L'éternel ephémère

Джованни расслабился, но обаяние его стало вдруг каким-то замшелым. Мадам Дюфренн была в восторге, он стал ещё очаровательнее в ее глазах, блестевших от выпитого, и она кокетничала с ним, словно школьница, но, к сожалению, он рано ушел спать. Проходя мимо меня, он, незаметно для Элоизы, слегка коснулся моей шеи, и мы с ним переглянулись, словно нашкодившие дети.   В гостиной, при камине, мы с мадам Дюфренн засиделись допоздна. Пили шампанское и бурно обсуждали десятилетие, в которое я «отсутствовал». Я придумывал небылицы про свою «жизнь в монастыре» и специально путал события, а женщина смеялась, что я слишком пьян. В какой-то момент она, легко отсмеявшись очередной шутке, закуталась в шаль и вдруг спросила: – Милый Феликс, ты человек со свежим взглядом… Скажи, сегодня в опере тебе не показалось, что люди косо смотрят на нас с Джованни? – Ничуть, – поспешил успокоить её я, глотнув шампанского. – А что, должны? – О, добрая душа, будто ты не знаешь! Им только повод дай! – она печально выдохнула. – Джованни годится мне во внуки, я сама понимаю, что смешна, но он такой… Она смущенно, жалко улыбнулась, и опустила глаза. – Оставь, – мягко проговорил я. – Не ты первая, не ты последняя, да и когда тебя начало заботить мнение общества?  – Ты как всегда рубишь правду с плеча, – ухмыльнулась горько Элоиза и пригубила напиток. – Наверное, с возрастом я стала больше заботиться о своей репутации. – Зачем, дорогая, заботиться о том, что безвозвратно потеряно? Мадам Дюфренн рассмеялась. Отставив бокал на дизайнерский столик из дубового корня, она воодушевленно взглянула на меня:   – По правде говоря, Феликс, я собираюсь предложить Джованни переехать в поместье. – Вот как? – удивился я. Она выразительно кивнула, и вся буквально засветилась: – С тех пор, как Луи умер, а дети разъехались, я тут совсем одна. Думала продать, но потом встретила Джованни… Здесь достаточно места и для мастерской, так что ему не нужно будет постоянно ездить в город! – женщина резво схватилась за бокал, допила шампанское и со звоном отставила хрусталь. – Здорово я придумала, правда? Я медленно поворачивал бокал, просматривая шампанское на свет, наблюдая, как огонь из камина пляшет в моем напитке. Улыбнувшись ей, я сказал: – Джованни будет в восторге! Мадам Дюфренн засыпает в кресле. Я накрываю её шалью, что сползла на её костлявые колени и по широким, темным мраморным лестницам неслышно поднимаюсь наверх. Дверь в хозяйскую спальню приоткрыта, полоска света пронзает сумрак длинного коридора. Подкравшись, я подсматриваю за Джованни – он не спит и даже не готов ко сну. В расстегнутой рубашке задумчиво стоит у окна, спрятав руки в карманах брюк.     – Джованни! – шепотом зову я, и он, немного удивленный, отзывается на зов. – Феликс! – мужчина спешит ко мне, крепко берет за руку и втаскивает в комнату. – Как хорошо, что это ты! Я ждал Элоизу и готов был выброситься в окно, лишь бы не ложиться с ней сегодня! – Чем же эта ночь так особенна? – улыбаюсь я. – Тем, что ты здесь! Спать с ней, когда ты в соседней комнате – это кощунство! Мы целуемся сквозь смех. Он заточает меня в объятия, в которых почти нет страсти – только тепло и желание присвоить. Я вдруг понимаю, что у меня есть реальный шанс обернуть ситуацию в свою пользу, и ищу взгляд Джованни. Его глаза совершенно черные в малом свете вычурных бра. Соблазнительно облизнув губы, все еще сладкие от шампанского, я игриво говорю: – Раз уж так случилось, что мы с тобой в спальне Дюфренн, может быть, воплотим твою фантазию? – Что? – неверяще улыбается он. – Ты сейчас о моём сне? Я теснее прижимаюсь к нему и даю волю рукам. Я дотягиваюсь своими губами до его губ и шепчу: – Да, Джованни, о том, где мы с тобой трахаемся на её кровати. Взяв моё лицо в свои горячие руки, он жадно, иссушающе целует меня. Не прерываясь, он неуклюже разворачивается вместе со мной и вскоре, почти вслепую, мы оказываемся у кровати. Опора резко уходит из-под ног. Мне остаётся только маняще улыбаться, поощрять желание и распалять его страсть.

***

Мадам Дюфренн приходит в постель на рассвете – я слышу её медленные, усталые шаги из гостевой, где притворяюсь спящим. Вечером следующего дня она улетает в Италию, чтобы попрощаться со своей старшей сестрой – та умирает внезапно, миновав больничные койки. И, хотя её кончина не становится неожиданностью, потому что она была рекордно старой, мадам Дюфренн все равно отбывает на Аппенинский полуостров в расстроенных чувствах. Я же остаюсь в её запущенном поместье и, в течение трех ночей, когда слуги спят, её кровать – в нашем с Джованни распоряжении. Мы путаемся в шелках, и совесть наша спит. Его жадные губы миллиметр за миллиметром исследуют моё тело. Я трижды делаю ему горловой минет – с мастерством бессмертной шлюхи, с наигранными энтузиазмом первой влюбленности. В последнее утро, на рассвете, мы нежимся в теплой постели и Карр, обнимая меня, читает мне Катулла:

Пусть заходят и вновь восходят солнца, –

Помни: только лишь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется.

Дай же тысячу сто мне поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

А когда мы дойдем до многих тысяч,

Перепутаем счет, чтоб мы не знали,

Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,

Зная, сколько с тобой мы целовались.

Я слушал, как древнеримский поэт читал эти строчки впервые, и уже тогда понимал, что они переживут своего создателя. Теперь, глядя в предрассветную серость, клубящуюся за окном, слушая вдохновенное чтение художника, я мысленно отправляюсь в смутное, полузабытое прошлое, в который раз с ужасом осознавая, что вечность – моё страшное кредо. В настоящее возвращает лишь легкое прикосновение чужих губ – губ Джованни, к моему холодному лбу. – Мой отец чтил Катулла, – шепчет он мне. – Мама говорила, он читал ей его в юности, а я едва запомнил эти строчки, представляешь? Мне они так понравились, – мечтательно улыбается он. – Они будто о нас. Мужчина, нежно глядя, заботливо стирает с уголка моих губ остатки слюны и говорит:  – Феликс? – Мм? – лениво отзываюсь я. – Кажется, я люблю тебя. Я только благодарно улыбаюсь ему и, чуть приподнявшись, неуклюже целую в подбородок. Мне слишком лень ворочать уставшим языком, чтобы сказать ему что-то обнадеживающее в ответ.