L'éternel ephémère

– Самое тупое, это когда он выглядит, как пидорас, а на деле оказывается натуралом! На бескрайнем пустыре, далеко за городом, свежий ветер резвится в волосах. Травка, упрямо пробивающаяся сквозь сырую землю, сквозь мертвые остовы прошлогодних трав, в свете закатного солнца кажется лиловой. Природа прекрасна в своём безразличии. Ещё один тихий закат, нежно-розовый, робкий, как щеки смущенной юности – ещё одно мгновение красоты. Машина – красный «Жук» с треснувшим лобовым стеклом – припаркована на дороге. Алекс, по-детски счастливая, в черном дафлкоте нараспашку, пускает фейерверки. Каждый заряд она держит в руке до последнего, и выбрасывает в бездонное небо лишь за пару секунд до взрыва. Её огромные глаза горят при этом так, будто они тоже – фейерверки. Я стою рядом, грея руки в карманах короткой черной куртки, и наблюдаю, как небеса грохочут и расцвечиваются, снова и снова.        Зажигалкой Алекс небрежно поджигает целую гроздь зарядов, зажатых между пальцами левой руки. – Не боишься, что оторвет? – спрашиваю я, и затыкаю уши, потому что гроздь летит высоко в небо. – Нет! – смеясь, кричит Алекс. – Меня друг-пироман научил швыряться ими правильно! У него, правда, пары пальцев нет, но не поэтому! Из мусорного мешка, лежащего у неё в ногах, она достаёт очередной фейерверк. Я говорю: – Вернись к Генри. Он не виноват. – Он за меня не заступился! – очередной «бабах». – Ты с ним спишь? – Нет, он же старый! – возмущается девушка. – Некоторых это не останавливает, – лукаво улыбаюсь я, и первым вспоминается Джованни. – Да ни за что! Я лесбиянка! Новый «бабах» рассыпается в постепенно темнеющем небе красными искрами, затмевая редкие звезды. – Послушаешь мой новый стих? – А что, от прошлой критики уже оправилась? – Нет, просто теперь я готова рассмотреть вариант, что та вещь действительно дерьмовая. Вот только никто, кроме тебя, мне об этом не сказал, – она остервенело зашвыривает в небо заряд. – Даже мистер Стивенс!

Жизнь ушла из этих вяло

Свесившихся рук,

Не согнуть уж, как бывало,

Им упругий лук.

Он ушел для лучшей доли

В край бесснежный тот,

Где маис на тучном поле

Сам собой растет,

Где леса богаты дичью,

Реки рыб полны…

– Хватит, – резко прерываю её я. – Это Шиллер. – Угадал! Я тебя просто проверяла! – искренне хохочет она. –  Специально искала стихи в тему. Подумала, а вдруг ты просто обсираешь вообще всё? – Может быть, тебе податься в актрисы? – поправив волосы, что лезут в лицо, я снова прячу руки в карманах. – Читаешь ты вдохновенно. Поэтесса глядит на меня скептически. Было бы любопытно поучаствовать в её судьбе. – Мой приятель Ашер Ашман руководит любительским театром. Я дам тебе его контакты, если хочешь. – Не знаю, на самом деле, – сомневается Алекс, убирая волосы с лица. – Я никогда об этом не думала. Я социально неловкая, знаешь… И в школе у меня была дислексия. – Сцена раскрепощает, – пожимаю плечами я. – Среди знаменитостей много дислексиков. В конце концов, поэзия никуда не денется. – Ну, – задумчиво тянет девушка, ныряя в мешок за новым зарядом. – Я подумаю над этим.  Не считая грохота, устроенного стараниями Алекс, здесь очень тихо – нечто вроде тупика, машины крайне редки. Атмосфера почти пасторальная, воздух дышит свежей энергией молодой весны, и кажется, что этот мирный вечер создан, чтобы быть запечатленным на полотнах импрессионистов. Даже жаль немного, что ни один из них до него не дожил. – Чёрт! – раздраженно выпаливает вдруг Алекс. В одной руке она держит мешок с фейерверками, другой хаотично шарит в нем. Наконец, она выуживает из него пару шашек динамита, и мешок вырывается, призраком улетая в сумеречное поле, теряющееся в синей дымке. – Осталось только это, – разочарованно бурчит она, разглядывая шашки. – Неинтересно. Она легко выбрасывает их за спину и смотрит на меня, грустно улыбаясь: – Ну что тогда, поедем отсюда? Солнце село. Красота померкла, но я не дам магии момента пропасть даром. – Нет, – говорю я. – Я останусь, хочу прогуляться. – Ты шутишь что ли? – неверяще улыбается девушка, поправляя волосы. – До города километры пешком пёхать! Вспоминаются все те марш-броски, совершенные мною во времена разных войн, в составе разных войск. Все они сливаются в один, длинною в вечность. – Для меня это единственный способ побыть наедине собой. – Вот чудила! – смеется Алекс, закуривая. – Ты точно уверен? Ты в своём уме? Я не хочу чувствовать себя виноватой, когда тебя найдут на обочине, изнасилованным и мертвым! – Боже, ну и фантазия у тебя! – усмехаюсь я. – Просто угости меня сигаретой, и вали на все четыре стороны! – Ну, как хочешь!  Алекс быстро уезжает на своём смешном «Жуке» и уже издали весело машет мне, высунув руку в приоткрытое окно. Когда тишина вновь воцаряется, я слышу вдалеке лишь крики ночной птицы, наполненные вечной тайной. В сумерках, в сухой траве, не так-то просто найти динамитные шашки, но я не тороплюсь, даже когда поджигаю фитили от огонька сигареты. Обратный отсчёт. Сердце замирает в предвкушении. Во времена, когда дуэли были модными, я прослыл бретером. Венгерские крестьяне всадили кол мне в сердце, но, спустя время, он просто выскочил из моей груди. Я хоронил себя заживо и на французской гильотине умирал четырежды. Русские пушечные ядра проделывали во мне сквозные дыры. Со мной не единожды происходило всё, что можно и нельзя вообразить, и я снова закрываю глаза. Три, два, один. «Баб…!» И вновь – кратковременное отсутствие, непохожее ни на что, и уж тем более – на сон. Оно ни с чем не сравнимо, это ощущение вездесущего и всепоглощающего Ничто, наполненного не просто покоем – безразличием, но безразличием иного толка, возникшем не от чудовищной скуки, а от полного и тотального несуществования. Ничто живое после смерти не пропадает даром. Люди умирают хотя бы для того, чтобы освободить место для потомков. Умереть способно даже неживое – камень стачивается в пыль, пусть на это и уходят тысячелетия, звезды, так или иначе, тоже заканчивают своё существование. А что я? Вечный, безразличный наблюдатель, понявший лишь то, что результат всегда одинаков, вмешивайся ты или нет.  Пугающее блаженство, прежде чем безобразная плоть, разорванная на куски, обожжённая и всё ещё пульсирующая кровью, с невыносимой болью начнёт воскресать – эта боль сама по себе способна убить. Но мне она сигнализирует лишь о том, что я еще жив, что снова «здесь» и потерпел крах. Зуд такой, что я содрал бы кожу, которой пока нет, голыми руками, если бы к этому моменту они у меня уже были. Кости стремительно восстанавливаются и обрастают новой плотью, кровь, толкаемая ожившим сердцем, начинает весело журчать в переплетающихся сосудах. Первые вдохи всегда самые жадные и желанные, такие чистые и сладкие. То же самое, наверное, чувствуют младенцы, когда раскрываются их крошечные легкие. В самом конце мышцы покрывает нежная кожа в кровавых разводах, усыпанная бледными веснушками, отрастают волосы, появляются зрение и слух и, расправив плечи, одетый лишь в прохладный ветер и шелка ниспадающей ночи, я отправляюсь в путь.