел его тогда, теперь я знаю, что обязан ему жизнью.  Волосы падают мне на лицо, и я затравленно поглядываю на художника, а он, ожидаемо, расчувствовался.  – Когда мадам Дюфренн ошиблась, я решил ей подыграть, чтобы спасти её. Чтобы в твоих глазах она не выглядела развалиной. Она знает, что она стара, а тут еще проблемы с памятью… Мне всё время хотелось умереть... Джованни вздрагивает. – Боже, Феликс! Ты такой… – он бросается на меня с утешительными объятиями, такими поглощающе крепкими. –  Мне так жаль! И ты боялся сказать мне, что был болен? Разве в этом есть что-то постыдное? Я закрываю глаза, спрятав лицо на его плече. Я только что сказал ему чистую правду, но он, как и все, принял её за красивую метафору. Даже немного жаль. – Прости, милый, – проговариваю я. – Просто в твоих глазах мне хочется быть безупречным.   Обожаю такие курьёзы. Время от времени они неизбежно случаются, вызывая неразбериху разной степени, но хуже всего – когда они происходят не из-за меня. Порой меня спасает лишь то, что люди не могут вообразить себе бессмертие в действительности, они могут только мечтать о нём. И поэтому Джованни верит, что мадам Дюфренн ошиблась, предпочитая, как и многие другие, не замечать невообразимой правды, что лежит на поверхности. Когда не можешь что-то объяснить, лучше не пытаться понять. Нужно просто представить себе, что этого нет, и я щедро награжу Джованни за его слепую веру. Мне нужно закрепить успех и разрядить напряжение, и поэтому мои руки благодарно скользят все ниже по стройному телу Карра и, наконец, я нежно, будто вопрошая, касаюсь его. Тело его отзывается, и он взволнованно вздыхает мне в макушку и, спрашивает:  – Ты уверен, что хочешь вот так? – Может быть, театр сегодня взорвётся, и у нас больше никак не получится, – горячо шепчу я ему на ухо, слегка лаская через брюки. – А… – он шумно сглатывает. – А если нас застанут? – Антракт уже давно закончился, – соблазняя, успокаиваю его я. –  Все давно в зале. Когда моя рука умело берется за его член, мы целуемся, и он резко толкает меня к стене. Так было бессчётное количество раз, и я изображаю страсть, чтобы не потонуть в скуке. Как тебе понравится, Джованни? Думаю, ты захочешь нежнее. Как будто я бережно потрошу свиристель. Мне кажется, когда ты смертный, имеет значение, как и с кем ты кончаешь. Ведь в момент оргазма мы как плачущие младенцы – так же искренни, самозабвенны и беззащитны. Делить момент, когда ты за себя не отвечаешь, не можешь за себя постоять и больше всего нуждаешься в безопасности, с кем попало – это, по меньшей мере, опрометчиво. Но, когда я смотрю снизу-вверх, Джованни может мне доверять. 

***

Немногим позже Карр дожидается, пока я застегну ему ширинку. Медленно облизнув губы, я поднимаюсь, и он заботливо убирает волосы с моего лица. – Давай сбежим? У него ошалелый взгляд и он, видимо, настроился на романтический лад. Возможно, я имею отношение к проекту этого здания и знаю о существовании потайных выходов на крышу, но мне хочется досмотреть представление, потому что я с самого начала коллекционирую постановки «Травиаты».   – А как же мадам Дюфренн? – прильнув к нему, лукаво улыбаюсь я, и мои руки, словно змеи, ползут по его на груди. – Она устроит переполох, когда обнаружит, что ты пропал. Я делаю вид, будто заботливо поправляю воротник его смокинга. Он бережно заправляет рыжие пряди мне за уши и нежно целует меня. Его губы уже набухли от поцелуев. Заговорщически улыбнувшись, он светит рядом ровных зубов, и говорит:    – Тогда, может, присоединишься к нам в ложе?